Снежное лето

— Ну же, посмотри на меня. Плечо резко дёргается от прикосновения, и Олеся убирает руку. Всё никак не унимается. Донимает вопросами и попытками завязать разговор. Уже почти два ночи. Я не могу заснуть. Не получается. Только начинаю погружаться в сон, как перед глазами всплывает её образ. Я вижу, как она тянет ко мне руки, крадёт поцелуи, рвёт на мне одежду вместе с кожей. От всего этого становится дурно, бросает в озноб. Красивая. Прекрасная. люблюлюблюлюблюлюблю Сонливость тут же испаряется, словно и не было. Пот стекает ручьём, вся кровать вымокла и теперь отдаёт неприятным морозом по коже. Я не спала больше суток. Я уже не чувствую грань реальности. Тело — безвольная масса, но каждая мышца ощущается каменной глыбой. Вся напряжена. Органы чувств словно работают на двести процентов. Я слышу шум чайника в соседнем доме, слышу детский плачь, внимаю каждой пылинке, оседающей на коже. Вижу отдающий фиолетовым туман сквозь слипшиеся веки. Каждый час ноги сводит судорогой; каждые пол часа впадаю в паническую атаку от видений; каждые десять минут Олеся шепчет любовное проклятие в спину. И так до бесконечности. Девушка сидит на краю кровати, иногда касается то плеча, то головы, переплетает пальцы, смеётся в ухо. Ей хочется больше, хочется всего. Она и не понимает, что творит со мной. А может, именно этого и добивается? — Не игнорируй меня, Райли, — выплёвывает ледышку в спину. Я облизываю пересохшие губы, сдерживая ухмылку. Она так быстро сменяет милость на гнев и жёсткость, что меня это уже почти не пугает. Рука откидывает одеяло, чужие пальцы проводят линию по спине. В груди разливается пустота. Почти. — Перестань, — одними губами взмаливаюсь я, и девушка действительно останавливается. — Наконец-то ответила. Умолкаю, за что тут же получаю наказание — прикосновение губ к шее оказывается больнее любой пытки. На глаза наворачиваются слёзы, но так и остаются где-то там. Потому что я идиотка. Тупая, обречённая. Она играет со мной. Втыкает острые ножи, оставляет открытые раны. И бьёт в них, бьёт, бьёт. Ждёт, пока я не покроюсь сеточкой трещин, чтобы нанести последний удар. Прямо в сердце. Так ведь красивее. Чтобы было больше криков; чтобы всё окрасилось в красный; чтобы кусочки пошли ровным разломом прямо от груди. А я? А я скачу мячиком то вверх, то вниз. Летаю в рай и обратно. Не могу. Не выдерживаю резких скачков — как бы не было больно и страшно, не могу не начать наслаждаться. Поэтому ничего не говорю. Больше не кричу, не прячусь в угол. Не пытаюсь контролировать себя — бесполезно. Окончательно слетаю с катушек. Позволяю себе дикость — поворачиваюсь к девушке, ложусь на её колени, тычусь в живот. Прямо как когда болела. Вот только на этот раз у меня нет оправданий. И болею я теперь на всю голову. Идиотка. — От тебя невозможно оторвать глаз, — Олеся ведёт линию по веточке за ухом, и я стискиваю ткань её майки, — Что такое? Тебе не нравится? Её нервирует моё молчание. Злит до скрипа зубов. Она ждёт минуту, ждёт две. Выстукивает на моём плече ритм, который постепенно становится всё жёстче и быстрее. Ещё чуть-чуть, и появится синяк. Ещё немного, и на руке образуется дыра. Но даже если бы я захотела, я бы не смогла ответить. В голове радиомолчание, в горле жгучая пустыня. Это не тот день, когда я могу дать отпор. У меня нет язвительных слов для девушки. Нет просто слов. У меня вообще ничего не осталось. Я стала такой размазнёй. Постоянно плачу, постоянно без сил. Слабая, ни на что не годная. Я ненавижу себя такую. Ненавижу каждую клетку тела, что с таким трепетом принимает мнимую ласку. Ненавижу то, как я нуждаюсь в отвратных прикосновениях. Ненавижу бабушку, из-за которой всё это и началось. Ненавижу это лето. Не понимаю — почему я? Почему именно со мной должно было произойти всё это? Почему я оказалась настолько слабой? Почему так легко попалась во все ебучии ловушки? Почему? Почему? Почему? Почему? Столько почему. И ни на одно у меня нет ответа. Есть лишь Олеся. Её чёткий образ в голове, — длинные тёмные локоны; копна веснушек на лице, шее, ключицах; большие серые глаза; извечная, отработанная улыбка — её голос, тепло тела, мягкий шлейф пустоты. Она — все мои вопросы. Она же — все мои ответы. Я решаюсь поднять голову. Девушка перестаёт стучать, смотрит пару секунд прямо в глаза. И улыбается. Именно так, как и всегда. Точно копирует с картинки, контролирует каждую мышцу самостоятельно и выполняет отточенный алгоритм от и до. Убирает с моего лица непослушные волосы, проводит ногтем по губам. Я заворожённо наблюдаю за её мимикой, чувствуя, как тело постепенно расслабляется. Олеся до ужаса красивая во всём, что она делает. Она прекрасна, когда клонит голову к плечу, чтобы получше меня разглядеть; прекрасна, когда приоткрывает губы перед тем, как коснуться моей щеки; прекрасна, когда весело щурится от моих неуклюжих попыток взять её за руку. И она делает всё сама. Придерживает пальцы, невесомо целует в кольцо, что моментально сужается. Смотрит на меня, как на нечто идеальное, бесценное. Смотрит так, что волоски встают дыбом, а лоза внутри становится не настолько острой, не настолько страшной. Меня клинит, отрубает здравый смысл — да как о нём вообще может идти речь, когда разговор касается Олеси? Я захлёбываюсь в ней. Хватаюсь всеми конечностями, сжимаю пустую кожу так, что там наверняка останутся красные пятна. Точно она единственное, что спасает меня от монстров под кроватью. Леся только хмыкает на мою глупость и обнимает в ответ. Прижимает к сердцу, как мать младенца, успокаивающе гладит по спине. — Ненавижу тебя, — бурчу ей в живот, а она снова смеётся, чуть сильнее необходимого сжимая мой затылок. — Я тоже тебя люблю, Райли. Запомни это хорошенько, — я едва слышно вдыхаю от боли в шее, — Ты вся моя. Только моя. Говорит грубо, с капающим с зубов ядом. Но мне не страшно. Мне до того спокойно, что веки сами собой закрываются. Я наконец проваливаюсь в сон, вслушиваясь в колыбельную собственных стонов боли. Снова поддаюсь её напору. Не важно, что и как она говорит. Не важно, что она делает и как больно мне будет от этого. Это всё не важно. идиоткаидиоткаидиотка Потому что слова ненадёжны. Потому что прикосновения обманывают. Потому что глаза не врут. А её — клянутся мне в любви.