Снежное лето

— Какая же ты красивая, Райли, — нашёптывает девушка, посильнее вжимаясь в мою спину. В холодном здании никого нет. Мебель, стены, окна, двери — всё молчит, смущённо отводя взгляд. Стоит угнетающая тишина, разрываемая лишь тяжёлыми вздохами. Моими тяжёлыми вздохами, безрассудно выбегающими из прижатой к книжным полкам груди. Олесю не волнует, что я вот уже который день хожу как приведение. Не интересует, что я встала с кровати лишь чтобы поставить очередную книгу про психологию на место. Ей не важно, что от меня остаётся после её прикосновений. Она снова и снова подкрадывается ко мне, захватывает в крепкие объятия, заставляет быть покорной. Раз за разом чертит вокруг нас линии, складывающиеся в тугой знак бесконечности. Связывает нас временем. Оно, как известно, рвётся реже простых верёвок. Но в этом не осталось никакой необходимости. Я здесь, и я добровольно ложусь под её скальпель. Я никуда не ухожу. Не пытаюсь даже — засыпаю с примесью отвращения к себе и желанием прижаться к чужому телу ещё ближе. Засыпаю в её руках, мягко соплю прямо в шею, закидываю ногу на бедро. Понимаю, насколько это глупо, ужасно, опрометчиво. Но каждую ночь ложусь рядом, отвечаю на поцелуи, оставляю следы зубов на пальцах, чтобы заглушить стоны. Каждое утро вспоминаю об этом со слезами на глазах. Мысленно проклинаю тот день, когда вернулась в деревню. Каждое утро просыпаюсь с ненавистью к себе, с мечтами покончить со всем — с собой в том числе. А затем ловлю взглядом тёмные локоны, неопрятно рассыпавшиеся на подушке, острые скулы, лёгкие морщинки, вслушиваюсь в размеренное дыхание, в спокойный пульс. Сердце ускоряет темп, в ожидании её пробуждения, её первого хлопка ресниц. Я дожидаюсь, также как дожидаюсь её сонных поцелуев. Делаю первые шаги, рвусь сломя голову. И внутри рождается какая-то мазохистская радость, заставляющая щёки болеть от сдерживаемой улыбки. Так происходит раз за разом. Каждое новое утро. Каждый новый день. — Повернись. Я хочу видеть тебя. Пока чувства не разбиваются о чужие приказы, о грубый тон. Я разворачиваюсь и тут же вскрикиваю — Олеся забирается руками под майку. Давит кожу, что я невольно вжимаюсь в полки, едва не выбивая деревом позвонки. Она всё также нежно целует моё тело. Целует от и до, каждый сантиметр меня. Задерживается на губах подольше, проводит по ним большим пальцем и снова припадает, удерживая мою голову за подбородок. Ей нравится меня контролировать. Как играет с пультом управления. Ей нравится смотреть, как я сдерживаю дыхание, нравится стирать со рта кровавые капли. Она готова делать это сутками напролёт — пока я не свалюсь от изнеможения. Её крепкие руки вцепляются в мои бёдра, приподнимают в воздух. Я обвиваю её талию, сплетаю пальцы за шеей, удерживаясь на весу. В горле застревает жадность. Недостаточно, крутится на кончике языка. Её резкие выдохи разбиваются о мою кожу, обжигают огромные участки. У меня рябит в глазах. От желания припасть к точкам на шее крутит живот. Мерзость. Она подносит меня к столу, усаживает подальше, зарывается между ног. Я в очередной раз теряю голову от происходящего. С силой зажмуриваюсь, одной рукой тяну длинные волосы на себя, другой — закрываю лицо, давлю на глазницы. Не хочу видеть очередное своё падение. Ошибка. Очередная, сука, ошибка! Лучшая в моей жизни. Выгибаюсь до хруста в спине, с глухим стуком ударяюсь макушкой о стену. Заострённые кости больно тычутся в кожу, громко скрипят и ноют. У меня ломит всё тело. Кажется, от мышц остались лишь лёгкое воспоминание, да фотографии в телефоне. Кожа да кости, говорит бабушка и без спросу кладёт добавки. Такая красивая, шепчет Олеся. И я в который раз учтиво извиняюсь, оставляя тарелку полной. Прижимаю девушку ещё ближе, внимаю каждому движению языка. Не позволяю себе дышать, пока не чувствую себя удовлетворённой. Ноги охватывает лёгкая судорога, из лёгких вырывается последний проигрышный стон. Она поднимается ко мне, тянется за нервным поцелуем. Я ссыплюсь. Снова. Опять. Чувствую, как внутри умирает ещё одна частичка меня. Олеся держит меня за плечо, создаёт нерушимый зрительный контакт, дожидается пока восстановлю дыхание. Больше не улыбается, не искрится тем восхищённым весельем, как раньше. С того дня я ни разу не видела её безмятежной. Теперь вслед за ней плывёт не морозный туман таинственности, а бушующие морские волны, готовые сбить меня с ног в любую секунду. Она готова пресечь любой мой отказ, разорвать любую обиду. Она больше не нежна со мной, не заботлива. Только забирается под кожу, хозяйничает над телом да бросает собственнические взгляды. А я, как дура, продолжаю цепляться за нежность во взгляде, за редкие объятия. Розовые очки врезаются в кожу, срастаются с глазницами. Олеся кратко смахивает слезу с моей щеки, хмурит бровки и уходит из комнаты. Оставляет справляться с последствиями в одиночку. Ей не нравится, когда я плачу. Не видит в этом своей вины, всё спрашивает, кто меня обидел. Я отмалчиваюсь, и она закипает. Скрипит зубами, морщит лоб, сжимает кулаки до тряски в плечах. Хочет добиться от меня правды, угодной ей. Хочет услышать в ответ любое имя, кроме своего собственного. Едва сдерживается, чтобы не раскидать всё вокруг ураганом. Уходит вниз, дожидается, когда успокоюсь, и возвращается, чтобы вновь вести себя как ни в чём не бывало. И так день за днём. Раз за разом. Я осторожно сползаю на стул, открываю ноутбук. Кликаю на папку, к которой не притрагивалась последние несколько дней — Олеся вызывает панический страх даже через экрана ноутбука. Я не хочу больше видеть её лица. Не хочу ничего о ней слышать, не хочу тратить драгоценные остатки сил на поиски. В этом всём не осталось никакого смысла. Это перестало приносить удовольствие или хотя бы толику радости. Оно несёт лишь боль, тяжёлые мысли, сломанные рёбра. И всё же два последних видео крутятся в голове без перерыва, зазывают в свои лапы. Отдаются ломкой по всему телу. Не дают спать спокойно, пока нагая правда не предстанет передо мной. В этом не осталось никакого смысла. Но хоть что-то в моей жизни должно прийти к закономерному концу.

10)

И снова запись без названия, как признак надвигающейся бури. На неприятные новости намекал и вид девушки — сдвинутые к переносице брови, обветренные губы, синяки под глазами. Выглядит совсем уставшей и изнурённой, с невыносимым грузом внутри и бессонной ночью в облике. Реагирует совсем медленно, не удерживает взгляд, беспокойно крутит головой то направо, то налево. Кажется, ещё чуть-чуть, и подожмёт ноги, свернётся клубочком. Но нет, кое-как справляется. Сидит с выпрямленной осанкой, настырно возвращается к камере снова и снова. Ждёт. — «Привет,» — заговаривает едва слышно, надломленным голосом. Не хрипит, не хнычет. Просто устало шепчет. Я прибавляю громкость, облокачиваюсь на спинку и прикусываю кожу на пальце, стараясь не поддаться желанию убежать, — «Я с новостями. Наконец-то. Не знаю даже, с чего начать.» Веснушка дышит прямо в микрофон, едва собирает мысли в одну кучку. Объясняется до неприличия долго, выдавливая каждое слово как пасту из тюбика. Словно специально играет на моих нервах. Они с Олесей как будто взаправду связаны. Обе едва ли находят слова для объяснений. Испытывают моё терпение. — «В общем, я нашла своего отца,» — на выдохе выдаёт Ириска и отводит взгляд, — «Тёмка вчера принёс газету с Виктором. Заметил родимое пятно как у меня, и решил показать. Оказалось, он сменил фамилию. Женился на наследнице крупной компании по производству рома. «Rum Man Industries», или что-то такое. Так что теперь его зовут Виктор Романов. У него уже двое сыновей — одному четырнадцать, другому десять. Не думала даже, что у меня есть братья,» — грустно усмехается она, сплетая пальцы в замок перед лицом, — «Я не сказала Артёму, что это он. Не знаю, почему. Посмеялись с совпадения и разошлись. Я просто… не смогла. Не смогла сознаться, понимаешь?» Не понимаю — слушаю её в пол уха. Выпрямляюсь в струнку, отдёргиваю палец от лица, едва не оставляя кусок кожи во рту. Напрягаюсь всем телом, когда до ушей доносится скрип открывшейся двери. Не могу сосредоточиться на видео — всё внимание моментально уходит туда, к настоящей-ненастоящей Олесе, которая пролетает по комнате тенью, колышет воздух вокруг. Я с трудом сглатываю ком в горле, когда она оказывается у меня за спиной. Чувствую лопатками её взгляд, улавливаю тяжёлое дыхание на затылке. Попалась. Повисшее молчание не делает ситуации лучше. Я боюсь. Честно, искренне боюсь. Её гнева, её обиды, её наказания. Я знаю — раскалена до предела. Застыла львицей, заметившей добычу. Незаметно подбирается ближе, готовится наброситься и разорвать меня в клочья. Забирает весь кислород в комнате. Все звуки отходят на задний план, уступая место бешеному сердцебиению. Я глубоко вдыхаю, колышу остатки своей гордости пробегающим ветром, также глубоко выдыхаю. Не двигаюсь. Моргаю медленно, чтобы не издавать слишком много звуков. Осторожно кошусь на носки розовых кедов, вросших в одно место позади. А затем она уходит. Шумно заваливается на кровать, не говоря ни слова. Я на секунду закрываю глаза. Обливаюсь свалившейся лёгкостью, покрываюсь ледяной корочкой. Боязливо кошусь через плечо: Олеся отвернулась к стене, зарывшись пальцами в волосы. Дрожь в руках немного успокаивается. И с плеч точно снимают огромную штангу. — «…что теперь делать,» — сквозь пелену снова доносится голос из динамиков, — «Я не уверена, что хочу… что мне вообще это нужно. Не знаю, нужна ли ему я,» — девушка осекается, хмурится ещё сильнее, фыркает себе под нос, — «Хотя чего тут не знать? Я не нужна ему, вот и всё. Он оставил меня столько лет назад и с тех пор ни разу не удосужился проведать. И не вспоминает о какой-то там девчонке. Конечно, я ведь лишнее напоминание о его позоре из прошлого. Грязное пятно в биографии. Нежеланный ребёнок от дешёвой проститутки. И имени моего не знает ведь.» Говорит о таких вещах ровным голосом, словно её это никак не касается. Как будто совсем другой человек. Я с ужасом гляжу в экран, не понимая, как всё могло прийти к той точке, в которой мы оказались прямо сейчас? В какой момент нужно было остановиться, чтобы не влезть в это дерьмо по уши? Была ли вообще возможность не заходить так далеко? — «Я всю жизнь верила, что когда я его встречу, то пойму что-то важное. Не знаю, может, хотела понять, как быть дальше. Или хотела окончательно отпустить прошлое, чтобы начать жить,» — она бьётся в океане эмоций. Нервно, как-то роботизировано дёргает головой во все стороны. Смотрит куда угодно, только не мне в глаза, — «А сейчас… эта новость как снег на голову. У меня наконец-то появилась информация об отце, всё, что я искала, лежит прямо в руках. И теперь я не знаю, что с этим делать. Пожертвовать всем, чего я добилась здесь, ради него? Я не знаю, стоит ли оно того.» Веснушка совсем поникает. Колит в вену одну и ту же мысль, постепенно убивая саму себя сомнениями. Я чувствую сквозь экран, сквозь долгий год ожидания, как её сердце разрывается, делится на два кусочка. Она слишком привязалась к этому месту, к здешним людям. Влюбилась в их доброту, в красоту души. Совершила роковую ошибку. Я мельком гляжу на девушку позади. Олеся повернулась ко мне, дотошно рассматривает с головы до ног. Изучает, сканирует реакцию. Хочет проверить, важна ли для меня Ириска как раньше. У меня пробегают мурашки от её ревности. Внутри рождается неведомое ранее чувство: смесь страха и удовольствия от происходящего. Улыбка сама собой лезет на лицо, и я никак не могу её сдержать. Даже прекрасно зная, что могу очень сильно пожалеть об этом позже. В голове рождается мысль, которая тут же перетекает в отчётливую картинку перед глазами: Я дотрагиваюсь до её рук, переплетаю пальцы. Смотрю прямо в глаза, уверенно и бесстрашно. Она не убивает меня, не ломает и не разрушает. Смягчается в лице, мечет любовные послания из-под полуприкрытых век. Не разрушает — отстраивает заново. Собирает по камушку, складывает пазл из бесконечного количества песчинок. Не торопится и не торопит, понимает без слов. Усаживается рядом с этой грудой ничего и начинает склеивать из этого что-то. И я влюбляюсь в неё, как в первый раз. Облокачиваюсь на плечо, доверяюсь. Крепко сжимаю в руках, чтобы она больше не исчезла никогда. Справимся, сработаемся. Ещё повоюем. Ещё поживём. И она постепенно, мало-помалу заживляет раны, которые сама же и оставила. Но вот проходят секунды, а картинка так и остаётся лишь просто картинкой. Мы не сдвигаемся ни на миллиметр, остаёмся льдинами на местах. И лишь слегка поднявшиеся уголки её рта заставляют меня продолжать грезить о тёплых объятиях, мягкой коже и приятном аромате пустоты. Я возвращаюсь к Веснушке, упираюсь в плавные черты лица, пляшущие в грустном танце пятнышки. Объёмные цветные волосы прикрывают уши и щёки, на брови виднеется незаметный ранее шрамик. Тонкие лямки топика обходят широкие плечи не касаясь кожи, чуть ниже виднеются очертания крупного родимого пятна. Она молчит, едва слышно дышит. Сидит смирно с минуту, а затем неожиданно выключает запись. Вот так просто, без слов, без прощальной улыбки. Меня точно током сшибает. Что-то внутри громко щёлкает — кто-то переключает канал. В голове всплывает данное когда-то давным давно обещание. И надежда, та самая надежда вновь выбирается из дальнего ящика, забирается в голову, выжигает слова прямо в мозге:

«я уйду как только ты встретишь настоящую меня» «я уйду как только ты встретишь настоящую меня» «я уйду как только ты встретишь настоящую меня»

Я тут же вскакиваю с места. Стул валится на пол, со стола летят ручки и карандаши. Позади слышится разочарованная усмешка, но я не обращаю на неё никакого внимания. Выгребаю из тумбочки блокнот с наклейкой кота. Листаю страницы, дохожу до предпоследнего рисунка, до последнего портрета. Мужчина в пол оборота, профессиональная улыбка, хищный взгляд бизнесмена. Короткая стрижка, колкая щетина, слабо заметные точки на шее и носу. Лупа на плече. Залезаю в интернет, вбиваю имя в поиск. Виктор Романов. Не Зыков. Романов, чёрт бы его подрал! Первая фотография — прямо в яблочко. Идеальная срисовка, полностью переданные черты. Точная копия. — Найди меня, ищи ищи. Раз зажёг, то потуши, — тихо напевает Олеся, даже не пытаясь скрыть обиду и азарт в голосе. Я перестаю её слушать. Ошеломлённо встаю на колени, продолжая сравнивать зарисовку и кадр папарацци. Всё внутри переворачивается от предвкушения победы. Получится! Всё получится! У меня ещё остался шанс! Ещё есть возможность всё исправить! Уголки губ сами собой ползут вверх. Я ещё могу показать зубки! Ещё можно выйти из этого кольца. Время тоже можно разорвать. Осталось лишь одно видео. Один последний выстрел, как признак выхода на финишную прямую. Один последний шанс.