Снежное лето

Я не двигаюсь с места ещё пару минут. Думаю ни о чём, смотрю в никуда, дышу ничем. После ухода бабушки всё словно пропало. Весь мир канул в небытие, сошёлся в одной невидимой точке, от которой просто невозможно оторвать взгляда. Моё тело — вата, неконтролируемое течение. Оно падает со скал водопадом. Играется со мной, по злому шутит. Остаётся оглушительным белым шумом, больно бьёт по перепонкам. Я не могу. Не могу так! Не мо-гу. Меня душит моя собственная любовь. То самое чувство, которое так боготворят, за которым гонятся и которого так жаждут прямо сейчас ломает меня, рвёт на кусочки, режет органы без наркоза. Без пощады. Без сожалений. — Чёрт, — срывается с губ отчаяние. Я откидываю голову, заслоняю глаза рукой. Мне до ужаса холодно, до ужаса жарко. Мне больно просто быть. Я грустно ухмыляюсь самой себе. Я снова тут, снова здесь. Я знаю это ощущение. Как оно действует, как мучает, как издевается. Помню каждую нашу с ним встречу. Этот прилив разочарования, печали и боли. Я думала, что меня уже не удивить каким-то разбитым сердцем. Но нет, ещё остались припрятанные для меня тузы в рукаве. Всё совсем по-другому. Словно кукушка забавы ради подкинула мне чужую эмоцию. И настолько гнусную, что все предыдущие разы кажутся сахарной ватой. Во мне нет обиды, нет слёз — дело вовсе не в них. Зато есть яд, вмешавшийся в кровь. Есть засохшее сердце, не желающее биться. Есть мерзкое чувство тошноты от проникшей в тело отравы. И отчаяние. Тупое отчаяние от понимания того, что меня никто не ждёт. Никому не нужны мои поиски, никому не нужна я. Ириска прекрасно справлялась и без меня. Она не ждала нашей встречи, не мечтала о знакомстве. Видео были для неё лишь ещё одним способом справиться со скукой, ничего более. Она не нуждалась во мне. Во всяком случае не так, как я нуждаюсь в ней сейчас. Я была ей не нужна — она стала для меня необходимой. Я ей не он. — О-о, вы посмотрите! Бедная Райли строит из себя жертву, которая ничего не понимает. — Что ты несёшь? — цежу сквозь зубы, чувствуя нарастающее головокружение от идущего со всех сторон звука. — Хочешь сказать, я не права? Не привлекаешь внимание своими страданиями? Страдания в кавычках, конечно. — Прекрати. — Я ведь говорила тебе: все от тебя уходят. Но ты не захотела мне верить. Что ты хочешь себя доказать? Пытаешься убедить саму себя в том, что тебе не нужны друзья, да? Столько действий напоказ, а что толку? Ты нуждаешься в людях. Всё ждёшь, когда она признается тебе в чувствах. Но ты не слышишь… — Чего? — перебиваю, почти срываясь на крик, — Чего я не слышу?! Она издевается надо мной. Жалит в сто раз больнее обычного, крутит между пальцев, как палочку от мороженого. Я для неё — алфавит. Ей не нужно пытаться меня прочесть — и без того знает наизусть. Каждую рану, каждый шрам, каждый воткнутый в спину нож. Её слова не просто режут. Они разрывают плоть острыми зубьями, прорывают ткань слой за слоем, с наслаждением упиваются моей кровью. Девушка с лёгкостью выводит меня из равновесия, с каждой новой буквой раскачивая качели всё сильнее и сильнее. Мстит за собственную обиду. И месть её страшна. В сто раз страшней её самой. — Ты не слышишь меня, — хрипит где-то рядом, растворяется в пространстве. У меня подкашиваются колени, — Я тебе уже всё давно сказала. Чего ты ещё ждёшь? Зачем тебе она? Неужели ты не чувствуешь мою любовь? Я нехотя открываю глаза. Она заставляет меня это сделать — кладёт руки на мои колени, привлекая внимание. Олеся смотрит на меня снизу вверх, властно рассевшись у меня в ногах. Строит доброе личико, хотя в глазах её плещет, рвёт и мечет ненасытная обида. Проглотит и не заметит. Опасна, даже когда стоит на коленях в моих ногах. Я чувствую, как её туман поглощает всё вокруг, пробегает пчелиным роем по позвоночнику. Постепенно в поле зрения остаётся лишь она. Леся забирает всё, перекрывает своей злобой. Оставляет меня ни с чем, чтобы я не смогла оторвать от неё испуганного взгляда. Показывает власть надо мной. Показывает, что я уже давно и полностью нахожусь в её руках. Средний палец стягивает пронзительной болью. Я морщусь, увожу всё внимание туда, где сейчас разрастается каменная лоза. В панике облизываю пересохшие губы, сглатываю сухость в горле. Каждый сантиметр меня кричит, что лучше бежать. Не важно куда, не важно откуда. Главное — подальше. Я рвано вздыхаю, заполняю лёгкие до отвала и отрицательно качаю головой. Мне некуда идти, негде скрыться. Она посадила меня на цепь. Они обе сделали из меня свою зверушку. Послушного сторожевого пса, чёртового Хатико, который будет ждать и верить. Ждать и верить. Ждать. И верить. Я самолично затянула петлю на своей шее и отдала конец Олесе. Ухмыляюсь — горделивая психопатка. Глупая горделивая психопатка. Ревную девушку, которую никогда не видела. Вижу галлюцинации, которые могу ощутить. Общаюсь с призраком, которого могу услышать. Что дальше? У этой бездны есть конец, или моё падение больше не остановить? В какой момент я стала такой? Почему? Как так вышло? Словно внутренняя ограда, которую я строила столько лет, рассыпалась. Без столба пыли, без оглушительного грохота в голове. Без всех этих спецэффектов. Просто превратилась в песок и развеялась ветром — и не было никогда. Как я могла влюбиться в незнакомку? Как я могла подпустить её так близко? — Оставь меня, — молю из последних сил, пока под кожей сгущается белый шум, — Сколько можно? Уйди уже. Отстань. Олеся смотрит сквозь меня. Не дышит, не моргает. Окончательно снимает лживую маску, показывает мне всё, что творится внутри неё. Без утайки проклинает, поливает грязью где-то в мыслях. Смакует обиду на кончике языка. На секунду кажется, что она и вправду сейчас сдастся. Что я закрою глаза, глубоко вздохну, а когда снова открою — её не будет. Исчезнет, даст наконец упасть, разодрать колени о каменистое дно. Я уже начинаю свято в это верить. Начинаю надеяться, что всё закончится здесь и сейчас.

Закрываю глаза.

Вдох.

Открываю глаза.

Выдох.

Под столом не оказывается никого. Девушка пропадает. Оставляет после себя лёгкий ветерок и холод в тех местах, где только что находились её ладони. На короткий миг сердце останавливается, не веря в происходящее. С запястий снимают кандалы, пропадает тяжесть на душе. Хочется плакать и смеяться одновременно. От радости, от горя, от печали. Я наконец-то чувствую! Во мне просыпается жизнь, появляются эмоции, чувства, мысли. Становится так легко, так хорошо! Я готова поверить в Бога, поклясться в верности Сатане. Я душу продам! Сделаю всё, только бы этот миг растянулся на вечность. Только бы это долгожданное умиротворение осталось со мной навсегда. Только бы! Только бы! Но миг проходит. А вместе с ним уходит и наваждение. Я скрючиваюсь над столом. Кричу без звука, хватаюсь за грудь, втыкаю острые ногти в кожу, чувствуя кровь на кончиках пальцев. Не могу вдохнуть. Не могу сказать ни слова. Не могу заорать. Вообще ничего не могу. И пепел… Этот дурацкий пепел снова взмыл внутри. Закружился в торнадо, забился диким воем, заплакал младенцем. Убил всё то, что только-только начало оживать. Меня накрыло тоской, жуткой ревностью. Словно все эмоции, которые я должна была испытывать на протяжении этой недели, прибыли запоздалым экспрессом. Навалились одной большой командой. Будь во мне силы, я бы точно закричала. Я бы упала на пол, взмолилась о пощаде Вселенной или судьбы — не важно чьей. Я бы попала в кадр из настоящего фильма, первоклассно сыграла роль. Но во мне нет сил даже на это. — Не бойся, я рядом. Олеся вернулась неожиданно. Подошла сзади, закружила пальцами на висках. Забралась обратно: в голову, в лёгкие, в сердце. Приказала всему замолчать. — В чём дело? Тебе больно? Как же так. Я облегчу твои муки. — она замолкла, хлопнула ресницами. Щёлк. Запястья обжог знакомый холод наручников. — Я докажу, что ты можешь мне верить. Больше я в тот вечер не услышала от неё ни слова. Она притянула меня ближе, заткнула поцелуем. Настолько агрессивным, что у меня начала рваться кожа на губах. Ворвалась в разум, забила по клавишам, перепрограммировала сознание. Отключила нечто очень важное. Ту часть меня, которая ещё могла дать ей отпор. Которая бы не позволила отдать себя на растерзание. Которая замолчала в один клик. Я безвольно отвечаю на поцелуй, притягиваю Лесю за шею. Втягиваю носом её аромат, вслушиваюсь в пьянящую пустоту. Отдаюсь своему личному дьяволу. Олеся заполняет мои лёгкие своим кислородом, не позволяет вдыхать свежий воздух. Впивается в меня с жадностью, словно борется за право владеть мной. Окончательно вытесняет остатки здравого смысла, тянет за руки, поднимая с места. Смотрит так, что я забываюсь в её желании, захлёбываюсь в тяжести внизу живота. И бабочки, те самые бабочки, про которых пишут в книгах, рвутся наружу через глотку, бьются уже где-то во рту, задевая язык крыльями. Наконец добилась своего. Я падаю на кровать. Наблюдаю — слежу за тем, как она подходит к шкафу, достаёт из него майку, возвращается обратно. Заползает на матрас на четвереньках. Смотрит без тени улыбки, без привычного задора. С какой-то не присущей ей сосредоточенностью. Я пытаюсь отползти от неё как можно дальше, утыкаюсь спиной в изголовье кровати. А Леся продолжает двигаться ко мне. Садится на ноги, хватается за низ майки, стягивает её с меня. Прохлада пробегает по открытой коже, покрывает всё тело мурашками. Я отворачиваюсь, чувствуя, как краснеют щёки. Голова пустеет, поддерживая молчание. А картинка всё ходит беспокойными волнами, пока её не становится слишком много. Она прекрасна в своём неистовстве. Она страшна в своём спокойствии. Олеся — это смесь ласкового котёнка и дикой кошки. Приятное нытье под рёбрами, завлекающая в свои лапы неизвестность. Её невозможно предугадать, её невозможно объяснить. Мне известна о ней лишь одна вещь. Одна вещь, от которой хочется хищно скалиться, выть волком. От которой хочется поддаться; остаться; отдаться. Она вся моя. Она смотрит только на меня. Думает только обо мне. Живёт только мной. Она только для меня. Леся откидывает старую майку на спинку стула. А затем откладывает и вторую. Я пытаюсь удержать подступающую к горлу панику, но едва ли могу удержаться. Тело начинает трясти, глаза — быстро-быстро моргать. Я шумно выдыхаю, когда её губы касаются моей шеи. Прикусываю губу, когда чужие пальцы до боли сжимают грудь. Сжимаю кулаки, когда зубы впиваются в ключицу. Она проводит языком по груди, опускается ниже, рисует линии на животе, талии. Упирается в линию шорт… — Не надо, — жалобно скулю я. Девушка не останавливается. Резко сдёргивает одежду, оставляя меня абсолютно голой перед ней. Не улыбается, не смеётся, не язвит. Не выглядит так, будто процесс приносит ей удовольствие. Но я чувствую, как она волнуется в глубине мнимой души. Чувствую на себе горячее дыхание, учащённый пульс в кончиках пальцев, что касаются ледяной кожи. Точно настоящий человек, она бьётся в нетерпении и желании. Волнуется, когда сгибает мою ногу в колене, когда целует внутреннюю часть бедра. Вздрагивает, когда я измученно стону от её прикосновений. Она так давно этого ждала. И ей это нравится, я уверена. Нравится смотреть, как ломается мой стержень. Я рушусь на её глазах. Лежу безвольной куклой, позволяя делать с собой всё, что вздумается. И она наслаждается моим молчаливым отказом. Движется не спеша, постепенно заполняя каждый уголок меня пьянящим туманом. Касается мягко, прижимается близко. Оставляет столько следов от поцелуев, что я начинаю задыхаться в собственном дыхании. Иногда останавливается и прикусывает кожу — требует, чтобы я расслабилась. Я чувствую, как от её рук на мне остаются невидимые синяки и ожоги. Спустя пару минут на мне не остаётся живого места. Не остаётся и маленькой точки, которой она бы не успела коснуться. Всё тело горит от фиолетовых пятен, которые смогу разглядеть только я. А она всё продолжает — целует невесомо, обдаёт дыханием, проводит линии языком. Я до боли сжимаю подушку рядом, и Олеся это замечает. Поднимается ладонью по плечу, задевает крест на предплечье, переплетает пальцы. Моё тело предательски отвечает на её действия. Подаётся ближе, расслабляется. Хочет больше. Хочет, чтобы она взяла всё, чего так желает.

«Чего ты от меня хочешь? Ты уже владеешь моим разумом. Что ещё тебе нужно?»

«Ты.»

Леся останавливается, тянет мою руку к себе. Мягко целует в средний палец — туда, где разрастается шипастая лоза. А затем заводит его между моих ног, ведя то вверх, то вниз. Я гляжу с ужасом и мольбой в её пугающую серость. Вою испуганным зверем, превращаюсь в бешеный пульс, выгибаюсь дугой. До последнего пытаюсь высвободиться из её хватки. Что угодно, только не так. Прошу, нет!.. Не надо, пожалуйста! Но жестокие глаза упрямо смотрят мне в душу, а пальцы крепко удерживают руку, заставляя продолжать. Шею стягивает каменной верёвкой. Она ползёт по мне, царапает шипами до крови. Пробирается внутрь через глотку, опускается по лёгким, сердцу, желудку. Сковывает, сжимает живот. Во мне расцветает кошмар. Меня безжалостно в нём топят. Олеся отпускает руку, немного отползает, усаживается поудобней. Заставляет меня продолжать тяжёлым взглядом, обрекая на поражение. Уголки её губ приподнимаются, когда я повинуюсь — прижимаю обе ноги к себе, сгибаюсь, закрываю глаза. Рука уже двигается сама по себе. Резко, касаясь самых чувствительных точек. Как она делала минуту назад. Дышу громко, бесстыдно. Моментами срываюсь на стоны, не в силах контролировать собственное тело. Во рту пересохло, резкие выдохи царапают горло, губы окрасились в кровавый. Но я не могу остановиться. Она смотрит, да? Она смотрит. Она смотрит. Неудачный эксперимент, вышедший из-под контроля; сорвавшийся с предохранителя пистолет. Так быстро, так скоро. Такая острая боль, которую не выковыряешь, хоть руку по локоть засунь. Она уже где-то глубоко внутри, среди руин и пепла, среди песка и небытия. Среди сотен папок в пустом офисе, подсвечиваемым красными лампами сигнализации. Мне слишком сложно понять, что это всё не один выстрел. Слишком сложно заметить сотни таких же дыр в спине — уже почти заживших, со свинцовыми шариками внутри. Палец входит внутрь в тот же момент, когда с ресниц срывается первая слеза. А за ней вторая и третья. И сотни таких же за ними. Сердце бьётся в такт собственным движениям, стоны становятся громче и чаще. Леся не вмешивается, ничего не говорит. Выводит линии по ногам, иногда целует тонкую кожу. Я захлёбываюсь в отвратительном наслаждении. Не открываю глаз — внимательно вслушиваюсь в её прикосновения. Постепенно, сама того не осознавая, влюбляюсь в её присутствие. Во мраке закрытых век всплывает образ: тёмные волосы, густые брови, пухлые губы. Толпа веснушек бежит вниз по широким плечам и заканчивается только на груди. Олеся — девушка из снов. Из самых заветных мечт и самых ужасных кошмаров. От её взгляда кровь стынет в жилах. От её голоса тело покрывается мурашками. Из-за таких, как она, начинаются войны. В неё невозможно не влюбиться. По ней невозможно не сойти с ума. Ей невозможно не подчиниться. Я открываю глаза. Сквозь пелену слёз разглядываю её наслаждение, возбуждённый взгляд. Она не стесняясь следит за моими пальцами. Дышит в такт со мной, похотливо облизывает пересохшие губы. Я вторю её действиям. Выгибаюсь и громко выдыхаю, когда чувствую чужое прикосновение внизу живота. Она ухмыляется, стоит мне задействовать второй палец, сталкивается со мной взглядом. И сердце во мне взрывается сотнями бомб одновременно.

***

Раз, два, три, четыре, пять, Вышел зайчик погулять. Вдруг охотник выбегает, Прямо в зайчика стреляет. Пиф — паф! Ой-ой-ой!

Умирает зайчик мой.

Время уже давно подошло к отметке в двенадцать ночи. Луна тускло светит в окно, пробираясь сквозь крепко сжатые пальцы. Вокруг стоит полная тишина, разрываемая только тихими всхлипами. Я вжимаюсь в стену. Зубы оглушительно щёлкают, словно меня окатили ледяной водой, тошнота до сих пор стоит в горле, а дурацкие слёзы и не думают заканчиваться. Меня бросает то в холод, то в жар, жутко трясёт. Мне противно, мерзко, паршиво. Отвратительно от самой себя. От одного только воспоминания вечера тянет блевать, но, думаю, в третий раз уже не выйдет. Олеся сидит рядом. Гладит уже почти не кровоточащую рану на ноге, иногда целует в волосы. И всё продолжает шептать одно и то же, как молитву: — Почему ты плачешь? Не плачь, моя Райли. Я же рядом. Я обещала, что не брошу тебя. Я здесь, что бы ни случилось. Я всегда буду рядом. И короткая фраза, заевшая пластинкой в голове. Три слова, которые девушка повторяет снова, и снова, и снова: Я Люблю Тебя