Снежное лето

— Всё хорошо, Райли? Уже почти полдень, а ты ещё даже не завтракала. Бабушка осторожно заглядывает в комнату. Паникует, едва не раскачивает весь дом своей тряской. Я поднимаю голову, жмурюсь от яркого света. Медленно поворачиваюсь к ней — тело отзывается бешеной трясучкой от любого движения. Дёргаю бровями, подмечая опухшее лицо и покрасневшие веки. Она рыдала. Громко, долго и мучительно. Возможно, почти также, как я. Я вжимаюсь в себя, пытаюсь сложиться бумажной фигуркой. Я не хочу, чтобы она видела меня такой. Ночь проходит без сна. Я просидела часы возле стены, утыкаясь лицом в колени, то и дело срываясь в истеричный плачь. Окончательно сломалась. Превратилась в пятно грязи на чужой подошве. Не могу вырвать из головы воспоминания о… произошедшем. Мне бы вырвать себе глаза, разорвать глотку, отрезать конечности. Покончить с собой, лишь бы воспоминания ушли в небытие. Меня охватывает ужасная слабость — сказывается ночь самобичевания. Солнце уже давно слепит в окно, а у меня всё нет никакого желания вставать и что-то делать. Перед глазами плывёт, тело до того ватное и непослушное, что кажется неживым. Я до последнего пытаюсь заснуть. Или наоборот, проснуться — лишь бы всё оказалось просто ночным кошмаром. Закрываю глаза, считаю до десяти. Сижу совсем неподвижно, почти не дышу. Но когда проходит время и веки с тяжестью разлепляются, я вижу всё одно и то же: заледеневшие ноги и серая комната, разгромленная в хлам. Повсюду валяются бинты, бельё, вата. Возле книжных полок расположилась горстка книг, сброшенных в очередном порыве злости ещё пару дней назад. Рядом с дверью до сих пор лежит бутылка, ожидающая своего часа, который, кажется, уже никогда не наступит. О каком «хорошо» может вообще идти речь? И посреди всего этого погрома, восседая на стуле, как на королевском троне, стоит она. Темноволосая девушка с пугающими до чёртиков веснушками, с серыми как дождливая ночь глазами, с едва заметной улыбкой Моны Лизы, от которой хочется сорваться в плачь вот уже в сотый раз. Олеся не отходит от меня ни на шаг. Сопровождает все бессонные часы, заботливо присматривает. То подойдёт и обнимет за плечи, то сядет обратно и будет смотреть до того пронзительно, что внутри становится щекотно. Теперь у неё есть весь доступ. Теперь она получила меня. И она с упоением пользуется новой властью. Забирается внутрь, вчитывается в каждую страницу. От неё кровь встаёт в жилах. От неё крик застревает в горле. От неё на груди остаются четыре язвы, покрывшиеся тонкой корочкой. — Я нехорошо себя чувствую, — наконец хриплю ответ, едва заставляя себя пошевелиться — дёргано распрямляю ноги, заламываю пальцы. Старушки реагирует моментально. Я и заметить на успеваю, как она уже бежит вниз за лекарствами, всё встревоженно бормоча что-то себе под нос. Внутри легко бьёт током от её безвозмездной доброты. Хочется улыбнуться, хоть уголками губ. Хоть совсем немного. Но я снова натыкаюсь глазами на женский силуэт. И всё исчезает. Голова пустеет. Лоза царапает внутренности. Я отворачиваюсь, тяжело сглатываю. Кое-как поднимаюсь с кровати, клонюсь то в одну сторону, то в другую. Ноги совсем не держат, но на Олесину попытку помочь выдаю жёсткий отказ, поднимая ладонь. Беру первые попавшиеся вещи, хромаю в ванную комнату. Иду медленно. Не от боли — от полного истощения. Путь в пару метров оказывается сродни путешествию до Луны. Я спотыкаюсь на ровном месте, продолжаю лишь за счёт стен и поручней. Останавливаюсь на долгие секунды, чтобы сморгнуть пелену перед глазами и перевести дыхание. Наконец дохожу до душевой кабинки, выкручиваю кран в сторону синей полоски. В лицо ударяет ледяной поток воды. Я трясусь от холода и слабости одновременно. Упираюсь обеими ладонями в плитку. В голове на удивление пусто. Спустя столько часов бесконечного шума я попадаю в блаженное молчание, вслушиваюсь в бьющие о керамику капли. Отчего-то вспоминаю один из стихов, некогда вызубренный от и до:

ты казалась сильной, куда сильнее, но однажды беды ломают всех, ты становишься жёстче, но не прочнее, как какой-то неправильный человек, беспокойно ночью сбиваешь простынь, а к утру тебя разбивает ночь, ты стесняешься голоса, мнений, роста… и не в силах этого превозмочь…

Провожу пальцами по мокрой коже, вжимаюсь в неё до скрипа, едва не отрывая куски. Жмурю глаза до красных пятен, когда провожу пальцами по шее. Рву губу зубами, когда касаюсь груди. Синяки по всему телу срываются в крик, сковывают железными прутьями. По ним заново проходит ощущение чужих прикосновений. Невесомых, ненастоящих. Противных, мерзких, и в то же время дурманящих разум, до одури желаемых. Вспоминаю про собственное немое согласие. Про молчаливый отказ. В ушах до сих пор звенят собственные стоны наслаждения. Я со всей дури ударяю в стену. Рука немеет от боли, срывается в бешеный пляс. Я жму её к груди, вдыхаю сладкий запах железа.

…так бывает, верно, бывает с каждым, накопилось, вылилось, разлилось, это было терпимым, но стало важным, почему-то стоящим твоих слёз…

Я не удерживаюсь. Ноги подкашиваются, и я больно стукаюсь спиной о ледяную плитку. Скатываюсь по ней вниз, опускаю голову. Волосы падают на лицо, промокают до последней нитки. Я вдыхаю влажный воздух вперемешку с брызгами. Пытаюсь надышаться всласть, но в моих лёгких проделана огромная дыра. Они не заполняются, не работают. И от повторяющегося алгоритма «вдох-выдох, вдох-выдох» лишь начинает кружиться голова. Сама виновата. Так ничему и не научилась, не запомнила где лежат эти чёртовы грабли. Снова попалась. Опять. Опять. Опять. Глупая, глупая Райли.

…что ты можешь? дома, вжимаясь в стену, плакать, закрывая ладонью рот? обратиться, как в сказке, в морскую пену не удастся, боль эта не пройдёт…

Соль смешивается с пробивным потоком, незаметно сбегает в канализацию. Я вцепляюсь кошкой в грудь — до боли сжимаю четыре кровавые точки, из которых опять вытекает краска — скрючиваюсь, насколько позволяет позвоночник. Чувствую, как острые кости пытаются разорвать кожу, болезненно ноют от упавшей температуры. Голова сама собой поднимается, подставляясь под текущий из лейки лёд. Он больно бьёт по коже, жестоко хлещет по лицу. Наверняка оставляет тёмные точки-синяки. Вот бы в нём утонуть.

…ты по-прежнему держишь потухший факел, обещая не выгореть до золы, обещая себе стать себя сильнее, пережить, переплакать, переболеть. ты хотела, чтоб тебя пожалели, но тебя никто не привык жалеть…

Выбираюсь из душа спустя пару минут. Продрогшая до синих губ, потерянная в пространстве. Встаю перед зеркалом, корчу гримасу отвращения. Передо мной не я — абсолютно разбитая девушка с тёмными кругами под глазами, неестественно бледной и тонкой кожей. Взгляд — пустая стекляшка, волосы — размокшая солома, руки — сучки. Всё тело покрылось пугающей худобой. Отовсюду лезут белёсые костяшки, под грудью появились отчётливые полосы рёбер. Неуклюже поворачиваюсь спиной, и тут же закрываю глаза. Я могу спокойно пересчитать собственный скелет, каждый позвонок. И огромная кобра на пояснице теряет своё величие, становится просто натыканной в кожу краской. Не красивой, не интересной. Абсолютно бесполезной. Я теперь неприкосновенная, смеюсь про себя. Потому что любой толчок может стать для меня последним. Захочешь — сложишь пополам, раскрошишь уставший скелет. Всё так пугающе просто. Достаточно Лишь Захотеть Я хмурюсь, едва удерживая отчаяние внутри. Разворачиваюсь, теряю равновесие. Упасть бы, и дело с концом. Никаких страданий, никаких мыслей, никаких ожогов. Так легко — позволить кануть в небытие. Но тело реагирует быстрее — ладони упираются в раковину, едва не выбивая косточки из локтей. С ресниц всё продолжают срываться слёзы. Казалось бы, ну сколько можно? А они всё бегут вниз, прокладывают дорожку на носу, срываются с кончика, разбиваются о белую керамику. И голову продолжает разрывать стих. Оглушительный. Громкий настолько, что хочется забиться сбитой птицей, закричать диким волком.

…ты казалась сильной, куда сильнее, почему же плачешь теперь навзрыд? почему всё видится невозможным, безрассудным, неправильным и пустым? то, что было легко, оказалось сложным, словно кто-то убил тебя холостым. ты хотела, чтоб тебя пожалели, никому об этом не говоря…

— Ты такая красивая. Олеся подходит сзади, прижимается. Обвивает талию железной проволокой, перекрывает кислород. Заставляет всё замолчать и пропасть. Она сдерживает мою дрожь, не позволяет окончательно лопнуть. Оставляет в подвешенном состоянии — верёвка затянута, ноги болтаются, а я всё смотрю вокруг, не понимая, когда уже можно уходить. Я даже не осмеливаюсь посмотреть на её отражение. Страх рвётся изнутри взбесившимся монстром, добавляет влаги на глаза. Горло заполняет острая сухость. — Тебе так идёт худоба, милая, — шепчет прямо в кожу, касается губами спины. Я скалюсь. Хочу скрутиться от отвращения, запротивиться. Но вместо этого откидываю голову назад, льну ближе. Обращаюсь в ничто, рассыпаюсь песком. Во мне не осталось гордости. Не осталось ничего, кроме тела, кричащего о желании почувствовать чужие прикосновения снова. И снова. И снова. Её пальцы сжимают низ живота, движутся дальше. Поцелуи перестают быть орудием для пыток — остаются приятным покалыванием на коже. Я запускаю руку в её волосы, притягиваю ближе к шее, и она повинуется, прикусывая косточку на плече. С губ срывается неконтролируемый выдох. Дёргаюсь всем телом, когда чувствую пальцы на внутренней части бедра. Нетерпеливо облизываю губы, сжимаю тёмные локоны покрепче. В дверь осторожно стучат.

…попытайся выжить ещё неделю, не боясь понурого сентября, не смотря на прошлое, ведь чем старше, тем быстрей, больнее летят года, ты себя ощущаешь такой уставшей, повторяя шёпотом: «никогда»…

— Райли, всё нормально? — слышится приглушённый голос с той стороны, и Олеся отступает. Разрывает объятия, отходит на пару шагов назад. Я хмурюсь — груз на плечах становится ещё тяжелее, придавливает к полу. Без её тепла мне снова становится холодно, — Я принесла лекарства. Выпей скорее и станет лучше. Давай, выходи. — Да, бабушка, — разочарованно выдыхаю я и надеваю одежду. Останавливаюсь на пару секунд, стоит глазу заметить знакомый фиолетовый цвет. Утыкаюсь в ткань носом, вдыхаю, точно наркотик. Сердце разрывает от лёгкого шлейфа: лайм, ваниль, орехи. Я обнимаю себя за плечи, вцепляюсь пальцами в рукава кофты, как если бы это была Веснушка. Распахиваю дверь с плохо скрываемой злобой и раздражением, едва не задеваю старушку. Ухожу в комнату, запираюсь там, пропуская мимо ушей причитания хозяйки. Как же она меня достала. Если бы она не вмешалась… Если бы она не вмешалась…

…одевайся, пожалуйста, потеплее, скоро осень, лужи на мостовой, ты же знаешь, мир тебя одолеет, если ты проиграешь себе самой.