Снежное лето

Двое детей, известная компания по производству рома, красавица жена. Информации о Викторе оказывается слишком много — а ведь всего пару недель назад казалось, что в интернете нет и заметки о нём. Стоило лишь поменять фамилию, как всё разом изменилось: сотни фотографий, статей, сплетен. Не то, чтобы мне было интересно узнать, в каких сомнительных и нелегальных делах замешан мужчина, но статья о его любовных похождениях стоила потраченных минут. Оказывается, привычку ходить по проституткам не так-то просто оставить в прошлом. И всё же, в основном о нём пишут хорошее. Уж не знаю, подчищает ли кто-то для него жёлтую прессу, но по большей мере его преподносят как примерного семьянина и человека с большой буквы. Устраивал благотворительные акции, сам участвовал в мероприятиях в роли волонтёра, часто выбирается с семьёй на активный отдых — любитель тенниса. Проводит много времени с родными. На этом моменте меня едва не охватило приступом смеха. Семья, да? Знала бы пресса о его юношеских похождениях. О том, как он хладнокровно забыл о собственной дочери, оставил её гнить в детском доме Богом забытого городка, а сам свалил подальше от осуждающих взглядов. Вообще, это и напрягало меня больше всего. Столько слов о его семье и ни слова об Ириске. Если она уехала к нему, то почему об этом нет ни одной новости? Вряд ли репортёры не заметили бы пополнение в его кругу общения. Её нет в роли дочери, её нет в роли любовницы. Её просто нет. У меня остались лишь две догадки по этому поводу: либо он вышвырнул её за дверь, посчитав мошенницей, либо… …либо Леся так до него и не добралась. В первый вариант я почти не верила. Мало того, что у девушки есть неопровержимое доказательство их родства на плече, так и она не стала бы просто сидеть под дверью целый год. Если отец не принял её, то почему не вернулась? У неё не оставалось выбора, кроме как приехать обратно к бабушке и начать всё сначала. Она ведь сама так терзалась сомнениями из-за того, что не хотела оставлять созданную здесь жизнь. Она бы точно вернулась. Но тогда остаётся лишь второе. И здесь вопрос становится только больше: куда её черти дёрнули? В какие дебри занесло, что она не может ни позвонить и сказать, что всё в порядке, ни приехать навестить? У меня уже начинает раскалываться голова от этой игры в прятки. Искать хоть маломальские намёки в интернете и дальше — бессмысленная трата времени. А у меня его не осталось. Если не найду Ириску прямо сейчас, то не найду уже никогда. Олеся больше не даст мне такой возможности, я знаю. Она просто захотела посмотреть, как я буду играть в детектива. Решила проверить, на что я способна. Снова играется в попытке скрасить досуг. И как только время истечёт, как только её внутренний таймер придёт к отметке в ноль, она набросится на меня диким зверем. Заставит пожалеть о каждой секунде надежды, которой я поддалась. Не смогу сейчас — не смогу никогда. У меня не осталось вариантов, не осталось зацепок. Лишь одиннадцатая запись, которая обязана была дать ответ на вопрос. Обязана! — Что, по-твоему, ты делаешь? — раздаётся у уха, когда мышка тянется к нужному файлу. Я испуганно вздрагиваю, гляжу на неё огромными глазами. Загнанная в угол, вишу над высоким обрывом. Снизу крупные волны бьются о скалы, оглушают всплесками. Поднимаются всё выше и выше, желая поглотить меня с головой. А я держусь за последнюю тонкую нить, готовую порваться в любой момент. Последний шанс. Последняя надежда. — Ты и вправду собираешься меня оставить? Поступишь со мной также, как другие поступают с тобой? — паника подступает тошнотой к горлу, когда девушка нависает надо мной. Смотрит разбитым взглядом сверху вниз. Будто ей и вправду не всё равно, — Тебе что, совсем плевать на меня? А как же всё то, что мы прошли вместе? Всё, что нас связывает! Я с трудом сглатываю и зажмуриваюсь, собираясь с силами. Страх бьёт ключом в груди, постепенно затапливает все внутренности. Последний шанс. Последняя надежда. — Нас с тобой ничего не связывает, — чеканю слова, точно золотые монеты. Возвожу ими стену между нами, пытаюсь хоть как-то защититься от её напора. А часы в Олесе всё продолжают размеренно тикать, заставляя коленки едва заметно дрожать, — Я выполняю свою часть уговора. Будь добра ответить тем же. Поражаюсь собственной наглости. Во мне либо проснулась храбрость, либо дурость. Ведь всего сказанного достаточно, чтобы поставить на себе крест. Я точно начертила на лбу красную мишень и жду, выстрелит снайпер или нет. А перед глазами всё расплывается, взрывается алыми пятнами от томительного ожидания приговора. И сердце бьётся пуще прежнего. И лёгкие рвутся от острого кислорода. Леся ждёт пару секунд. Смотрит в глаза не то гневно, не то поражённо. Замирает на месте — высматривает во мне сомнение. Всё надеется, что я окажусь слабее, сломлюсь от её напора и сдамся. Но я не поддаюсь ни в первую секунду, ни во вторую, ни в третью. Удерживаю страх в глубине, засовываю куда подальше. Трясусь как банный лист, выстукиваю зубами похоронный марш, но до последнего стою на своём. И, впервые за всё время, Олеся уступает. Поднимается, скалится до морщин на носу, посылает колкий косой взгляд. Одним только видом отвешивает мне звонкую пощёчину, но оставляет в покое. Выходит за дверь. Когда слышится спасительный щелчок, я растекаюсь в стуле. Откидываю голову назад, позволяю конечностям забиться лихорадочным танцем. Наконец-то начинаю дышать, опускаю веки и считаю до десяти. Не остаётся никаких сил, словно всё выкачали бочками и оставили лишь малые капли на дне как символ моей ничтожности. Мне требуется время, чтобы прийти в себя и успокоить взбушевавшийся ураган внутри. Слишком больно бьётся пепел о стенки, слишком тяжелым кажется этот невидимый груз. Последний шанс. Последняя надежда.

11) Спасибо за всё.

Вот так просто. Без смайликов, без привычных волн в названии. Без чувств, без сожалений. Леся включает видео одним коротким движением, затем падает обратно вниз, спешно кидает вещи в сумку. На улице стоит страшная ночная тьма, из открытого настежь окна залетают порывы ветра, слабо колыхающие занавески. Девушка мечется из стороны в сторону, но двигается уверенно, без заминки. Осторожно кладёт что-то на стол, копошится, а после показывается в кадре с коробкой в руках. Оглядывает комнату, утыкается взглядом в кровать и заползает под неё — прячет тайник. Поднимается, впопыхах подходит к ноутбуку. — «Привет, Райли. Вероятно, это будет последнее моё видео тебе. Я всё-таки решила, что делать дальше,» — стул громко скрипит, когда Ириска садится на него. Она говорит до того тихо, что приходится увеличить громкость на максимум — не хочет разбудить хозяйку, — «Я нашла адрес Виктора. Кое-как, но нашла. Оказалось, он живёт в том же городе, что и ты. Повезло, что его не занесло к чёрту на куличиках. Знаешь,» — она грустно кривит губы, — «Если бы он был далеко, я бы осталась здесь. Если бы…» Осекается, с силой зажмуривает глаза и что-то щебечет себе под нос. Тихо-тихо, чтобы я не услышала. И в ночной тьме её шёпот кажется молитвой отчаяния. Я смотрю на неё, рассматриваю морщинки, невидимые раны и гематомы, и понимаю: Она не выбирала. Она заставила себя сделать этот выбор. — «Судьба, наверное,» — чуть погодя продолжает Леся, уткнувшись взглядом в окно, — «Я оставила письмо бабушке Инне. И тебе небольшой подарок, в благодарность за всё. Я отдаю тебе свой блокнот. Не много, но это всё, что у меня есть. Сейчас это и вправду моя самая дорогая вещь.» Она грустно усмехается, и я чувствую, как по груди снова проносится знакомое тепло от её слов. То самое чувство, из-за которого я попалась на крючок. Такое приятное, ласковое, пьянящее. Я вожу пальцем по обложке, улыбаюсь наклеенному котику и вспоминаю о том, как же хорошо всё начиналось. Все эти видео, начало расследования, возвращение Артёма в мою жизнь. Таким всё было чудным и лёгким. Немного раздражительным, но до одури увлекательным и уютным. Начало было прекрасным. Просто идеальным. Настолько, что знай я в тот момент, чем это кончится, я бы всё равно сделала то же самое. Да, из этого порочного круга невозможно было выйти. И виной тому я сама. — «Я оставила его в коробке под кроватью. Там все мои мысли, все мои переживания. В рисунках, конечно же,» — девушка неожиданно складывает руки в умоляющем жесте перед собой и склоняет голову, — «Прости, я заберу у тебя ещё один блокнотик и несколько карандашей. И рюкзак,» — по очереди показывает то одно, то другое, а затем громко вздыхает и хлопает себя по лбу, — «Чёрт, одежду тоже придётся одолжить. Прости! Просто моя кофта сейчас совсем не подойдёт под погоду. Я в ней просто не выживу! Но обещаю всё вернуть, когда…» На этих словах она заканчивает. Затыкается, прикусывает губу, вглядывается в одну точку. Пытается понять: А когда? Я хмыкаю и щёлкаю пальцами. Она уже в тот момент прекрасно понимала, что её ждёт. Что она не может заверять меня в том, что приедет обратно, и жить дальше с чистой совестью. Потому что это Олеся. Она такая — не может ничего утаить, не может солгать, глядя мне в «глаза». Не может пообещать того, в чём сама не уверена. Точно уже в тот момент чувствовала, что деревню она теперь увидит лишь в собственных воспоминаниях и нигде больше. Я быстро перелистываю её зарисовки, открываю последний кадр. Лупа, обведённая десятки раз. Толстый штрих, слои, забегающие друг на дружку. Небрежный рисунок, который сильно выделяется на фоне всех остальных, таких идеальных и безупречных. Я так и вижу, как она сидела в углу комнаты с карандашом в руках и водила им по бумаге, погружаясь в дебри всё глубже и глубже. В этих линиях можно прочитать ход её мыслей. Пройти этот тернистый путь вместе с ней. Почти что побывать рядом в тот одинокий летний вечер. Интересно, куда же делось письмо для бабушки? — «Я уже построила маршрут,» — неожиданно подскакивает с места девушка. Тянет молнию рюкзака, закидывает его на плечи, — «Уходить нужно сейчас — я не смогу уйти, если ещё хоть раз посмотрю всем в глаза. Автобусы уже не ходят, но километрах в двадцати отсюда есть ещё одна деревня или что-то вроде того. Она как раз по направлению, так что останусь там на одну ночь. Надеюсь, моих сбережений хватит, чтобы напроситься к кому-нибудь на ночлег,» — она засовывает руку в карман и звенит монетками, — «Потом автобусом доеду до города и там…» — секунда. Вдох. Выдох, — «Там что-нибудь придумаю. Спасибо тебе за всё. Я ещё обязательно вернусь — мне нужно отплатить твоей бабушке за доброту и, в конце концов, пообщаться с тобой лично! Я… Я буду скучать, Райли. Надеюсь, до скорой встречи. Люблю тебя!» Ползунок снизу останавливается, и я вскакиваю с места, не в силах удержать эмоции. Я буду скучать… Люблю тебя… Люблю тебя… Люблю тебя… Как, оказывается, легко поднять бурю, сказав всего два слова. Два коротких, но настолько желаемых слова. Два слова, и всё внутри взрывается. Два слова, и мир в очередной раз перекручивается, переворачивается и бежит то на руках, то на ногах. Два слова, и дыхание идёт пулеметной очередью. Два слова, и я срываюсь с места. Достаю коробку из-под кровати, скидываю крышку и полностью вытряхиваю содержимое на пол. Взгляд ухватывает аккуратно сложенный в четыре раза тетрадный лист. Я быстро разворачиваю его и грустно ухмыляюсь подтвердившейся догадке. На листе, в самом верху, большими буквами выведено: «Дорогая бабушка Инна…» Старушка не получила письма от Веснушки, потому что та, второпях, засунула её в коробку вместе с остальным. Это странно, но я даже рада этому. Почему? Почему я рада? Спрашиваю себя я, пока надеваю фиолетовую кофту, хватаю ключи и бегу вниз по лестнице. Почему с лица не сходит улыбка? Думаю, выбегая за дверь, едва не сбив с ног вернувшуюся бабушку. Почему так тянет вперёд?