Мистер верность

Подготовка армии прошла, на удивление, успешно. Гляделкинс всю вторую половину дня носился от одного взвода к другому — каждому чуть ли не лично раздавая распоряжения и бумаги с чётким планом действий. Он очень сильно не хотел облажаться перед Злыднем снова — уже много накосячил. И пусть он не может пока поймать Тут-и-Тама, потому что ничего путного в голову не лезет, зато он может сделать так, чтобы захват прошёл идеально. Без командной работы никак. —Итак. Я собрал вас всех здесь, потому что завтра у нас важное мероприятие — вы и сами знаете. Я бы хотел поговорить по душам, —Гляделкинс кивает и все остальные — командиры взводов — усаживаются на свои места, задвигая стулья с неприятным скрипом. Сам же главнокомандующий предпочитал стоять, чтобы казаться выше и значимее, но от усталости за весь день его ноги сами подкашиваются, и он садится в кресло, —Я очень надеюсь, что завтра всё пройдёт гладко. Для нас этот захват очень важен. Система подчинится вся — достаточно сломить центр. Но нам нужно постараться завтра. Будет трудно, сложно, но… Я прошу вас, —Гляделкинс делает глоток кофе из кружки, которую прихватил с собой. Он усталым взглядом обводит всех в зале, —Я очень на вас надеюсь. Мы должны это сделать для будущего Империи, для нашего Лорда. Сделайте это хотя бы для себя, —Ищейки смотрят с сожалением — они шепчутся и тупят взгляды в пол. Они чувствуют эту надежду перемешанную с отчаянием в голосе главнокомандующего, и им становится грустно. Они не хотят погибать. Страх сковывает тело, когда они думают о завтрашнем дне. —Мы с вами добились уже многого. Я не хочу это терять. Вы не хотите это терять. Наш Лорд не хочет это терять. Наша Империя — очень могущественна, и завтра всё будет зависеть от того, как мы будем действовать. Я уже всё решил — разработал стратегию, всем всё рассказал, показал… Нам просто надо собраться с силами и сделать. Сделать хорошо. Чтобы Лорд был нами доволен. Я верю в вас. Верю в нас. Гляделкинс ещё какое-то время сидит, от ровной осанки не осталось и следа — слишком тяжело было держать спину прямой. Возможно, другие заметили, как командир устал. —Сэр, поспите, пожалуйста, —Доносится из-за почти что конца стола, и Гляделкинс дёргается, поднимая потупленный взгляд, —Мы сможем сделать, как вы просите нас, но вы… Просто отдохните, —Другие ищейки тут же начинают кивать и соглашаться, а Гляделкинс обудмывает эту мысль. Думает, что плод этот будет сладок, однако нельзя — ещё не всё готово до конца. —Спасибо большое, я пойду. Помните, завтра ещё одно подготовительное собрание в семь утра. Затем, час для того, чтобы успокоится и собраться. Всем доброй ночи. И Главнокомандующий покидает зал, в котором, после его ухода, ещё идут дискуссии о завтрашнем дне. Он не спит. Напряжение скапливается в груди, нервы бьют по голове, и там стоит дикий звон, не дающий уснуть. Куча мыслей в голове напрягают его. Что, если его план не сработает? Что, если он неправильно всё расчитал, и враг окажется в разы сильнее? Что, если появится Тут-и-Там?.. Гляделкинс лежит в комнате на полу — он прохладный, а ощущение необычной обстановки даёт душе лёгкий покой. Но это не помогает особо. Он не может уснуть или расслабится, и это его беспокоит. Всю ночь он находится в диком напряжении. Кусает губы и щёлкает костяшками пальцев почти каждые пол часа, сгрызает кутикулы зубами, оставляя на пальцах жгучую боль. Он сидит над своим планом — проверяет всё по тысяче раз, и он не знает что поменять, ведь всё и так отлично, но он не уверен, что это сработает. Обычно, он был уверен. Но когда нужно было вести войско самому… Тут он боялся за всё. И за то, что перенервничает — тоже. Когда время было около четырех, он забирается на кровать и лежит в полусонном состоянии, не желая, чтобы семь утра настало. И он засыпает — очень тревожно, а просыпается резко от звона будильника. И ему невероятно плохо от мыслей и сомнений, и что тело его болит от уставших мышщ. И он совсем ни в чём не уверен. Стоя перед тысячью солдат, он чувствует, как его веки хотят закрыться. Чувствует, что еле стоит на ногах. Чувствует, как от этого начинает паниковать. Его зрачки бегают по огромной толпе перед ним, дыхание сбивается. —Дозоры! Через час мы с вами вторгнемся в систему Сайкэ. Наш враг силён, но мы сильнее, —Он врёт. Нагло врёт, пытаясь убедить себя в том, что победа их в кармане. Пытается успокоить себя в первую очередь, —Злыдень Величайший! Он не может больше говорить. Язык заплетается, и он убегает со сцены под громкие кличи войнов. Он закрывается в комнате, пождимает колени к груди, усевшись на полу. У него паника, и она не проходит вплоть до наступления. А когда он спускается по трапу впереди армии на дрожащих ногах, пытаясь скрыть нервозность, то к панике подключается адреналин. Жгучее желание рваться вперёд вступает в борьбу со страхом и мыслью убежать назад, на корабль. Чего бы он там не хотел, за его спиной армия и Лорд. И он рвётся вперёд. Безумие щекочет желудок. Командир кружится на поле боля, словно в смертельном танце. Его ноги путаются от усталости, а картинка плавает перед глазами от недосыпа, но, как бы не тряслись кисти рук, он крепко стискивает в ладонях бластер, направляя на врага. Когда он проливает кровь, он смеётся — тихо, про себя, улыбка пробивается на лицо, и вот теперь, когда сердце колотит бешеный ритм, он больше не дрожит. Он больше не боится, окунаясь в хаос с головой. Ему больше не страшно. Гляделкинс проливает кровь без сожаления. Ему даже весело, хорошо, приятно, когда мёртвые тела падают на мокрую от моросящего дождя землю. Он чувствует, как он побеждает. Видит, как армия, без особых потерь, пробирается к стене в город. И ему до того хорошо и легко становится, что он забывается в мимолётном воодушевлении. И просыпается только тогда, когда пуля прилетает в его голень, оставаясь где-то в кости. Адреналин наполнил его кровь, и он почти не чувствует боли. Плевать. Плевать на пулю, сейчас важно не это, а то, что они вот-вот победят. Он быстрым движением обрывает штаны, перевязывает рану и отстреливается, бежит, хоть это и приносит резь. Но он почти не чувствует её. Его не заботят мысли о боли, потому что это — приятно. Его не заботят мысли о ране, потому что она — излечима. Но вот победоносный триумф — его ничем не заменить. Он руками забивает одного солдата чужой армии, когда кончается заряд пушки. Зубами разгрызает ему горло, и ему хорошо. Он ведёт себя на поле боя, как зверь. Когда они заходят в город, больше никого нет. Он стоит впереди, рассматривая пустующие улицы, где все люди попрятались, кто куда. Гляделкинс чувствует, как его начинает лихорадить, и как тёплая кровь стекает по ноге, и что в глазах у него мутнеет. Армия сзади него победосно кричит, прославляя Лорда Злыдня, и он чувствует истинную радость, а затем падает, не чувстуя уже ничего. —Командиру повезло. Отделался лишь одним переломом кости, даже без смещения. Знаете, сколько у меня солдат в соседнем корпусе? Это же ужас, —Доктор вертит в руках снимок, рассматривая раздробленную на несколько мелких осколков кость, —Не волнуйтесь вы так, сэр. Ничего страшного — на кость пластинку наложим, кровь восполним, полехорадит его пару дней и пройдёт. Зарастёт, как на ищейке. —А я и не волнуюсь. Нет, он не волнуется. Он зол. Безумно зол на Гляделкинса за то, что тот такой слабый. За то, что Гляделкинс подверг свою жизнь опасности и не подумал о нём. За то, что Гляделкинс поступил, как мудак, подумав лишь о себе. А затем он вспоминает, что делает также, но это — другое. Был бы здесь Гляделкинс, он бы сказал, что сейчас ему нужно думать о другом — о том, что надо бы наведаться в центр столицы, полностью закрепить власть, посредством новых законов, расставить отряды на каждой планете… Но он не мог. Просто не мог, потому что большую часть из этого он делал с командиром. И неуверен, что в одиночку сделает всё правильно. —Через сколько он сможет стоять на ногах? —Доктор замялся, полностью избегая взгляда Лорда. —Не знаю, сэр… У каждого ищейки разная реакция на наркоз после операций, да ещё и после такой потери крови. Думаю, максимум через неделю. —А минимум? —Минимум?.. Ну, дня два? —Замечательно. Через два дня он должен быть в сознании. —Н-но, сэр. —Не хочу ничего слушать! Я даю вам два дня. Два дня. Два дня… Опять два дня в одиночестве… Дэниель оказался таким же скучным, как и все дозоры. Вести с ним диалог Злыдень отказался сразу, обусловив это тем, что тот просто дурачок мелкий. Вообще Дэниель думал не так, как Гляделкинс — предложения его были глупы. И он так ему в лицо и сказал:"Ты годишься лишь на пушечное мясо". Злыдень всё ещё зол. На всех. На них, на него, на себя. Ненависть просыпалась едким чувством в желудке, отчего становилось приторно-плохо. Заниматься в такое состояние делами он не мог, не хотел, не старался даже. Оставил всю работу на дозоров. Вот, что он сделал. А к вечеру он уже сидит в лазарете, возле командира, которого подключили к множеству капельниц. Ему его не жалко. Но что-то тянущее отдаётся ниже сердца, когда он смотрит на его бледное лицо. Смотрит на лежащего на кушетке Гляделкинса и не может испытывать что-либо, кроме отторжения. Такой слабый. "—Но такой красивый,"—Мелькает у него в голове. От этой мысли противно. Противно, потому что это правда. И он старательно борется с навязчивым желанием поцеловать его. Это желание просыпается где-то далеко, на подкорке сознания. Гляделкинс лежит ровно, почти бездыханно. В такой момент он флёртово похож на прекрасную статую, созданную искусным мастером. Его тёмные волосы раскинулись по всей белоснежной подушке. Ресницы, такие же тёмные, как и волосы, подрагивают слегка, грудь поднимаетмя от медленных, почти невидимых, вздохов. Он кажется Злыдню таким хрупким и беззащитным, прекрасным и непреступным, что он поддаётся искушению и на мгновение невесомо касается его сухих, искусанных губ своими. И тут же отстраняется в отвращении. "—Что же это я делаю?.." Он в ужасе, поняв, что только что сделал. Не поцелуй — но что-то близкое к этому. Забытое, презираемое, чувство глупой любви. Он не смог сдержать своего обещания и влюбился. Влюбился в того, кто не сможет ответить ему взаимностью, как и десятки бывших до него девушек. Потому что хоть командир и заботится о нём, хоть и проводит с ним много времени — это не любовь. Симпатия, привязанность, дружба. Но не любовь. И он опять в ловушке своих чувств. Влюбится в того, кого презираешь, в того, кого считаешь слабым, временами занудным и скучным — глупо. Но когда он таким ему не кажется — когда они могут вечера напролёт составлять планы в форме «игры», выпивая газировку и вычищая коробки с пиццей; когда Гляделкинс читает ему перед сном; когда поигрывает с ним на гитаре; когда успокаивает его; когда помогает разогнать скуку, играя в видеоигры на приставке — он кажется лучшим человеком во всей вселенной. Тем, с кем можно весело провести время и не пожалеть об этом. Тем, кому можно открыться, и он не будет упрекать. И когда Злыдень думает об этом, его голова кипит — Гляделкинс такой протеворечивый человек. Его можно любить и ненавидеть, с ним можно враждовать и дружить, он может быть спокойным, а может вспылить… И этим он привлекателен. Не такой, как все — не такой, как другие. Может быть совершенно разным. Удивительный человек. Абсолютно точно не слабый, раз смог в себя влюбить Покорителя всей галактики, Звезду Номер Один. Злыдень осторожно кладёт голову на его грудь, засматриваясь в бледное лицо. —Гляделкинс, ты придурок, ты это знал? —Он надеется услышать привычное «Да, сэр», но ответом ему служит лишь тихое пищание аппаратов, —А ещё я люблю тебя, ты знаешь об этом? Слова вслух помогают признаться в этом хотя бы самому себе. И где-то глубоко внутри он надеется, что Гляделкинс слышит его и может сразу дать этот уже вызубреный наизусть ответ:"Это невзаимно". Но командир молчит. Молчит, и это заставляет сердце Злыдня биться быстрее. Он зарывается лицом в одеяло, которым накрыли слабое тело главнокомандующего, и ему так становится легче. Как странно — ему достаточно просто быть рядом с Гляделкинсом, чтобы успокоится и почувствовать себя отдохнувшим. Самое страшное, Злыдень понимает, что даже если бы Гляделкинс был в сознании, он бы не прогнал. Позволил бы так лежать сидя рядом на стуле, позволил бы говорить глупые слова, не опровергая их истину. Но не потому что боится, а потому что тоже в какой-то степени любит. Возможно, не так сильно и не в том же смысле, как Злыдень, но по-своему. "…мы всегда должны бороться за наши мечты,"—Вдруг проносится эхом в его голове голос Гляделкинса. И пускай ему откажут в сотый раз, пускай даже если вдруг это испортит их дружбу, Злыдень будет стараться. Стараться изо всех сил произвести впечатление на Гляделкинса. Потому что за мечты надо бороться. А сдаваться без боя — глупо. Так бы сказал Гляделкинс. —И ты никогда не сдавайся. Не смей даже, —Злыдень ведёт кончиками пальцев по контуру чужого лица, и нежность начинает клубится где-то в груди, —Я обязательно добьюсь тебя. После этого похода к командиру стало легче, намного легче. И он спокойно мог снова на всех кричать и орать, чтобы произвести хотя бы один хороший захват. Да. Гляделкинс, когда очнётся, будет удивлён. И Злыдень знает, что тот будет гордится, что будет впечатлён. От этой мысли становится как-то приятно. Всегда приятно слушать похвалы, а от Гляделкинса тем более. И хоть он не стал бы ругать, если бы Злыдень ничего не сделал, но… Мысль о том, что его оценят была одурманивающей. Он идёт в кабинет Гляделкинса и берёт ту самую книгу «Для властителей зла» с личными пометками командира, толщенную и необьятную. Раньше она его пугала и не привлекала, и она делает это и сейчас, но… Злыдень терпит. Терпит скуку и невозможное желание отбросить это всё от себя подальше и через пол часа всё же добирается до десятой страницы. —Какая?! —Кричит он и рычит в куски бумаги, —Это невыносимая глупость! Чтобы я, Лорд Злыдень, Величайший во всей галактике, следовал каким-то…—Он пролистывает всю книгу, подняв её в воздух, —Указаниям! Книга остаётся не прочитаной. Снова. Но… Он ведь пытался? Да? И кажется даже запомнил пару строчек, что уже явный успех. Книги — для ботанов, он же делает всё сразу, сразу на практике, и он уверен в своём успехе. Но, как он понял и вспомнил из прошлых эпизодов в его жизни, на каждой завоёванной планете нужен батальон, а в столице системы штаб. Чтобы регулировать власть, отдавать новые приказы, следить за порядком, и чтобы разрешать военные или территориальные вопросы. С этого и начнём… Злыдень не умеет составлять отряды. Как бы, не понимал в чём между ними разница. Хотя Гляделкинс всегда говорил — у каждого дозора свои способности, и для удачной операции их надо сопоставить с ситуацией. А Злыдень про дозоров не знал нифлерта. Лорд сидит в кресле, свесив ноги через подлокотник, а командиры взводов сидят перед ним, кидая друг-другу вопросительные взгляды. —Короче — пока главнокомандующий… Не может исполнять свои обязаности, вместо него этим решил занятся я, —Он бубнит себе под ругательства и постукивает по столу когтистой перчаткой, —И я не знаю, чей взвод больше подходит для… Ну типо этого… Как оно?! —Для регулировки системы? —Спрашивает один из дозоров, вжавшись в спинку стула. Злыдень тут же встрепенулся и заулыбался тому, как хорошо он умеет обьяснять. —Да! Да, точно! Так вот…—Он откашливается в кулак, пытаясь отогнать смущение, нагло желающее им завладеть, — Предложения? —Сэр, могу предложить третий взвод. Командир третьего хлопает глазами, неловко улыбается и чешет затылок. Злыдень в ступоре смотрит на ищеек за столом. Третий — это какой? Внезапно незнание собственной армии сыграло с ним неприятную шутку. Потому что Гляделкинс составлял новую армию после Доминаторши, и только он знает, кто, где и как! Вот же флёртов хитрец! Лорд обязательно выскажет ему своё недовольство, как только главнокомандующий будет в состоянии слышать. —Плевать, Злыдень ушёл! —И он пропадает в ярком свете молний, не в силах больше думать над этим бредом. —Какая разница?! Система всё-равно уже моя! За два дня ничего не случится! —Злыдень кривит лицо в недовольствии и пинает кровать ногой, —Ай! Он рычит от злости и боли, а потом взгляд его падает на фотографию, где он с Гляделкинсом. Удивительно, она всегда была здесь? И когда он её поставил? Злыдень подходит к полке с фотографией, берёт её в руки и вглядывается, пытаясь вспомнить. Гляделкинс здесь улыбается лишь глазами, нежно-нежно, как умеет только он — без рта, одними только веками, по которым сразу видно всё. И Злыдень тонет в этом взгляде, проводя пальцем по стеклу, за которым находится фото. Он рядом — улыбающийся во все зубы, оскалившись. Что за фото? Кажется, тогда он впервые затащил Гляделкинса на рок-концерт. Да, он начинает вспоминать тот день. —Вы вдвоём здесь так счастливы! Мне так понравилось это ваше фото, хотел, чтобы и ты вспомнил, как бывает хорошо с друзьями, Злыдик! —Противный миролюбивый голосок раздаётся прямо за спиной. Злыдень в момент сжимает в руках рамку, все приятные, тёплые эмоции как рукой сняло. —Тут-и-Там. Он грозно рычит. Стекло под пальцами лопается, рассыпаясь на пол осколками. —Воу, полгче, друг! Я за эту рамку пятью крэнами платил! —Я тебе не друг, —Лорд грозно нависает над парнишкей, который пятится назад. В Злыдне просыпается это едкое чувство — желание убить. Всё же было хорошо! Зачем этот рыжий ублюдок пришёл?! —Я знаю, что ты к нему чувствуешь. Этот спокойный голос останавливает Злыдня. Он не решается выстрелить молнией, не решается делать что-либо. Странник знает, знает его эмоции. Это пугает его, потому что мало ли что и кому он ляпнет! Было же такое, все знают — Тут-и-Там не умеет хранить секреты! —Но я сохраню этот твой секрет, —Говорит он, будто читая мысли Злыдня, —Более того — готов тебе снова помочь! —Странник поднимает руки вверх, показывая всем видом свой настрой. На эти слова Злыдень лишь хмыкает и недоверчиво косит взгляд. —Уже помогал однажды. Тут-и-Там тупит взгляд, стыдливо опускает руки, приподнимает плечи, извиняясь. Ему правда стыдно за ту ситуацию. Хотел же как лучше! —Злыдик, ты прости меня… Был не прав. Сам влюбил, сам всё испортил, эх! Вмешался, куда не просили, —Он махает рукой с какой-то горечью в движениях, и Злыдень уже готов был поддаться этому наигранному взгляду, но что-то колкое бьёт в сердце, когда он вспоминает Доминаторшу. Эта горькая любовь оказалась его врагом — такого больше в его жизни не надо. —Перестань, Тут-и-Там. Ну что ты собираешься вновь делать? Гляделкинс тебя на месте пристрелит — уж он-то точно. Ни единому слову не поверит, даже слушать не станет! Злыдня удивляет, как хорошо он видит реакцию Гляделкинса. Как отчётливо воспроизводит каждое движение командира, каждое его изменение лица, каждое его едкое слово. Он слишком хорошо его знает, чтобы не понимать. —Меня? Ты прав — меня слушать не будет! Но ты…—Тут-и-Там тянется вверх, вставая на носочки и хочеи сказать что-то ещё. —Нет! Ни за что! Я не буду! —Злыдень отталкивает его, и он падает на пол, несильно ударившись задней точкой об пол. —Ой, да ладно! А кто там ему клялся, что будет добиваться, а? Этот! Мальчишка! Поганый, язвительный! Злыдня трясёт с его слов, он краснеет от неловкости. —Ты подслушивал?! —Он кричит истерически, не в силах поверить. —Я?! Нет! Весь корабль уже знает! Кто-то из дозоров мимо проходил, ну а ты знаешь — ищейки народ разговорчиый, только один начнёт, как… Злыдень поднимает Тут-и-Тама за шиворот футболки над полом, его отчаяный и испуганный взгляд прошибает странника насквозь. —Что? —Лорд сиплым голосом выдавливает из себя уточнение, но он не хочет слышать ни слова этой чуши! Только Тут-и-Там хочет вновь открыть рот, как его кидают на пол обратно. —Стыд-то какой! —Взвыл Злыдень, пытаясь удержать себя от противного желания передушить всех на корабле — лишь бы ни слова командиру! Он опрокидывает тумбочку на пол, выплёскивая энергию, но противное чувство предательства заедает около сердца. Странник медленно поднимается с пола, отряхивает себя и поправляет шляпу, натягивая на рыжие пряди. Он подходит к сидящему на полу Злыдню и тыкает его пальцем в плечо. —Прости, хах… Я позабочусь, чтобы среди дозоров это осталось лишь слухом, глупой выдумкой, —Злыдень косит на него взгляд, ему хочется приложить этого дурака об стену, но его слова как-то успокаивают, и он лишь вдыхает глубже, —Но насчёт Гляделкинса… Ты знаешь, он к тебе не так чёрств, как может показаться. И Злыдень понимает, о чём говорит Тут-и-Там — о нежной заботе командира, о его отчаяной преданности. О том, что Гляделкинс позволяет Злыдню спать рядом. Доверяет. —Я лишь могу подтолкнуть тебя на верный путь, но ты должен сделать всё сам. Уверен, Гляделкинс будет сначала строить непонимающее лицо, потом привыкнет, расслабится, хах, —Тут-и-Там присаживается рядом, достаёт из шляпы что-то около плиткы шоколада и протягивает «другу», —Будешь? —Буду, —Бросает Злыдень и отбирает сладкое, полурастаявшее месиво. На следующий день, когда Злыдень проспыается после разговоров с Тут-и-Тамом, его голова болит от того количества информации, что ему вновь несчастно вдалбливали. Он вспоминает странника, когда тот начал с ним песню «Задай ей вопрос!» и то, во что его просвещали вчера полностью отличалось. Злыдень и сам понимал, почему. Гляделкинс — не девушка. С ним должно было быть гораздо проще, но ещё один факт, Гляделкинс — зануда, которому так просто не угодишь. Честно, Злыдень слушал в пол уха вчера, все его мысли крутились вокруг того, как бы придушить рыжего ублюдка. Единственное, что запомнилось отчётливо ярко — Гляделкинс обожает систему Сайкэ. А почему? Не помнит. Вроде Тут-и-Там говорил. Придурок, почему он вообще его слушал? Неужели он настолько отчаянно хочет отношений с командиром? Даже звучит смешно. Он движется на кухню в полу сне, иногда спотыкаясь. Трёт глаза после долгого сна, на кухне заваривает тёплый чай, запах которого распространяется по всей кухне. И сидит долго за столом, отмечая, что отсутствие командира, который вечно мельтешит вокруг — изрядно напрягает. Пустая комната. Тишь, да гладь, да грожья благодать. Странное ощущение, непривычное, до скрежета в сердце липкое и противное. Он сам не помнит, как достал телефон, поддавшись эмоциям, и набрал номер врача — уж больно долго и глупо идити до лазарета. —Когда? —Лишь один-единственный вопрос он задаёт в трубку телефона, когда ему отвечают. —Сэр, я не знаю. Будем стараться к завтра. —Постарайтесь, пожалуйста, —Он корит себя за этот умоляющий голос. Удивляется самому себе, но ничего не может поделать. В трубке молчат, и это злит, тревожит, заставляет думать всякое плохое, —Я не слышу. —Есть, сэр. Мы постараемся. Он сбрасывает, откидывает телефон куда-то на край стола и греет руки об чашку с чаем. С чаем, который покупал Гляделкинс. Вроде мятный, с ромашками или какими-то другими противными травами. Сейчас он кажется единственной вещью, от которой плохое настроение медленно уплывает. Злыдень не помнит, как проводит этот день. Как-то рвано, скучающе, не думая ни о чём. Просто существует, дрейфуя во времени. Руки сами потянулись убраться в покоях, настойчивая мысль, которую Лорд пытался отогнать — Гляделкинсу не нравится беспорядок. Хотя тот почти никогда не высказывал своего недовольства на этот счёт, Злыдень мог прекрасно видеть этот рассеянный взгляд, с лёгким отвращением. "—Почему меня так волнует, что он подумает обо мне?"—Злыдень одёргивает себя, когда замечает, что комната его чиста. Все вещи на своих местах, ничего не болтается под ногами. Ощущается некое присутствие влияния командира. И Лорд вздыхает, понимает, что с ним происходит. Он влюбился и теперь перенимает часть характера Гляделкинса. Когда-то слушал на лекции, ещё в подростковом возрасте, что это нормально — перенимать привычки от полюбившегося или понравившегося человека. Так было с Гляделкинсом — через пару лет после общения с ним, он заменил в своих плейлистах с музыкой классику на рок, на метал, на фонк. Изменился, поменял интересы. Раньше Злыдень думал, что Гляделкинс подстраивается, пытаясь войти в доверие. Сейчас же он видит, что просто нравится командиру, и тот с удовольствием проводит с ним своё свободное время. Ближе к вечеру он бесцельно мотается по кораблю, иногда поглядывая на дозоров, исполняющих свои обязанности. Перекусывает пачкой чипсов, которую прихватил с собой и заедает ими какую-то непонятную тоску. Он заходит в свой тронный зал, чтобы посидеть немного и побурчать на всех вокруг от негатива и нервоза. И видит, что на его троне давно расселся Гляделкинс, закинув ногу на один из подлокотников. Эта картина поражает его. От наглости этого придурка закипает где-то внутри, а ещё камень беспокойства падает с сердца — Гляделкинс живой, в порядке, такой же наглый, каким и был. Это успокаивает. Злыдень хочет подбежать к нему и крепко обнять, хочет высказать всё, что накопилось, хочет рассказать много чего. Но от эмоций он не может связать всё это в одно связное предложение, и застыв перед Гляделкинсом тупо спрашивает: —Что ты делаешь? —На этот голос Гляделкинс почти не дёргается. Кажется, даже больше расслабляется. —Читаю, —Безмятежно отзывается он, перелистывая страницу, —Мне нельзя? Этот насмешливый взгляд алых глаз завораживает. Он позволяет себе много, и это поражает Злыдня — Гляделкинс его удивляет с каждым днём всё больше. И с каждым взглядом на него, Злыдень кажется влюбляется сильнее. —Нет, просто… Это мой трон. Глупость, он говорит сейчас такие глупости. Так у него всегда, особенно на свиданиях с девушками — ляпнет чего-нибудь очевидно-глупое. И вправду, Гляделкинс улыбается и смеётся тихонько, опустив голову. Злыдню на мгновение кажется, что сейчас самое время провалится сквозь землю. —Я знаю, —Гляделкинс закрывает книжку, кладёт её рядом с собой. Он такой маленький на этом огромном стуле, что выглядит это забавно, —Но моя нога болит, —Он скулит, растянув последнее слово. Только сейчас Злыдень замечает костыль, приложеный к трону и бинт, выглядывающий из-под привычной формы, —Я не смог дойти до своей комнаты. Неужели вы прогоните своего любимого командира? Сердце тут же бухается куда-то в пятки. Неужели командир всё узнал? Кошмар, какой кошмар! —Я тебя не люблю. Гляделкинс молчит некоторое время. Он болтает ногой, свисающей с сиденья, задумчиво прикрывает глаза. Злыдень про себя молится всем богам и проклинает Тут-и-Тама. —И это я знаю тоже,—Гляделкинс опирается на костыль, храмает, но держится ровно, спину выгибает, нос задирает к верху. Даже с повреждением, он ведёт себя так, будто лучший во всей этой вселенной. И это впечетляет Злыдня. Такой сильный духом человек, что аж берёт до мурашек. Значит, Гляделкинс ничего не знает. Лорд выдыхает. И это не утаивается от полу слепого, испорченного очками, взгляда командира. —Не бойтесь вы так. Я не помял ваш драгоценный стульчик. —Чего ты там ляпнул? Я уж и забыл за эти дни, каким противным ты можешь быть. Но он не злится, честно. Только улыбается как-то нехорошо, наигранно оскорблённо. Гляделкинс подхватывает подмышку книгу, лежащую на троне и подходит к Злыдню вплотную, щёлкает его по носу костяшкой указательного пальца, а на руках его нет перчаток. —Неужели Мой Лорд скучал? —Ага, как же… По тебе разве соскучишься. Больше чем на день от меня не отходишь. —Мне кажется вы только рады, —И да, флёрт возьми, Злыдень этому очень рад, —Пойдёмте. Проводите меня, заодно расскажите, что без меня эти придурки натворили нового. • • •