Снежное лето

Я никогда не задумывалась над тем, что скрывает за собой слово страшно. Что может быть за его кулисами, в самой глубине. Что оно вообще значит для меня. Раньше оно казалось ничем иным, как просто набором букв. Всего одним словом среди десятка тысяч подобных в затхлых словарях. Ничем не примечательное, всплывающее в голове лишь изредка, ненавязчиво. Страшно — это остаться в комнате полной крыс. Страшно — это когда тебя предают. Страшно — это потерять любимую бабушку. Страшно — это когда на тебя кричит мама или папа. Так мне казалось раньше. Таким было моё «страшно». Но сейчас, пока я еду в сумерках, впитываю всё больше влаги, вздрагиваю от тающих снежинок и задыхаюсь от рук парня на талии, я начинаю понимать. Страшно — это когда ты больше не можешь остановиться. Страшно — это когда для тебя не существует прошлого, настоящего и будущего. Страшно — это когда в тебе не остаётся ничего, и вся твоя жизнь начинает крутиться вокруг одного единственного имени, растекающимся каменными оковами вокруг разбитого тела. Голову разрывает от сгущающихся мыслей, пока мы едем обратно. Они поступают целыми вагонами, нескончаемым экспрессом. Всё рвутся внутрь, лезут без очереди, что не получается сфокусироваться ни на одной. И среди всех них остаётся лишь одна. Одна единственная, которую не спрятать, где бы ни пытался; одна единственная, которая заставляет жмуриться, вздрагивать от наплыва мурашек: Где, мать её, Олеся? Меня разрывает не то от злобы, не то от подступающей панической атаки. Артём щебечет что-то сзади, прорывается сквозь вой мотора и плотную стену дождя. Но я его не слушаю. Даже не пытаюсь. Только часто-часто моргаю, улыбаясь в пустоту. И улыбка эта фальшивая, нервная. Больше от истерики, как вынужденное действие. Это ещё меньшее, что рвётся из меня. Мне хочется плакать, кричать на всю улицу, бить кулаками в грудь, пока там не сломаются рёбра. Пока мне, чёрт тебя дери, не откроют и не объяснятся! Потому что я так больше не могу. И не хо-чу. Больше нет и малейшего желания пытаться, что-то придумывать и искать. Я больше не хочу чувствовать искусственный ливень, не хочу дрожать от выкручивающихся костей, не хочу слышать пустой голос. Я устала! Я, блять, так устала! Почему я не могу быть просто нормальной? Не бедной маленькой слабачкой, которой так хочется, чтобы одноклассники её пожалели; не подростком-идиоткой, которая будет строить из себя невесть кого перед взрослыми дядьками; не истеричкой для окружающих и не выскочкой для родителей. Почему нельзя просто быть как все? И почему за всеми этими оболочками остаюсь лишь переломанная, перелопаченная я? Заложница стальных прутьев, с благоговением смотрящая вперёд. Не на солнце, не в будущее, не на надежду. На своего маленького личного Бога, на личного дьявола и суккуба с именем, увековеченным на подкорке:

О Л Е С Я

Олеся, которая не уходит из головы ни на секунду. Олеся, которая сидит со мной вечерами, согревает тело, смотрит тёплыми глазами. Олеся, которая с трепетом целует раны и просит быть осторожней. Ногти упираются в ладонь, и костяшки натягивают бледную кожу так, что она становится почти прозрачной. Олеся, которая снова оставила меня одну. Вот уже во второй раз испарилась, словно и не было. Ни намёка, ни слов на прощание. Вообще ни-че-го. Бросила, как надоевшую игрушку. Бросила, как и остальные. Предала. Не сдержала собственное слово. Она обещала мне. Она обещала быть рядом! А я, дура, поверила. Попалась. Снова. Снова. Снова. Так и осталась гнить в ловушке, не имея и малейшего понятия о том, что делать дальше. Как дальше жить?

Я тебя сочинил: сценарист, композитор, лжец, Записавший тебя как историю, шутку, ноты, Как своё продолжение: вместе с тобой я весь, Как своё обещание: вместе с тобой я кто-то. Я собрал из деталей, порядковых номеров Под симфонию Баха, удары клавиатуры твоё тело. Я не Адам, Пигмалион и Бог, Но тебя сочинил тёмноглазой и белокурой, Бестолковой, смеющейся, двигающей плечом, Прижимающей книгу к груди, где не бьётся сердце, Говорящей со мною о вечном и ни о чём…

— Мы такие холодные, чем же мы будем греться? — шёпотом заканчиваю я. И стихотворение, очередное вызубренное стихотворение начинает играть новыми красками. Неожиданно, в уши ударяет неприятный визг шин. Артём держит руку поверх моей, безрассудно давит на ручку тормоза. Он даже не дожидается, когда мотоцикл полностью остановится — спрыгивает, зарывается обеими руками в волосы. Не может устоять на месте, кружится, переминается с ноги на ногу. Отворачивается, не хочет даже смотреть в мою сторону. Я гляжу на него через плечо, а после вздыхаю и выключаю двигатель. Отчего-то поступок парня не вызывает во мне раздражения или злобы, пускай из-за него я едва не повторила недавнюю травму. Меня нисколько не поражает его выходка, нисколько не возмущает. Он просто мне надоел. Я слезаю с Вильяма, оставляю шлем висеть на ручке и встаю напротив Артёма. — Перестань вести себя как истеричка, — вздыхаю я и упираюсь взглядом в парня, слегка наклонив голову вперёд. Он громко фыркает и качает головой. — Истеричка? Хорошо, пускай я буду истеричкой, раз тебе так угодно. Но разве у меня нет повода для истерики? А?! — Не кричи. — Да почему я должен молчать? — он взмахивает руками прямо перед моим лицом, и я машинально делаю шаг назад, упираясь в мотоцикл. Хмурюсь — он смотрит на меня как на безумную. Нет. Как на безнадёжно больную. Как на заклятого врага: вскипает, зажигается спичкой, трясётся от напряжённых мышц. Хочет ударить, избить до полусмерти. Я надоела ему не меньше, чем он мне. — Ты творишь чёрт знает что! Ты хоть понимаешь, как выглядишь со стороны? — И как же? Артёма передёргивает, словно от электрического шока. Морщины сползают с лица, губы приоткрываются в немом шоке. Он зарывается лицом в ладони, громко вздыхает. Какое-то время просто молчит, предоставляя меня порывам ветра и дождю. Я и сама лишь терпеливо стою, глядя в одну точку на чёрном полотне. Небо сегодня необычайно пустое — за пеленой дождя виднеется одна только чёрная клякса-туча, распластавшаяся от горизонта до горизонта. Ни звёзд, ни солнца, ни луны. Даже на парня больше не падает единственный луч света, как пару часов назад. Вокруг один только холод, один мрак, одно завывание ветра и брызги воды. Я бы сказала, что вечер умиротворяющий, если бы тишина не стала моим новым триггером. Остаться без Олеси стало ещё одним синонимом слова «страшно». Чувствовать эту пустоту в голове стало до того непривычно, что я невольно задаюсь вопросом: а чем я вообще занимаюсь? Цель найти Веснушку уже и перестаёт быть целью — становится чем-то обязательным, безоговорочным. Не по своему желанию — потому что так надо. Не потому, что я хочу спасти себя нынешнюю — потому что так хочет я прошлая. Та, что сидит где-то в глубине и всё продолжает нашёптывать одну и ту же мантру вот уже который час: Последний шанс. Последняя надежда. Последний шанс. Последняя надежда. Снова и снова, безостановочным пчелиным роем. А я всё не могу понять — чего она от меня хочет? Что останется от меня, когда всё закончится? Я не проиграю. Я не выиграю. Я так и останусь осколками, которые уже не собрать и не склеить, как бы не пытался. Нет уж. Я не отпущу её. Она не уйдёт. Она обещала мне. Я заставлю её остаться. Она останется со мной. Она не уйдёт. Не посмеет. Она любит меня. Я — её. А она — моя. Вся моя. — Я уже и не надеюсь, что ты объяснишь мне хоть что-то, — подаёт голос парень. Я гляжу на него и не узнаю. Он словно постарел на несколько лет: опущенные уголки губ, уставшие глаза, отчаяние во взгляде, — Тебя как будто подменили. Ты совсем не соображаешь. Ты как будто подсела на наркотики. Его слова отзываются шебуршанием червей в костях. Я свожу лопатки, провожу пальцами по крутящимся под кожей ключицам. Наркотики? — мысленно усмехаюсь я. Я не наркоман, а Олеся не наркотик, не алкоголь. Но она — зависимость. Она — моя жизнь. Она моя. А я лишь до беспамятства влюблённый человек. Кто запретит мне любить? — Зачем ты так ищешь Олесю? Что тебе от неё нужно? — Это не твоё дело, — говорю твёрдо, уже заученной фразой. Но он смотрит с такой обидой и печалью, что душа трещит по швам. И взгляд начинает дрожать. — Это моё дело, раз это касается тебя. Серьёзно, что такого в этих видео, раз ты готова побежать к ней по первому звонку? Мир на секунду пропадает, по мышцам бежит белый шум. Пелена сходит с глаз и передо мной открывается шоссе без луж, воздух без ледяных снежинок, небо без грозовых туч. Рассеивается туман. Маленькая я, шепчущая мантру, со всей дури бьёт в колокола. — Что?.. — Вот только не надо сейчас этого отрицать! — парень хмурится, вытягивает ладонь вперёд, — Стоит ей сказать слово, как ты побежишь выполнять. Когда ты успела стать такой… ручной? — Что ты сказал? — повторяю еле слышно, глядя сквозь Артёма. Прокручиваю фразу снова и снова. И с каждым кругом механизм внутри щёлкает всё громче, сбрасывает пыль, прокручивает шестерни. Готовится заработать. — Что ты стала ручной. — Нет, — перебиваю его я и закрываю одно ухо ладонью, — До этого. — Что ты побежишь к ней по первому звонку… Да какая разница вообще? Звонок! — кричит голос внутри, — Ну конечно! Звонок! Я достаю из кармана телефон, прокручиваю контакты до тех пор, пока не дохожу до буквы «Я». Старая симка, которую оставила в деревне на всякий случай. На всякий случай. Она не ладит с технологиями, не стала бы менять. Она возьмёт трубку. Она точно ответит. Я уверена. Ноги сводит судорога, голова, как заведённая, нервным тиком дёргается к плечу. Палец замирает над экраном, не в силах коснуться набора цифр. Я с силой прикусываю губу, пялюсь в одну точку пару секунд. С каждым рывком, кажется, в шее рвётся очередной нерв. Я задерживаю дыхание не могу вздохнуть. Ещё немного сколько можно. Привыкла к остальным волнам боли, привыкну и к этой Господи, как же больно. Не страшно. Не страшно. Выжидаю пару секунд, пока ощущения не притупляются. Нет! Нет! Не надо, пожалуйста! Не забирай у меня Олесю! Оставь её мне! Оставь её!

ОНА МНЕ НУЖНА!

Собираюсь с мыслями. Стискиваю зубы. Брови сталкиваются на переносице, когда протягиваю экран Артёму. — Позвони на этот номер, — шепчу, чувствуя, как лёгкие рвутся выйти через глотку. — Зачем? — Звони и всё! Затыкаю за секунду. Не даю никаких объяснений, не жду. Выхватываю его телефон из кармана и набираю заученные цифры. Когда начинают идти гудки бросаю гаджет обратно парню и захожу в приложение на своём телефоне. Пока что это единственная зацепка, которая может мне хоть как-то помочь. Я должна выжать из неё всё, что могу. Синяя точка плавно мигает в центре не грузящейся карты. Если она не выкинула мобильник по дороге, то через пару секунд я смогу узнать её местоположение. А она не могла выкинуть его. Не могла. Это единственная нить, которая связывает её и эту ёбаную деревню. Она не могла! Не посмела бы. — Кому я вообще звоню-то? — громким шёпотом ворчит Артём, нетерпеливо топая носком ботинка. — Олесе. Парень от неожиданности давится воздухом, вжимает голову в плечи. — Кому? Ты что, серьёзно? У тебя всё это время был её номер? На кой чёрт мы тогда вообще сюда приехали? — он осекается и оттягивает руку от уха в тот же момент, когда синяя точка находит своё место на карте, — Сбросили. Серьёзно, Райли, это бессмысленно. — Едем. Я быстро запрыгиваю на мотоцикл, проворачиваю ключ. Артём едва успевает — Вильям трогается с места ровно в тот же момент, когда чужие пальцы хватаются за фиолетовую кофту. По телу бежит холод от плохого предчувствия. И я слышу, как постепенно ломается последний стержень во мне.

ОЛЕСЯ ОЛЕСЯ ОЛЕСЯ

оЛЕСЯ ОЛЕСR ОLЕсЯ ОLeSR 0jЕфA OLеЦZ ЙхФ2%

A5dFЯ W~RFg ПS\EF АЩr/*G

(/H3 15 M1Н3 SH+ И (MI43 5HE I5 /'\1NE

(\LL Mi№