Снежное лето

Я моментально спрыгнула с Вильяма, стоило нам подъехать к высокому забору. Соседский дом выглядит не доброжелательней хозяина — крыша, покрытая грязью и мхом, высоченная чёрная калитка с ушками для амбарного замка, витающие рядом вороны. Какое-то время, после падения Артёма, вся ограда была обкручена колючей проволокой, но года три назад её сняли — заставили убрать из-за детей. Я не подходила к этому месту столько лет. Избегала как могла, даже не смотрела в его сторону. У меня было плохое предчувствие, от которого хочешь не хочешь, всё равно будешь думать о дурном. В голове всегда всплывали сцены из фильмов ужасов: вычерченный кровью сигил Бафомета и сотни свеч в подвале, дама в белом балахоне в окнах по ночам, двигающиеся по собственной воле предметы. Столик для приготовления конфет с кровью убитых. Я никогда не верила собственным мыслям и глупым теориям. Лишь представляла, как однажды побеждаю дьявола, вселившегося в Николая Ивановича, и становлюсь местным героем-спасителем. А сама всё также трусливо отказывалась от конфет-подкупа и бросала в сторону старика косые взгляды, ускоряя шаг мимо «Китайской стены». Ворон садится на верхушку двери, смотрит прямо в мою душу, враждебно стучит клювом. Кар! И вот я снова здесь. Стою в паре метров от калитки, гляжу на мигающую синюю точку на экране и не могу взять себя в руки. Я перестала строить догадки ещё в самом начале — одна лучше другой, дикие до нервных тиков. До последнего надеялась, что это ошибка. Что программа выдала не тот адрес, сломалась. Но вот мы на месте, а огонёк остался всё там же. В доме моего собственного соседа. — Послушай, ты хоть на один вопрос мне ответишь? — шепчет Артём за спиной, — У тебя сегодня день без ответов или что? — GPS показывает, что Олеся… — я осекаюсь, бросаю взгляд на носки кроссовок, — …что её телефон здесь. — И что мы тут забыли? Она могла просто оставить его тут, разве нет? — Ну конечно, — встаю в пол оборота. Парень нервно водит подушечкой пальца по шраму на носу, отводит взгляд, — Не забрала его для поддержания связи, не оставила бабушке. Решила сделать подарок соседу, так? — Да какая разница, кому она оставила или не оставила телефон? Что мы сейчас с этим делать-то будем? — Спросим у Николая Ивановича, — пожимаю плечами и поворачиваюсь обратно к двери. Она скрипит на меня ржавыми петлями, гудит в ушах. Я шиплю на неё в ответ: — Уж он точно знает, откуда у него этот телефон. Парень равняется со мной, толкает в плечо. Ведёт себя грубо, до боли знакомо. И в голове ненароком всплывает едва знакомый образ. — Ты что, хочешь ворваться к нему в дом на ночь глядя? — с угрозой басит он. Плюётся словами, возмущается до пены в уголках губ. По образу и подобию. Яблоко от яблони, — Побойся Бога, Райли! Мы так только его разозлим, и он нам вообще ничего не скажет! Ты что, забыла какой у него нрав? Чего бы ты ни пыталась добиться, так у тебя ничего не получится. — Говоришь прямо как твой отец. Артём моментально замолкает. Глотает воздух, бегает глазами по полу. Я вижу как его сердце учащает ход, как майка резко подрывается в воздух от чётких ударов. Он дрожит, едва держится на ногах. На ресницах скапливаются слёзы. И он уходит. Медленно, точно герой на экране кинотеатра. Ничего не говорит на прощание, не огрызается в ответ. Уходит, уплывает за горизонт. Прямо как она. Я тянусь к ручке, но тут же останавливаюсь. Не откроет. Оглядываюсь по сторонам, обхожу забор с другой стороны. На секунду взгляд задерживается на собственном доме. Двухэтажная крепость, в которой я когда-то чувствовала себя в безопасности. Свет на кухне всё ещё горит, но дом не издаёт ни звука. Замолк, остался простым куском бетона и пластика посреди деревни. Я приподнимаю экран телефона. Пол двенадцатого. Бабушка ещё ждёт моего возвращения. Я мотаю головой и отворачиваюсь, отбрасывая ненужные мысли вместе с головной болью. Хватаюсь руками за металл, кое-как забираюсь на забор и спрыгиваю с другой стороны. Конечности тут же начинают гудеть от нагрузки, что я едва удерживаюсь на ногах. Требуется не меньше минуты, чтобы отдышаться. Ещё немного, и всё закончится. Потерпи ещё чуть-чуть, ну же!

ОL3CA I1RSR QЛГФВ

Я провожу рукой по волосам, опускаюсь к затылку, натягиваю кожу до скрипа. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Соберись, тряпка! Я поднимаю голову, позволяю глазам привыкнуть к полумраку. Передо мной открывается вид на столь обожаемый хозяином огород. Старик охраняет его с вилами — даже табличка «Буду бить!» стоит прямо по центру. На деле это и не огород вовсе — смердящий гнилью огородик, не более. Вонь стоит до того отвратная, что хочется развернуться и полезть обратно за забор. То ли Николай Иванович не убирает за призрачной собакой, то ли сам постепенно разлагается и разносит смрад по дому. Я задерживаю дыхание. Прохожу мимо таблички, провожу пальцем по новенькой собачьей будке, иду вперёд вдоль стены. Сосед ещё не спит. В окнах продолжает играться свет, и я осторожно заглядываю внутрь. Первая комната оказывается густо заставленным залом: стены из тёмного дерева, большой коричневый ковёр, старые шкафы и буфет со стеклянными дверцами, на которых уместились различные статуэтки и медали. Справа, рядом со входом на кухню, расположился камин, в котором ещё хрустели свежие дрова. Недавно разжёг, значит. Где же ты сам? Я прохожу дальше. В небольшой кухне также никого не оказалось — только пачка бумажек на столе и огромная куча немытой посуды. Иду мимо входной двери к следующему окну. Вороны кружат прямо над моей головой, громко кричат. Выдают с потрохами. — Дрянные птицы! — доносится изнутри. Я замираю каменной статуей. Слышится скрип стула, шарканье тапок. Что-то гулко падает на пол, и вслед летит благой мат. Старик болезненно кашляет, скрипит всем телом. Я заглядываю в окно через плечо, мельком рассматриваю ещё одно помещение. Мужчина сидит на коленях посередине кабинета и складывает упавшую одежду. В дальнем углу, в тени, расположилась продавленная тахта, над которой висят свежие веточки. Наверное, пытается перебить вонь в доме. Чуть поодаль уместился квадратный столик, а над ним — широкие полки с поваленными книгами и инструментами. Комната выглядит так, словно по ней недавно пронёсся смерч. Всюду разбросаны вещи, кровать завалена всяким хламом, лампа на столе держится с Божьей силой — и действительно, стоит Пизанской башней, оперевшись на огромную икону. И среди всего этого хаоса мой взор цепляется лишь за один маленький прямоугольник на углу стола. Тот самый чехол с флагом Америки и крупными буквами «NY»; та самая трещина на экране; тот же звук уведомлений. На дисплее высвечивается номер, и до меня доносится знакомая мелодия: отрывок некогда любимой Bohemian Rhapsody. Сердце на секунду сжимается не то от нахлынувших воспоминаний, не то от подтверждения. Ведь если это действительно мой телефон, то… Старик, чертыхнувшись, рвётся к столу и бешено бьёт по кнопке отбоя. Словно за мгновение слетает с катушек, без разбору тычет по экрану. Мелодия умолкает. Николай Иванович всё стоит на месте, пялится на телефон. В итоге срывается: матерится, бросает его. Я скрываюсь, прижимаюсь к стене и в этот же момент чувствую толчок под рёбрами. Такой, что там наверняка позже появится синее пятно. Изо рта так и рвётся крик, и я до последнего сдерживаю его, прикусив губу до металлического привкуса на кончике языка. — Кто там? — хрипит, почти рвёт глотку сосед. Я зажмуриваюсь, пытаюсь срастись со стеной. Нужно бежать или готовиться давать отпор, но не выходит и пальцем пошевелить. Всё тело парализовало, и мне остаётся лишь надеяться, что старикашка сменит гнев на милость. Надеяться, что случится чудо. Окно неожиданно распахивается. На всё уходит не больше секунды: чужие пальцы хватаются за кофту, тянут ближе к себе. Я сталкиваюсь с Николаем Ивановичем лицом к лицу. Настолько близко, что могу пересчитать каждую трещинку на его лице, каждое тёмное пятнышко, каждый волосок в ноздрях. Его глаза лезут из-под висящих мешков-век, смотрят на меня с яростью, на носу образовались несколько складок от оскала. Так близко, что я чувствую запах плесени, доносящийся из его рта. — Дрянная девчонка! — кричит, скрипит жёлтыми зубами, которые того и гляди развалятся-раскрошатся, — Ты как сюда пролезла? Украсть что-то хотела? Сука такая. Отвечай! Отвечай, говорю! — Откуда… — хриплю я, пытаясь отстраниться как можно сильнее, но крепкая хватка никак не ослабевает. В ушах отдаётся треск ткани, — Откуда у вас этот телефон? Сосед отшатывается, как будто увидел саму смерть с косой. Стоило ему отпустить меня, как мы оба повалились: он назад в кабинет, я — в грязь и кусты. Ещё бы чуть-чуть, и стукнулась головой о железную ограду, но меня вовремя подхватили. Артём помог мне встать на ноги и, не бросив и взгляда в мою сторону, ринулся лезть в окно. Я слышала, как они кричат, но плохо разбирала слова. Всё сложилась в сплошной монотон, в котором ничего не разглядеть и не расслышать. Пара секунд на одышку, и я лезу внутрь вслед за парнем. Он склонился над стариком, упёршись в колени ладонями, и всё продолжал с ним не то спорить и ругаться, не то допрашивать. Я оставила их и пошла дальше, прямиком в зал. Времени мало. Ищи. Ищи! Прошлась по всем шкафам и полкам, вытащила всю одежду, проверила каждый угол. Руки судорожно сбрасывали на пол военную форму, глаза бегали по золотым медалям. «За отвагу», «За боевые заслуги», «Первое место в турнире», золотой кубок за спортивные достижения. Ничего особенного. Ничего, что могло бы помочь. Снова. Опять. Тупик. Тупик. Тупик. Тупик. В глазах начала прыгать темнота, голова закружилась. Усталость накатила без предупреждения. Я кое-как поймала стену рукой и уткнулась в неё лбом. Тошнота постепенно подходит к горлу. Мне плохо от здешней вони, от голоса Артёма за дверью, от треска камина. И в сердце с каждым ударом втыкают всё новую и новую иглу, словно оно резонирует с каркающими воронами за окном. Парень подходит ко мне до того тихо, что я невольно дёргаюсь, когда чувствую его ладонь на своём плече. Вид у него — прямое описание того, как я чувствую себя прямо сейчас. Совсем поник, точно его соплями размазали по стенке. И я понимаю — разговор ничего не дал. Скрип зубов отзывается эхом по телу. — Потерял сознание. Видимо, незваные гости — слишком большой стресс для него, — попытался отшутиться он и понуро хмыкнул, — Он так ничего и не сказал. — Вообще ничего? — в ответ последовал отрицательный кивок. Во рту что-то трескает и на язык падает небольшой костный кусочек. Я со всей дури ударила по стене, что весь дом, казалось, пошатнулся, — Чёрт! Где ты, Олеся? Перестань. Хватит! Хватит со мной играть. Пора возвращаться. Ты не можешь от меня уйти. Ты моя! Ты вся моя! — …ли! Райли! Эй, успокойся! Толчок. Падение. Я прихожу в себя лишь после того, как Артём начинает яростно материть меня, сидя на полу. Руки неестественно дрожат. Я кручу их перед собой, разглядываю, словно чужие. Кожа порвалась в нескольких местах, костяшки зудят, по пальцам струится закат. Стена рядом оказывается вся в кровоподтёках. Я прикрываю рот рукой, тяну пальцами челюсть. Оглядываюсь. Что-то. Что угодно! Натыкаюсь на прорезь в ковре. Ровный квадратик прямо по центру, что его едва ли выйдет разглядеть. Я тут же подлетаю к нему, падаю на колени, отрываю ткань. Под ней оказывается деревянный люк с дыркой для пальца вместо ручки. Открыв его, я тут же погружаюсь в холод и мрак подземного помещения. По телу бегут мурашки. Подвал. Прямо как в моих детских страхах. Артём даже не пытается меня остановить, когда я начинаю спускаться. Деревянная лесенка громко скрипит, с каждым шагом становится всё темнее и темнее. Опустившись в самый низ, я включаю фонарик и оглядываюсь. Жуки тут же летят подальше от света, крысы под ногами разбегаются кто куда. Я и бровью не веду — смотрю дальше. Подвал оказывается небольшим, метров пять с каждой стороны. Вдоль стен расположились шкафы с коробками, банками и прочим хламом, который не уместился в доме. Я прохожу дальше, шлёпаю по тонкому слою воды на полу. В воздухе витает столб пыли, пахнет холодом и сыростью. Стоит провести пальцем по одной из полок, как на коже тут же оседает щедрый слой грязи. Нос неприятно щекочет, и по комнате эхом отдаётся чих. К усталости тут же прибавляется головная боль и мороз. Кажется, словно у меня неожиданно появилась клаустрофобия: измазанные невесть чем бетонные стены давят со всех сторон, вода под ногами пробирается сквозь ткань кроссовок, леденит пальцы. Кости снова ломит не то от резкого спада температуры, не то от оживившихся внутри червей. Конечно, им здесь нравится. Я прохожу все полки по очереди и останавливаюсь возле дальней. Небольшая чистая полоска так и говорит, что недавно эту коробку доставали. Подсветив содержимое фонариком, я теряю дар речи. Всё падает и пропадает. На ресницах скапливается капля крови. Мир замирает. Всего мгновение, и я уже вылезаю из подвала. Бегу вон из дома, прямиком в сад. Останавливаюсь по центру, смотрю по сторонам. Кар! Кар! Кар! Вороны летят прямо на меня, дёргают за волосы. Один врезается прямо в грудь, цепляется коготками за кофту и щёлкает клювом, словно пытается прогрызть дыру к сердцу. Щёлк! Я громко вскрикиваю, отбрасываю птицу в сторону, падаю на колени. Пытаюсь закрыть голову руками, а они всё продолжают раздирать меня, больно кусают руки, шею. — Райли! Артём выбегает ко мне, садится на колени рядом, кладёт руку на спину. Вороны тут же разлетаются. — Что с тобой? Что происходит, Райли?! Уже привычный бас превращается в детский визг, на кожу падает чужая слеза. — Портфель, — дрожащим голосом выдыхаю я, — Там её портфель. Она никуда не уехала. Она где-то здесь. Она тут. Она здесь. Она не уехала. Парень уже не слушает мою заевшую пластинку. Вскакивает на ноги, мечется из стороны в сторону. Злобно рычит, стучит кулаком по лбу. Срывается. Со всей дури пинает деревья, табличку в центре, переворачивает будку, топчет овощи. Кричит что есть мочи, замахивается на меня. Хочет пнуть, забросить футбольным мячиком в неведомые дали. Останавливается в последнюю секунду, и по животу проносится ветерок. Я ловлю его взгляд. Испуганный самим собой, разъярённый, неконтролируемый. Действительно, прямо как отец. И тут запах гнили ударяет в нос с удвоенной силой. Я отползаю к дому, выплёвываю желчь вместе с сотней игл прямо под руки. Каменная лоза забирается глубже, рвёт ткани, сжимает органы до маленькой точки. Подбирается к самому сердцу, втыкает в него шипы. Становится тяжело дышать, а в голову навязчивой мыслью ударяет одно и то же: Беги! — О нет… — слышится плачь Артёма позади, — Нет! Нет! Он бьёт руками по земле, срывается на животный вопль. Я пытаюсь подняться на ноги, но в итоге не удерживаюсь и секунды — с шипением падаю обратно на колени. Горло дерёт адское пламя, желудок крутит во все стороны, кости стали совсем мягкими, неспособными удержать собственный вес. Я встаю на четвереньки, ползу к парню. Шаг, второй. Отбрасываю табличку в сторону, оставляю деревянный кусок в ладони — на память. Продолжаю ползти. И с каждым сантиметром запах становится всё более и более чётким, более мерзким и страшным. Артём выкопал яму на том месте, где до этого стояла будка. И в земле, прямо возле поверхности, виднеются пальцы, мирно лежащие на животе. Вернее то, что от этого всего осталось: зелёная кожа, выглядывающее наружу иссохшее ребро и десятки дырок, из которых вылезают то жуки, то черви. Они грызут труп с превеликим наслаждением. И прямо у меня на глазах сквозь зелёную плёнку вылезает ещё одно насекомое. Крутит усиками, оглядывается, возвращается обратно к трапезе. И кажется, что сквозь дыры я могу разглядеть каждый мёртвый орган, весь остановившийся организм. Тело тут же охватывает дрожь. На плечо садится ворон. Впивается когтями в кожу, ластится, водит клювом по щеке. Что-то внутри громко хрустит, запускает механизм. И спустя секунду ломается. Падают вниз детали, шестерёнки и поршни. С грохотом врезаются в дно, пробивают его и летят дальше. Я склоняюсь над трупом, падаю рядом с ним, сворачиваюсь клубочком. Кричу в агонии. А во мраке вокруг всё мечутся страшные тени воронов, слетевшиеся на сладкий запах.