Снежное лето

Яростный крик, волчий вой. Это лучшее описание того, что происходило в тот момент. Никаких слёз, никаких эмоций. Вообще ничего, кроме разлетающегося по всей деревне вопля — то моего, то Артёма. Так было легче. Так оставалось хоть что-то. Поэтому я продолжала драть глотку, пока лёгкие не начали разрываться; пока лезущий в рот и нос песок не встрял плотной заслонкой. Пока в голове не возник вопрос: а зачем? Я закашлялась от нехватки кислорода, и меня тут же вывернуло наизнанку. В желудке образовалась чёрная дыра. Мне не больно, не страшно, но тело трясёт. Всё, что удаётся — опереться на руки, чтобы отодвинуться чуть подальше от отвратительной вони. Я не осмеливаюсь смотреть в сторону трупа, не хочу смотреть на Артёма — парень бьётся в конвульсиях и дышит до того громко, что перебивает хрипом воронов. Взгляд упирается в перевёрнутую собачью будку. Сквозь темноту мне удаётся разглядеть металлическую табличку внутри. Аккуратная, прикрученная двумя болтиками к дощечке. С блестящей надписью: «Мне жаль» Я тихо усмехаюсь от презрения, глотаю сопли и слюни. Жаль? Это всё, что он мог сказать? Единственное, что он смог посвятить убитой им девушке? Как неказисто. Старик совсем тронулся умом. Не нагляделся смертей на войне? Что она вообще ему сделала? Чем не угодила? Слишком короткая юбка? Слишком много спрашивала? Слишком? Слишком? Слишком? Чёрт с ним. Дальше не моя забота. — Вызывай полицию, — Артём вздрагивает от моего шёпота, ударяется затылком о стоящее позади дерево, — Нам некогда разбираться. Уходим. — К-куда? Его шок не столько слышится в надломленном голосе, сколько ощущается на коже. Я оглядываюсь назад. Смотрю сначала на парня, а затем на появляющиеся вдалеке огоньки света. До ушей доносятся незнакомые голоса. Кто кричал? Откуда? Девушка и парень? А где Артём? Где Райли? Я хмурюсь. Пытаюсь подняться на ноги, но не получается — падаю обратно, почти врезаюсь лицом в гнилое тело. Говорю тихо, чтобы зеваки не услышали: — Нужно торопиться! Помоги мне — я не могу встать. Если нас сейчас здесь поймают, то ещё долго не отпустят. У нас нет времени! — Куда ты собралась, Райли? Что ещё у тебя на уме, чёрт тебя дери?! — О чём ты вообще? Нам нужно найти Олесю! Артём и пальцем не шевелит. Только сильнее бледнеет, словно на глазах впадает в кому. Я зло фыркаю на него и повторяю попытку подняться. Пытаюсь снова и снова. Хруст! И падаю в последний раз. Вою сквозь зубы, плююсь кровью, хватаюсь за ноющее плечо. Пальцы утыкаются во что-то твёрдое, вымокают в вязкой жидкости. Правую руку становится мучительно даже просто чувствовать. В неё воткнули сотни раскалённых гвоздей. Я трусь лицом о землю, поворачиваюсь. Кость вылетела из сустава, прошла насквозь. Из плеча полезли черви, огромные тараканы. Они падают на землю, смешиваются с насекомыми из трупа. Проели меня насквозь, прогрызли суставы. Я упираюсь ладонью в кость, пытаюсь поставить её на место. Рву руку ещё больше, проделываю новую дыру внутри, из которой тут же брызжет кровь. И, наконец, сдаюсь. Смотрю вперёд, куда-то сквозь забор, в ничто. Мне ведь даже не так больно. Ни от раны, ни от ворона, что в наглую садится на голову и клюёт мясо, выдирает сухожилия на живую. Мне обидно. До ужаса, до желания разбить тут всё к чёртовой матери. Будь во мне хоть немного сил идти дальше, я бы потратила их на это. Как мне теперь её найти? Что мне делать дальше? Где моя Олеся? Со стороны доносятся неспешные шаги. Первый, второй. Человек приближается ко мне, встаёт прямо напротив. Я упираюсь взглядом в носы его грозных берц, из которых вылезают штаны армейской раскраски. И тут сердце замирает. Я не вижу — я чувствую. Я знаю. — Райли? Я пытаюсь подняться, совершенно забыв про плечо. Олеся подхватывает меня, переворачивает на спину. Садится на колени рядом, держит за голову. Я хватаюсь рукой за неё, пачкаю белый топ в крови. Не могу отвести взгляд, словно вижу в первый раз. Ловлю себя на мысли, что она невероятно красивая: отросшие до ключиц волосы окрашены в малиновый, с щёк смыло пару-тройку пятнышек, серые глаза смотрят прямо в душу. Из-за таких, как она, развязывают войны. Из-за таких, как она, едут на край света. Ради таких, как она, сходят с ума. — Что происходит? Что вы здесь забыли? Она кладёт руку мне на щёку, стирает слёзы большим пальцем. Я не сдерживаюсь — поворачиваю голову, целую в раскрытую ладонь. Она выдыхает, и в этом полувыдохе-полусмешке я слышу жизнь. Настоящую. Тёплую. Прекрасную. Идеальную. Я рвусь к ней. Падаю в объятия, прижимаюсь к груди. По щекам текут молчаливые слёзы и тут же впитываются в светлую ткань. Она пахнет пустотой. Такой, что голова начинает кружиться. Такой, под лёгкий шлейф которой я засыпала последние несколько дней-недель. Месяцев? Я впиваюсь в неё ногтями, цепляюсь обеими руками. Шиплю от жжения, борюсь с желанием оторвать правую руку к чертям, но не отпускаю. Не смею отодвинуться ни на миллиметр. Мне больно. Но болит недостаточно сильно. И никогда не будет. — Ну чего ты? — спрашивает полушёпотом, мягко гладит по голове, кривит губы от одного взгляда на моё плечо. Но держится, продолжает улыбаться и смотреть так, что всё остальное отходит на задний план, — Всё же хорошо. Я здесь, я вернулась. Что такое? Моя Олеся. Мне не достаточно. Не достаточно. Я хочу ещё. Мне нужно больше. Мне нужна она. Моя Олеся. Я тянусь к ней, касаюсь дрожащими губами. Она не отвечает, морщится от неожиданности. — Что ты делаешь? — Я люблю тебя, — выговариваю на одном дыхании и прижимаюсь ещё сильнее. Сердце колотится подбитой птицей. Но я всё также глуха, — Я люблю тебя. Леся молча прижимает меня ближе, целует в волосы. Я чувствую её улыбку сквозь короткое прикосновение. До боли знакомая, желанная, долгожданная улыбка. Та, что застыла в моём сознании, выжглась в подсознании на веки вечные. Я так о ней мечтала. Я так её ждала. Моя Олеся. — Что? Я смотрю на парня из-под полуприкрытых век. Артём встал в нескольких метрах от нас. Вяло тянет руку, словно ещё не решил, нужно ли мне помогать или нет. В глазах его бегают дьяволы. Злые, перепуганные дьяволы, что так просятся разорвать меня на мелкие кусочки. Олеся смотрит на него через плечо. И я вспоминаю всё. Моментально напрягаюсь, злобно щетинюсь и скалюсь. Ползу вперёд, сажусь между ним и девушкой. Закрываю её собой. Ты её не заберёшь. Не посмеешь. Она моя. Моя Олеся. Только моя.

ОЛtjЯ оRЕСя RLеЛЯ

ЛЕСЯ ЛЕСЯ ЛЕСЯ ЛЕСЯ

— С кем… с кем ты разговариваешь, Райли? — Пошёл вон, — я завожу руку за спину. Скапливаю яд на кончиках пальцев. Готовлюсь вцепиться ему в шею, разорвать глотку. Пусть только попробует приблизиться к ней. Пусть только попробует. — С кем ты разговариваешь, Райли? Он делает шаг — я наотмашь взмахиваю рукой. Артём едва успевает отпрыгнуть назад — кончик ножа задевает ладонь. На землю падает первая кровь. — Не смей даже смотреть на неё. Собственный голос кажется чужим. Он булькает, неестественно кряхтит. Слова и вовсе складываются в сплошное шипение. Где-то позади, в глубине сознания, слышится змеиная трещотка. — Отвечай мне, блять! — рявкает парень, и я вздрагиваю, — С кем ты, сука, разговариваешь, Райли?! Он падает на колени, ползёт в мою сторону. Я вытягиваю нож, приставляю к чужому горлу. На металл скатываются ещё тёплые слёзы Артёма. Ещё немного, и они превратятся в море или океан. Их много. Им нет конца и края. Но взгляд жесток и твёрд. Взгляд не боится, не сожалеет. Взгляд требует и ненавидит. Я не позволю. Ты её не заберёшь. — Оставь его, Райли, — Олеся прижимается со спины, кладёт голову на плечо. Вот только её прикосновения лёгкие, невесомые. Захочу — не удержит. Я усмехаюсь. И не пытается. — Кого ты тут, блять, видишь, Райли? Кто это? — Артём, достаточно! Не слушай его, Райли, он пытается тебя запутать, — я снова слышу это. Снова эта нота, снова манипуляции. Смешно. Я снова попадаю в ловушку. Я не против, — Не говори ему ничего. Не надо. Сейчас не до ссор — нужно разобраться с твоим плечом. Она поднимает меня на ноги, тянет вперёд. Я не сдвигаюсь с места. Всё стою, направив остриё лезвия на лучшего друга. Смотрю на него сверху вниз, разглядываю каждый сантиметр лица. Вижу маленького мальчика, с которым бегала в детстве. Бедного, перепуганного. Он проиграл. Но победы я не чувствую. Ворон садится на плечо, кричит в ухо, трапезничает моей плотью. Рука замахивается. Артём падает на землю, хватается за щёку. Секундная слабость. Без крика, без стонов, без единого вздоха. Лишь на секунду позволяет себе разорвать зрительный контакт, а затем снова поворачивается ко мне. От уголка губ тянется тонкая полоска, которая уже начала кровить. Я клоню голову рассматриваю её. Я слышу, как проступают капли, как кричит его кожа. Как внутри него всё рушится, рассыпается песком, сгорает дотла. Его душа. Его вера. Его любовь. — Не смей подходить к ней, — Олеся тянет за больную руку, и веко начинает дёргаться в нервном тике, — Она моя. Не вздумай даже. Девушка ведёт меня к воротам. А я всё смотрю на парня, запоминая момент. Запоминая, как надежда вытекает из его взгляда с каждым моим шагом.

***

— Почему ты вернулась? — наконец подаю голос, когда Олеся заканчивает перевязывать моё плечо. Она увела меня оттуда. Пробежала сквозь толпу соседей, не позволила задержаться рядом с бабушкой, у которой прихватило сердце. Заперлась со мной в комнате и неожиданно обратилась настоящим врачом: чудом вправила кость — мои крики, наверное, было слышно по всей деревне — обработала рану, поставила шину. Абсолютно невозмутимая — сколько бы не стучали в дверь, сколько бы не рвались внутрь, она и глазом не моргнула. Такая красивая. — Ты мне не рада? — спрашивает она, закрывая аптечку, и игриво заглядывает мне в глаза. — Рада, — только и могу прохрипеть я. Сознание окончательно отключается. Момент идёт обрывками. Всего секунда — и вот Олеся укладывает меня в кровать. Ещё одна — и я уже лежу на её груди, вслушиваюсь в биение сердца и размеренные вдохи-выдохи. Никто больше не рвётся внутрь, из дома пропадают перепуганные голоса. Остаются лишь тишина, спокойствие, и умиротворение. — Тебе нужно поспать, Райли. Я несогласно качаю головой, скрючиваюсь рядом с ней, хватаю за руку. — Нет! Я не хочу! Ты уйдёшь. У меня нет времени! Нет… — Тише-тише, — шепчет она, прижимая ближе, — Я никуда не уйду, тебе некуда торопиться. Я не оставлю тебя. Засыпай, не бойся. У нас ещё куча времени. — Сколько? Вопрос до того детский и наивный, что Олеся бесстыдно смеётся в ответ. Ей всё равно, что я рву её кожу, что пытаюсь стянуть своим телом, точно верёвками. Ей это не важно. Она уже давно захватила меня в свои сети. Заклеймила каменной лозой. Завязала в знак бесконечности. — Столько, сколько пожелаешь, — сквозь слёзы смеха отвечает она, ползёт рукой сначала по ключицам, затем по оголённой груди, замирает на талии, — Я не оставлю тебя. Отныне я всегда буду рядом. Внутреннюю меня тут же обдаёт холодом от слов, вызубренных из ночных кошмаров. Я улыбаюсь ей в грудь, оставляю ладонь на тёплой шее. — С восемнадцатилетием тебя, красавица.

Сопротивляться

уже

поздно