Front Sight Out

⁷ Ask, and you will receive. Search, and you will find. Knock, and the door will be opened for you. ⁸ Everyone who asks will receive. The one who searches will find, and for the one who knocks, the door will be opened. Matthew 7:7-8

      Глаза застланы пеленой, прикрыты мокрыми насквозь иссиня-чёрными локонами чёлки. Рука делает оборот в плече, изгибается змеёй и прижимает ладонь к сердцу. За ней следует вторая. Отражение безукоризненно повторяет каждое движение. Это он? Ёнбок? Или кто-то другой тренируется вместе с ним? Парень слишком долго не спал и теперь не мог узнавать себя в зеркале.       Ронд ан дедан. Согнуть колени. Наклон. Руки на раз-и, два-и. Голова на три-и. Корпус на четыре-и. Дальше — замах и сальто назад с места.       Последняя часть этой связки получалась хуже остальных, и Ёнбок решил во что бы то ни стало довести движения до совершенства к концу тренировки.       Контролируя дыхание, он считает про себя, чтобы не сбиться с ритма. Путает последовательность рук. Начинает снова.       — Полукруг, носок вытянут. Колени под углом 110, наклониться, — диктует одними губами. — Левая. Правая. Голова. Встать. Замах.       Ёнбок уводит прямые напряжённые руки назад, приседает и отталкивается от земли. Он делал это уже десятки раз.       «Должно получится, должно…»       Скорость оборота была недостаточной, поэтому Ёнбок приземляется на мат лицом, еле успевая вытянуть перед собой руки для предотвращения более сильного удара.       Жгучая боль в шее. Потянул связки. Музыка продолжает играть, а он не может сдвинуться с места, подняться хотя бы для того, чтобы нажать на паузу.       Он тяжело дышит приоткрытым ртом и трясущимися руками пытается опереться по обе стороны от себя. Мышцы отчаянно напрягаются, ладони сжимают синюю ткань, но всё бесполезно. Он слишком устал.       Понемногу хватка ослабела. Веки старались прикрыть глаза от яркого света и слегка подрагивали. Тело обмякло и осело на поверхности подстилки.       Ёнбок уснул.       Перевозбуждённое, избитое стрессом и голодом сознание выдавало сцены из детства, события последних двух дней и самые большие страхи, смешивая их в один продолжительный лихорадочный кошмар. Песня в зале давно перестала играть, и теперь в тишине раздавались крики, больные стоны, плач и даже мольбы о помощи.       Быть заложником собственного разума — липкий и безысходный ужас. И Ёнбок отчаянно желал из него выбраться.       Он очнулся только спустя 15 часов, когда его смог растолкать один из мемберов группы.       — Директор Хван пришёл, — энергично проговорил парень, продолжая трясти сонного друга за плечо. — Вызывает к себе.       Почти не размыкая век, Ёнбок поднялся с мата и направился к двери, ничего не ответив на реплику друга. Переступив порог танцевального зала, он умеренным шагом пошёл прямо по коридору, невольно начиная осознавать происходящее. Холодный кондиционерный воздух заставил его, взмокшего после беспокойного сна, дрожать. От этого ли дрожали и его руки, Ёнбок не мог понять. Спросонья угроза в лице директора Хвана не ощущалась так резко. По крайней мере до того момента, пока дверь его кабинета не показалась из-за угла.       Парень резко обернулся, нахмурившись. Неужели он прошёл пешком два этажа и не заметил?       Сердце упало в пятки, уши начали гореть, а отросшие ногти впились в ладони.       «Я схожу с ума? Это всё ещё сон? Или Ад?»       — Ёнбок.       Знакомый до боли в лопатках бесстрастный голос произнёс имя через приоткрытую дверь кабинета. Эхо подхватило и разбросало его по тускло освещённому коридору рикошетами и отголосками.       — Входи, пожалуйста.       Так удав приглашает к себе зайца. Так кумихо зовёт с собой на прогулку. Так Дьявол разворачивает перед тобой контракт.       Чтобы не расклеиться окончательно, Ёнбок считал про себя шаги. Десять до двери. Ещё десять — до середины комнаты. Приветствие. Поклон.       Мужчина лет пятидесяти, расположившийся в чёрном кожаном кресле, кажется, и бровью не повёл, лишь бросив дежурное «Здравствуй, присаживайся».       Ёнбок продолжал счёт.       Кивнуть. Сесть напротив.       — Мне сказали, ты заснул прямо в студии?       Ответить.       — Это так, господин директор.       — Как твоё самочувствие?       Соврать.       — Я чувствую себя хорошо, господин директор.       Тут Ёнбок подскочил. Щёлкнула кнопка автоматической ручки.       — Это плохо.       Хван поставил ручку в металлический органайзер, отодвинул бумаги и откинулся на спинку стула.       «Он злится», — вовсе не догадка. Ёнбок знал это наверняка. И поэтому молчал.       — Тебя что, даже совесть не мучает? А, Ёнбок-и?       Опустить голову ниже. Соединить колени. Задержать дыхание.       — Тебе не стыдно за своё поведение? Не хочешь извиниться?       Самое ужасное было в том, что Хван не повышал тона. Он был так спокоен, будто не отчитывал сейчас подчинённого. Будто ничто не могло пошатнуть его равновесие. Будто всё шло по плану.       — Передо мной? Перед мемберами, в конце концов?       Вдохнуть. Ответить.       — Простите, господин директор.       Выдохнуть.       По кабинету прокатился смех. Фальшивый. Угрожающий.       — Ты не понимаешь, Ёнбок-и, — на улыбке растягивая слова, проговорил Хван. — Не понимаешь, за что извиняешься.       Покинув кресло, директор обошёл стол и сел с противоположной стороны на его край. Крепкая рука потянулась к мальчишескому подбородку и, обхватив тот двумя пальцами, подняла чужую голову вверх.       — Давай разберёмся вместе, Ёнбок-и. За что тебе надо извиниться?       Не смотреть в глаза. Вдох на раз-два. Выдох на три-четыре-пять. Ответ.       — За нарушение правил.       — Та-ак, — одобрительно протянул Хван. — Дальше.       Задержать дыхание. Не моргать. Ответить.       — За то, что не последовал общему расписанию и тем самым подвёл остальных мемберов.       — Правильно, Ёнбок-и. Что ещё?       Загрубелый большой палец огладил бледную кожу возле губ. Ёнбок зажмурился, всё его тело зашлось мелкой дрожью. Он больше не мог считать, не мог думать, не мог чувствовать ничего, кроме ужаса, похожего на тот, что испытывал этой ночью во сне.       — Ёнбок-и, — раздражённо выдохнул Хван, выпуская лицо парня из пальцев. — Если ты будешь молчать, мне придётся всё рассказать самому. Но тебе же не нравится, когда другие делают что-то за тебя, верно?       Вместо ответа Ёнбок поджал губы и зажмурился ещё сильнее. Слеза пересекла поверхность впалой щеки и зависла на подбородке, но уже совсем скоро упала, потому что парень трясся, словно его знобило. Холод в голосе начальства только усиливал эффект.       — Прежде всего, — Хван вновь достал ручку и принялся крутить её между пальцами, — тебе стоит извиниться за себя, Ли Ёнбок. Не столько за неподобающие слова или действия, сколько за своё существование в целом. Я уже говорил тебе перестать быть самонадеянным, но ты, видимо, плохо меня слушал.       Кнопка щёлкнула, выпуская стержень.       — То, что ты вышел личиком, — не повод собой гордиться.       Мужчина, обойдя стол, вновь сел в кресло.       — И тем более не повод пускать всё на самотёк, — продолжал он. — Тебе стоит поучиться у коллег. Они забывают о том, кто они, когда тренируются, совершенствуют вокал и актёрское мастерство. Они не полагаются на исходные данные, только на себя нынешних. Они смотрятся в зеркало лишь для того, чтобы оттачивать хореографию.       Ёнбок уже не мог сдерживать плач и лишь старался не всхлипывать, чтобы не обращать на себя лишнее внимание.       — Твоё лицо не красит тебя, Ёнбок-и. Оно уродует тебя, сводит на нет все твои достижения, полученные, кстати, не только благодаря тебе одному. Оно слишком смазливое, слишком детское. Тебя сложно воспринимать всерьёз с таким лицом. Поэтому ты должен прилагать усилий в десять раз больше, чем те люди, с которыми ты выступаешь на одной сцене. Иначе ты будешь слишком выделяться среди них. И ты не будешь совершенством. Ты будешь изгоем.       Парень всё ещё не открывал глаза. Хотелось сбежать. Сорваться с места и покинуть кабинет как можно скорее.       — Ты дебютировал два года назад, — Ёнбок услышал, как в руках директора зашуршали бумаги. — И все два года, и даже год до этого, во время твоей стажировки, я делал всё, чтобы создать тебе подобающий образ. Ты знаешь, что я приложил для этого много усилий. Да, Ёнбок-и?       Получив в ответ лишь кивок, Хван помотал головой.       — Нет, милый, так не пойдёт, — ручка легла поперёк стопки документов. — Ты либо ведёшь себя, как взрослый, либо мне опять придётся сделать тебе больно.       Дневной свет на мгновение лишил Ёнбока возможности чётко видеть, но вот он уже смотрит на свои пальцы, бездумно сминающие ткань спортивных штанов.       — Да, господин директор, — сиплым голосом пробормотал парень. Затем откашлялся и добавил:       — Вы оказали мне большую поддержку во время стажировки и продолжаете оказывать её по сей день.       Говорить, чтобы не ударили. Молчать, чтобы не наговорить лишнего. Дышать. Считать.       — Вот то-то же, — ручка вновь совершала кульбиты в руке своего довольного владельца. — Можешь, когда хочешь.       Раз-и.       — Это я всё к чему. У меня нет цели задеть тебя, Ёнбок-и. Ты ведь понимаешь — я забочусь о вас всех, как о собственных детях, которым, между прочим желаю только добра…       Два-и.       — …И я только поэтому так много вас критикую. Чтобы мотивировать вас становиться лучше, чтобы напомнить вам о вашей силе, о вашем потенциале…       Три-и.       — …Тем более, я вызвал тебя не только из-за твоей сегодняшней выходки, но и по очень важному делу. Я не зря сказал тебе ранее о том, что ты выделяешься среди мемберов и кажешься изгоем…       Четыре-и.       — …Так я подводил к одной превосходной идее, посетившей меня на днях. Я подумал, будет честно по отношению ко всем вам, если ты покинешь группу…       Пять-и.       — …и займёшься сольной карьерой. У тебя для этого есть все возможности. Во-первых, я полностью поддержу твой выбор. Во-вторых, для тебя уже разработан концепт. В-третьих, твои несовершенства не будут так заметны, если ты будешь выступать один. Зрителю просто не с кем будет тебя сравнивать, понимаешь?       — Понимаю, господин директор.       Шесть-и.       — Отлично, — кнопка снова щёлкнула. — В таком случае, тебе осталось только подписать эти бумаги, а всё остальное будет уже за СММ-отделом.       Ёнбок посмотрел на стол. Перед ним лежало несколько листов бумаги. На самом верхнем отчётливыми чёрными буквами напечатано:

СОГЛАШЕНИЕ

о расторжении трудового договора

      Семь-и.       — Как только подпишешь этот, сразу под ним — новый трудовой договор на должность «Сольный артист», — уточнил мужчина и протянул парню ручку.       Аккуратно взяв её, Ёнбок застыл, перечитывая заголовок документа снова и снова.       «Нужно ли мне прочесть все пункты? Или подписать так?»       — Можешь не торопиться, — сказал Хван и, встав с кресла, подошёл к окну слева от него.       На первой странице взгляд парня зацепился за предпоследний пункт: Стороны не имеют друг к другу претензий.       «Не имеют… претензий?»       Восемь-и.       Сердцебиение отдавалось где-то в глотке. Дрожь прекратилась, уступая место учащённому дыханию. Ёнбока вдруг охватило неведомое доселе чувство: ярость.       Парень резко встал. Одной рукой он опёрся на стол, другой — покрепче взялся за ручку и щёлкнул кнопкой. Секунда — и кончик стержня вонзился Ёнбоку в левую руку.       Крик протянулся гирляндой по пустому коридору. В ушах раздался продолжительный писк. Так пищат аппараты искусственного поддержания жизни, Ёнбок видел такие в кино.       В том кино умирали люди.       А Ёнбок наконец почувствовал себя живым.

***

      Он не ел уже сутки.       На тумбочке рядом с его койкой стояло еды на три приёма пищи, но парень к ним не притрагивался. Успокоительное на голодный желудок подействовало быстрее, и от ярости, охватившей Ёнбока сегодня днём, не осталось и следа.       Тогда, в кабинете, он потратил на удар все свои силы и в больницу поступил в бессознательном состоянии. Наложили швы, сделали перевязку, вкололи седативное.       «Как хорошо», — думал Ёнбок, — «что мне не пришлось ничего объяснять. Жаль я не увидел страха в глазах директора. Он ведь испугался?»       На этот вопрос парню никто не ответит. А вот ему самому ещё долго придётся отвечать за свою выходку.       Ёнбок, казалось, задумался всего на секунду, но в воображении уже рисовались яркие образы последствий: настроенные против него мемберы, тонны пожеланий смерти, лицемерие и отчаянные попытки выжить.       Рыдание разрывало его душу на части и уносило вовне потоками слёз. Ёнбоку так хотелось, чтобы его услышали, чтобы увидели его боль, пожалели, защитили. Он устал врать родителям при каждом их звонке о том, как у него всё хорошо. Ему было стыдно попросить о помощи, ведь тогда он потревожит их, заставит волноваться. Они были такими счастливыми, когда Ёнбок виделся с ними в последний раз.       Он помнит, как провожал их на самолёт. Как крепко они обнимали его, говорили, что будут скучать. Ёнбок ещё пошутил тогда: «Как можно заскучать во Франции?» Тогда мама звонко рассмеялась, согласившись, что, останься они в Австралии, скучали бы по своему сыну больше.       — Обещайте сходить в Лувр за меня.       — Конечно, родной. Но только если ты пообещаешь кое-что маме.       Женщина вновь обняла сына и прошептала:       — Если тебе будет плохо, но ты не сможешь рассказать об этом мне или отцу, расскажи Господу. Он хороший слушатель.       Ёнбок никогда не придавал этим словам большого значения, потому что всегда относился к вере нейтрально. Но сейчас мамино наставление оказалось как нельзя кстати. Парень не мог вспомнить молитв и решил просто высказаться, не подбирая слова.       Он сложил обе руки на груди и полушёпотом начал:       — Господь, услышь меня. В последнее время мне не нравится жить. Я плачу каждый день, но никто не утешает меня. Мне не с кем поделиться тем, что у меня внутри. У меня нет друзей, и я надеюсь, Господь, что мы могли бы стать с тобой друзьями. Потому что, мне кажется, что без друга рядом со мной, я могу сделать с собой что-то ужасное. Я и сейчас это делаю. Посмотри, Господь, — Ёнбок поднял левую руку. — Я проткнул её ручкой. Как будто моя рука для меня ничего не значит. Я царапаю свои руки ногтями, потому что следы от чего-то острого вроде лезвий были бы слишком заметны. Иногда я бью себя в живот, когда голоден, чтобы он перестал урчать. Ещё у меня есть шрамы на внутренней стороне бёдер. Они от порезов, что я сделал зимой. А ещё всегда хотелось порезать плечи, но у меня не хватает смелости. Я знаю, знаю… Это неправильно. Мне не стоит так поступать со своим телом. Но я не могу иначе. Я не знаю, как. Я хочу ударить кого-то, но бью себя. Сегодня я хотел проткнуть ручкой директора Хвана, но это невозможно, поэтому я проткнул свою руку. Господь, помоги мне. Ты можешь мне помочь? Я справлюсь с любыми испытаниями, но я прошу тебя — покажи мне, каково это — жить по-другому? Каково иметь друзей, с которыми можно и плакать, и смеяться? Каково есть и не чувствовать за это вину? Как выглядит мир, в котором я буду счастлив? В котором меня больше не смогут мучить? Пожалуйста, Господи, я очень тебя прошу, покажи мне. Я обещаю стать счастливым, обещаю оставаться с тобой друзьями даже тогда, когда мне перестанет быть плохо…       Трудно было разобрать, о чём дальше говорил Ёнбок: он рыдал так сильно, что слова превращались во вздохи и всхлипы, сменяясь продолжительным воем в подушку. Когда ему стало совсем неудобно говорить, он мысленно попрощался:       «Пока, Господь. Спасибо за то, что выслушал меня. Спасибо за то, что ты есть»