Красивая Женя

Не было на свете человека несчастнее Лёвки. Каждый шаг до дома отзывался болью в сердце, рюкзак наливался свинцом и притягивал к земле — вот-вот с хрустом переломит бедного Лёвку пополам! Преданный, оплёванный, растоптанный, Лёвка наконец занырнул в подъезд, поднялся на третий этаж, выудил из-за шиворота ключ на потрёпанной верёвочке и отпер коричневую дерматиновую дверь. Гера был дома: сидел на табуретке в кухне, одетый в одни семейники, и старательно паял что-то, сдвинув очки на лоб. Лёвка осторожно перешагнул через расстеленные на полу газеты, посмотрел на Геру, на недопаянную штуковину — кажется, какая-то деталька из старого телевизора — и нерешительно закусил губу. — Привет, — сказал Гера, почти буквально уткнувшись носом в детальку. Лёвка подошёл к окну и потрогал торчащую из майонезной баночки луковицу. — Как школа? — спросил Гера. Лёвка со скрипом провёл пальцем по стеклу. Гера отложил паяльник, опустил очки на нос и уставился на Лёвку. — А что грустный такой? Двойку схватил? Лёвка вздохнул. Если бы! — Лев, что такое? Тебя кто-то обидел? — встревоженно спросил Гера, и Лёвке стало в триста раз хуже. Он молча сходил за дневником и молча отдал его Гере. Даже раскрыл, чтобы сразу было видно размашистую запись: «Засунул жевательную резинку в волосы однокласснице!» — Что, правда? — спросил Гера. Лёвка хотел сказать, что нет, что он понятия не имеет, откуда в волосах Жени взялась жевачка, что он её точно туда не совал, но слова застряли в горле. Как бесчестно, как низко — ради спасения собственной шкуры очернять репутацию дамы сердца! — Угу… — Лучше бы ты двойку схватил, — вздохнул Гера, и Лёвка уныло кивнул. Конечно, лучше. За двойки Гера не наказывает, но это и не главное. Главнее то, что от двоек не болит душа. А теперь… Лёвка пошёл в маленькую комнату, подождал, пока Гера оденется, лёг на диван, рывком приспустив штаны. — Ты должен понимать, в конце концов, что за каждый свой поступок несёшь ответственность, — разглагольствовал Гера, расхаживая по комнатушке и до смешного походя сейчас на учительницу. Только у неё кусок мела в руках, а у него — ремень. — Или ты хочешь пойти по стопам отца? Отец, Герин старший брат, сидел в тюрьме за убийство, Лёвка его почти не помнил, но совершенно точно знал: походить на него он не хочет. — Можешь на меня обижаться, можешь ненавидеть, но я не отступлюсь, — продолжал Гера. — Я не хочу, чтобы из тебя выросло чёрт знает что. Он говорил и говорил, и Лёвка заставил себя поверить, что всё это заслуженно. Пусть бы он и в самом деле сделал такую гадость, пусть бы Гера его ругал за дело, это не так больно. И всё остальное тоже не так больно, Лёвка и заплакал-то только из-за того, что вспомнил доверчиво льнувший к руке Женин локон. А Гера убрал ремень обратно в шкаф, погладил Лёвку по волосам — не трепетно, как Лёвка Женю, а уверенно, но при этом очень осторожно — и, когда Лёвка уже решил, что всё позади, сказал: — Извини, велосипеда пока не будет. Не с таким поведением.