It's a Brand New World

      Краш не чувствовал себя наяву. Он старательно убеждал себя, что провалился в несмыслящий сон, как-то безотчётно для себя глядя на сувенир Брио. Ему казалось, что давнюю подругу он найдёт весьма драматичным путём, но всё сложилось куда менее интереснее из-за определённости, – и получилось определённее некуда, ведь он узнает адрес (или что бы там ни было – неведомо, где она сейчас может находиться). Брио уверял его, что не потеряется, и быстренько сообразит, как дойти. Принцип работы такой навигации тот же: думаешь про себя о том, к кому хочешь обратиться.       Интеграция всё более впечатляла Краша. По пути наружу, к миру цивилизации, он никак не понимал, почему все сознательные звери, имея такую силу, такие возможности, не взбунтовали? Он полоумно и без укоров совести улыбался своим мыслям: разве тут не прекрасно? Дингодайл убеждал его, что здесь много нечистот – это мягко говоря, – но пока Краш ничего такого не наблюдал.       Даже в пороке здесь счастливы.       Причудливая ритмичная музыка вводила его в транс. Мысли летели мимо его головы, наотрез отказываясь даже соваться на её порог. Его взгляд уже ни на чём не задерживался, разве что полный злобы и мрака аквариум Брио по пути обратно напугал Краша, когда он повернул голову налево и резко увидал ужаснейшую тьму раскрытой прожорливой акульи пасти. Свет внутри аквариума резко дал знать, какие отъявленные хищные твари обитают там внутри. Морское чудище свирепо зарычало, конвульсивно тарабанив своим корпусом по ненавистной преграде. Краш истерично пискнул, уверяя, что он – совсем не та пища, которая подойдёт такой громадине.       Проходившие редкие посетители – два рослых взлохмаченных йоркшира в новомодных бейсболках со странным тонким разрезом посередине козырька, стенки внутри которого источали перелив чего-то сероватого, напоминая ртуть – расхохотались, провожая его насмешливым взглядом до тех пор, пока он не скрылся за некрутым поворотом.       Дойдя до приёмной, он сделал всё по словам Брио – приложил к левой ладони «монетку» и, сжав дрожавшие от такого впечатления пальцы, нажимал на неё. Вдавливать ему не хотелось из-за боязни неведомого, но этот страх не стоил себя, да и усилий никаких не понадобилось: ощутив нечто не совсем ясное, что-то между щекоткой и покалыванием, он раскрыл ладонь, увидев, как выпуклые линии материи поползли под его кожу, затухая ближе на сгибе локтя. Наивно, он ждал чуда, но оно не происходило. Опершись о стену правым боком, Краш задумчиво чего-то ждал. Подождав пару секунд, неодобрительно мотнув головой каким-то своим мыслям, он вышел на аллею, которая сейчас с непривычки больше напоминала ему целую автостраду.       Понимание того, когда заработает подарок от Брио, Краш не имел. Он снова интуитивным способом додумался целенаправленно представлять себе того, кого хочет увидеть. Но результат довольно долгое время не давал о себе знать – ни малейшего признака Пасадены, ведь он и не мог представить, как нынче в этом будущем она выглядит.       Его усердные мысли отвлекал запах еды. Манящий и ароматный, он дразнил его опустевший желудок. Все остальные его мысли увлёк небольшой столб, воздвигнутый во внутреннем небольшом дворике скромного, но приличного по дизайну и обстановке кафетерия. Ровный ассистентский голос без всяких сканирований определил его потребность в еде и тут же предложил обслужить. Столб находился в окружении плоских, тонкослойных мониторов, смахивавших на стеклопакеты. Меню всё, как в сказках о скатерти-самобранке, закружилось, завертелось, и аппетитные картинки очаровывали своей живописностью: до того правдоподобно, что готов был их прям с экрана умять.       Но весь богатый ассортимент изысканий многих кухонь не полагался ему по уже пресловуто известным Привилегиям. Мясные нарезки, фарши, багеты, обмазанные таящей во рту фуа-гра, сочная буженина; на мясо он смотрел с особым аппетитом, но ни одно мясное удовольствие ему так же не полагалось. А вот крем-сода и гамбургер размером с двухэтажный дом – разве что по картинке можно было судить о его могущественных размерах и объёмах – могли побаловать его изголодавший нрав и требовательный вкус. «Должны же здесь как-то платить», – терзал себя неразрешённой загадкой Краш, в задумчивости расположившись на верхней части кафетерия, пройдя по стеклянно прозрачным большим лестницам. Вместо зонтов и навесов – рифлёные стальные полуарки, нависающие над обеденными ромбовидными столиками.       До и во время еды он внимательно изучал довольно частых посетителей. Как-то сюда завела дорога двух мощных, вытянутых немецких овчарок – те самые из числа «уборщиков», грозно патрулирующих улицы. Краш наблюдал их как раз с лестничного спуска, и тем было достаточно чуть поднять голову, повернувшись в его сторону, чтобы встретиться взглядами. Сделав заказ, они грузно, озадаченно поднимались наверх. Сели рядом с ним, правее лестницы. Один устало развалился на серебрящемся кованном стуле с загнутыми блестящими ножками, другой завалился на белёсом кожаном кресле.       Краш ясно понимал своё дело – развесить уши, делая вид, что он целиком и полностью занят собственными мыслями. Поначалу ничего примечательного: разговоры о надоедливой работе, что было вызвано больше желанием перевестись на патрулирование других частей Сектора, так как на вверенной им ничего не происходит и приходится тухнуть со скуки. Сидевший на стуле расслабил воротник, снял головной убор, напоминавший симбиоз фуражки и каскетки, повесив на петлю позади него, а тот, что на кресле, снял очки с широкими прозрачными сочно-аквамариновыми линзами, положив рядом с держателем для салфеток, который изготовлен в форме втулки, выполненной в центре столика.       Наконец он дождался интересной части их разговора.       – Там какой-то герой объявился. «Неоша́ра» от него не в восторге, – говорил сидевший на стуле коренастый пёс.       Сосед его неприязненно ощерился.       – Насколько он опасен? Я даже имя как-то не запомнил.       – Да и не нужно, увидишь, скоро его по всем патрулям начнут объявлять. Этот Круш или Карш – кто бы он там ни был, можешь не сомневаться, Нео станет держать руку на пульсе. Жду не дождусь подробностей. И точно тебе говорю, заведут дело без всякого базара.       – Санкционируют нейтрализацию? – сурово прогудела породистая немецкая овчарка без очков.       – В наших зонах ответственности такой возможностью точно не воспользуются – кишка тонка, только если по карьерной лестнице не продвинешься с такого куша. Ну, там видно будет.       Спустя неопределённые секунды молчания тот же говоривший продолжил, суровым хмурящимся взглядом окинув окружение.       «Круш, Карш – какая я тут знаменитость. Как рукой всё сняло. Но обо мне скоро начнут говорить, даже не сомневаюсь», – размышлял Краш, украдкой косясь в их сторону.       – Да, в нашем тухлом болоте такая крупная дичь не водится. Хотя, знаешь, давно не было таких срочных оповещений. Думаешь, он серьёзный тип? Такой, на которого натравят «Ла́зурщиков»?       – Давно этих хищников не выпускали, – вдумчиво проговорил коренастый пёс, менее породисто выглядящий в сравнении с тем, который ровно, как по линейке, сидит на стуле. – Я видал кадры с ним на площади, и скажу, вряд ли он на них нарвётся. А даже натравят на него – никаких шансов – его испепелят в прах, и никто больше ничего о нём не услышит. Мелкий, рыжий, взгляд как у потерянного. Не знаю, как такой может кому-то насолить, если только по своей врождённой тупости…       Собеседник издал неотёсанный гнусавый смех, выводя остатки лицемерного смешка через расширившиеся ноздри крупного чёрно-коричневого носа.       – Ты уже всю его подноготную знаешь?       – Чисто по одёжке встретил. Я уверен в том, что говорю. Такой хлюпик долго не протянет здесь – я-то многих здешних деятелей на своём веку повидал.       – А подвязки у него тут есть?       – От Нео он уже никуда не денется, и кто бы ему ни помогал, всё равно не отвертится.       Когда им приносили заказанное, Краш, неровно дыша, угрюмый, встал из-за стола. В этот момент говорившие обратили на него внимание. Он оборачивался, чтобы не сталкиваться с их взглядами, но даже спинным мозгом ощущал, как их глаза следили за каждым его шагом. Успели ли разоблачить его маскировку? «Круш… Горе юмористы, блин. Но лучше уж так; я всё равно стал сильно на себя не похож и «по одёжке» меня уже не признают».       Как только Краш спустился с лестницы, его мысли тут же метнулись к Дингодайлу: ему стоит узнать у него, насколько он в безопасности в нынешней обстановке. На него стали иметь виды, и вдруг так выйдет, что он попадётся и его проверят по этой, чем бы оно ни было, интеграции? И что за «Лазурщики» такие? О ком или о чём идёт речь, кого или что на него натравят? Что за хищники такие? Кровожадные ищейки, которые обязательно выйдут на него? Неизвестность своей безликой молчаливостью угрожающе смотрела в его сторону.       Сердце заклокотало. Он вдруг отбросил все мысли о нём и переключился обратно на страстный образ Пасадены. Вспоминал ту встречу в глубине засушливых, кажущихся безжизненными раскалёнными красными каньонами. Почему он на месте не додумался спросить, как думать о том, кого ни разу не видел, или видел, но очень и очень давно?       Картинки в его сознании начали оживать. Он не замечал свой взгляд: выпучил стеклянные глаза, рот стянул в узкую полоску, руки нервно потрясывались (он упрятал их в узкие карманы). Он ясно понимал, что подарок Брио начал работать, ибо он не слышал звуков окружения, перестал ощущать запахи, даже не чувствовал собственные шаги. Его не было здесь, на этой аллее, в этой части Сектора; его как будто и не было вовсе; Краш Бандикут – выдумка учёного, бредившего маниакальной идеей вселенского господства.       Затем наступила полная глухота. Краш не понимал, где находится; он только мог видеть, что идёт, и без путеводства глаз он бы и знать не знал, что ещё движется куда-то.       – …эй, подстилка шерстяная, ты меня там троллишь, я нихуя понять не могу?       По одному сочному мату Краш понял, на кого он напоролся.       – Динго, ты какими судьбами?       – Нужен я тебе зачем-то, раз ты про меня так усердно думал.       – Тогда сразу тебе вопрос: – распорядительно и чётко заговорил Краш, приходя в себя, – я могу просто размышлять о ком-либо, без желания с ним связываться?       – Ну, понятно, тебе ведь толком не объясняли, – успокоился бесновавшийся в его голове рычащий крокодилий голос. – Как только ты начинаешь представлять, как базаришь с кем-то в живую, эта дистанционная хрень начинает срабатывать в башке. У меня сейчас вышло, что ты оказался в моей башке, и ты тупо молчал. Вот так делать точно не надо, а то врагов потом не оберёшься. Я тя матами буду крыть, не пожалею. У нас такое не приветствуют; можно и по рылу отхватить – при встрече, ясен пень!       Дингодайл издевательски хохотнул, припомнив ряд случаев, когда он так поступал, и потом ещё раз повторил совет, уже чуть строже, не «делать другим мозги таким ублюдским поведением».       – Это дело и законно карается, – значительным тоном прибавил Дингодайл. Краш представлял его грузные кивания передней вытянутой части морды.       – Ты же не пойдёшь на меня жаловаться?       – Так, – резко рявкнул он, – мы не о том распизделись! Ты к себе в коморку собираешься, а?       Краш поспешил поделиться своей новой встречей. К великому удивлению Краша как рассказчика, Дингодайл даже и не думал его перебивать. Подсознательно он готовился к волне негатива, ведь он гулял по улицам, ища приключений, а ещё расширил круг свидетелей (Краш не имел ни малейшего представления, насколько достоверны слова Брио насчёт его связей с Кортексом).       Удивление для Краша становилось нормальным состоянием. То, чего он ожидал в действительности, происходило совершенно иным образом.       – Тебя понесло по улицам с первого дня, – сетующим голосом бурчал «наставник», – но я думал, что ты успеешь что-нибудь натворить. Брио всё такой же скользкий тип, но то, что ты к нему вдруг свои лыжи навострил, не так уж и плохо. Во всяком случае я спокоен, потому что Брио всегда был у головоча́ в подмётках, плюс безотказным козлом отпущения. Это те двое, у которых давние обиды не забываются. Хотя бы ты сказал об этом, – суетливо начал тараторить Дингодайл пулемётную очередь слов, – так что теперь и с этим самогонщиком придётся парочкой слов обменяться, чтоб на ве́рочку. Но на будущее я тебе говорю, чтобы ты не совал свой нос не в те щели и дыры, откуда потом не высунешь… и не только нос, – колко иронизировал он, – так что имей в виду.       – Но я лишь со знакомыми вижусь, – защищался Краш, невольно дрогнув плечами с задумчивым взглядом.       – Откуда тебе ваще знать, какие они здесь? Ты дохлый тридцать с лишним лет, не забывай об этом! И, это самое, нахрена тебе Пасадена? Решил пересмотреть свои взгляды на ошибки прошлого?       Краш сразу же понял, о ком говорит Дингодайл – Тавна... Его напрягало то, как превратно он понимает его намерения.       – Это тут совсем не причём, – слегка удручённо бросил свою мысль Краш, сощурившись.       – Ну, да, я так и понял. Знаешь, ты на меня стрелки не переводи, типа я хуйню несу: познакомишься с ней, сам всё поймёшь.       Краш увлечённо интересовался у своего информатора, что с ней такое приключилось.       – Не, ты ж сам к ней лыжи навострил, – стратегично отнекивался Дингодайл со всей своей свойственной хитростью. – Я не буду портить тебе сюрприз, хе-хе-хе!       – Не хочешь говорить – не надо. У меня ещё вопрос: – строго и сухо говорил про себя Краш своим всё ещё непривычным на слух голосом, – повтори, что ты говорил насчёт прослушки? Чётко, в двух словах.       – Ты имеешь в виду вот эту всю нашу болтовню?       – Её самую.       – Не ссы в трусы. Прослушку внутрь башки ещё не выдумали. Пока каким-то чудом удаётся отвоёвывать право на безопасность собственных мыслей. Прослушки не будет в первую очередь потому, что из-за неё пострадает куча компаний по поводу той же политики неразглашения тайн, а не потому что это нарушение личного пространства и всей этой чепухи. Хотя, давай-ка начнём с того, что о тебе уже начинают говорить. – Краш неровно начал дышать при этом его замечании. – Пока Кортекс не убедится, что тебя нигде нет, он не успокоится и не будет сидеть сложа руки. Ты для него острое шило в жопе, и пока оно у него есть, спокойно и ровно он сесть не сможет. Как скоро ты окажешься в розыске – это лишь вопрос времени, поэтому лучше тебе залечь на дно. Но раз ты уже связался с похмельным Франкенштейном…       – Да нет у него запоев и не уходит он в них! – хохотнул Краш. – Что за предвзятое отношение такое?       – Ты судишь по одёжке, лохматый.       Краш, чтобы не выдать свои мысли, тихо проговорил «встречать по одёжке» – то, что он подумал про патрульных.       – Никогда не делай вывод только по первой встрече – эта херня нерабочая, заруби себе на своём любопытном носу.       – Не увижу – не поверю, – неугомонно препирался Краш.       – Если переживёшь всех ищеек Кортекса – всё повидаешь, и только скажи, что я где-то был не прав. Ну, раз уж ты намылился к своей обожаемой подруге, я тебе тут ничего не скажу. Только совет дам: раз намылился к ней, запасись резинками, на упаковку тебе точно хватит.       – Она без конца завязывает волосы?       Дингодайл обхохотался.       – Жить просто без этого не может! Постоянно, блять, заплетается. Я говорил про жевательные – в рот. Ну, дошло, надеюсь? Давай ещё раз тебе скажу куда – в рот. Думаю, ей понравится что-нибудь фруктовое. Не знаю, поэкспериментируй: манго, банан, марахуйя… Удиви деваху. Это если она ещё тебя узнает.       Краш никогда не был сторонником пошлости. Но до него решительно не доходила суть его издёвок. И он ничего смешного не находил в жевательных резинках. Этот неудобный момент он вспомнит временем позже, а пока – переключился на замечание, узнает ли она его. И вправду…       – Странное у тебя представление о подарках.       Дингодайл устало выдохнул, утробно прорычав что-то (вряд ли одобрительное в его адрес).       – Потом поделишься впечатлениями. Может, тебе повезёт, и она не занята своими делишками. Давай, будь мужиком, делай, как знаешь. Я тут со своими советами нахуй не сдался. А с тебя красочный рассказ, не забывай: как, с какого момента и в каких позах.       Краш несколько раз с усилием встряхнул головой и нервно выдохнул. Он мучился мыслью о том, что́ за резинки нужно было брать и что вообще городит его собеседник. Хотя он мог отмести в сторону все эти непонятные слова, но не стал ими пренебрегать и суетливо начал искать какой-нибудь магазин, где он мог приобрести желаемое.       Затем он переключался на мысли о «новом старом» знакомстве и об отсутствии лишних ушей. Краш уже не знал, кому и в какой степени стоит доверять, но Дингодайл не похож на того, кто бросает его в пропасть на съедение хищнику. Он не отказывает себе в удовольствии поиздеваться над ним, а этим Краша не проймёшь.       Ему посчастливилось углядеть в окнах небольшой магазинчик, где было несколько отделов. Система расчёта была такой, что покупатель набирает, как и обычно принято, всё, что ему угодно, однако перед этим он показывается сканеру. К большому счастью, никакого назойливого свечения нет – плоский экран сам всё делает и выводит исключительно нужную информацию: имя, дату регистрации и количество тех самых Привилегий, позволяющих совершить те или иные покупки. Краш встретил те же иконки, какие видел при подъёме к офису чудаковатого филина.       Как только он вновь вышел на аллею, выйдя из переулка, в голове слышался тихий гудящий звук, напоминавший работу стригущей машинки. Он будто мог слышать вибрацию, нежели чем ощущать её. Белые линии, словно молнии, мчались вдоль по аллее, огибая по контуру окна, витрины, баннеры, тротуары и всё, что встречалось на их пути. Их мерцание при исчезновении сразу приковывало взгляд. Это и есть навигация, он не сомневался. Но почему путь к Пасадене вёл его только сейчас?       Он шёл, как он всегда привык, налегке, ведь и подарки по случаю визита легко помещались в карманы шорт. Внезапно он подумал, что именно эти шорты могут выдать его, если уже не выдали тем овчаркам с остротой пристальных взглядов, которые полагались им по роду их деятельности.       Линии разметки собирались в серебрящийся пучок на автобусной остановке по полосе, в сторону которой движется. Остановка отстроена возвышенным фундаментом чуть выше на пару сантиметров относительно уровня основной дороги. Краш не мог представить, как автобус подбирает пассажиров – это же явно лишнее. На крашеных серо-зелёных лавочках сидели молодые пары и с грузными взглядами зрелые цапли в шёлковых платьях. По ощущениям они собирались не иначе как на бал. Настолько их одежды не соотносились с теми, что носит большинство, что Краш изучающе смотрел на грациозных, с надменными взглядами пернатых особ. Их причудливые узоры у тонких талий уходили вниз ветвистыми драпированными линиями.       Краш в глубине сознания ожидал, что найдутся разговорчивые прохожие. Но все ожидавшие сидели смирно при своих мыслях. Он подумал, знай он их имена, он мог бы общаться с ними мыслями. И действительно, он не видел, чтобы местные антропоморфы проводили хоть сколько-нибудь своего времени со смартфонами в руках.       Ему становилось всё более и более любопытно следить за этим миром.       Тогда он набрался смелости завести развязный, мало кому интересный разговор насчёт этих особ. Один пожилой носорог в мятой футболке с короткими рукавами и мутными пятнами на ней решил отозваться на его любопытство, спросив, проездом ли он в этой части сектора и давно ли он в Фудинге. Да он вообще впервые здесь.       – О-о, – глухо протянул тот в ответ, щурясь, – завидую тебе, добрый малый: всё ещё впереди. Я тебе только одно посоветую: прислушивайся ко всем, не доверяй никому.       Эта часть разговора сразу заинтересовала Краша. Но пришлось уже ограничиваться тем вопросом, с которого разговор начался. Со всеми избыточными подробностями он узнал, что это представители элиты. Стоят на остановке? Элита в Фудинге не соответствует привычному понимаю элитарности: роскошные дома, достаток, финансовая обеспеченность, статность, высокое положение в обществе и остальные внешне признаки в этом роде – совсем не то. Дамы только поведением и одеждами дают знать, кто они. Смысл демонстрации элиты? Традиционно сложившаяся манера Фудинга. Носорог мерной хрипотой успокаивал пыл Краша и приводил многие мысли в порядок; он не мог понять, как в будущем до сего дня ещё сохранились такие пережитки.       – Далеко не так, – с важным видом принялся объяснять он, мельком поглядев в сторону самок аистов – высоконогих, стройных, вытянутых, с элегантными бархатистыми сумочками наперевес. – Наше подразделение Сектора – подразделения иначе называют ква́рцами – можно считать английским уголком: здесь ещё отдают дань памяти и свысока смотрят на всех, скажем так, иногородних. Если ты любитель спокойной и размеренной жизни, думаю, тебе бы было кстати здесь обжиться, паренёк. Как вариант. – Он игриво подмигнул ему, не изменившись мимически, глядя по-прежнему сдержанно, без тени улыбки. – Хотя мы все здесь живём под гнётом одной государственной структуры… Ты ведь интегрированный?       Краш кивнул.       – Как место, где ты проходил эту процедуру, называется?       Врасплох его этот вопрос не застал – Секторат.       – Вот, хотя все мы под его скверным знаменем ходим, живём мы все в одном Секторе, – подметил он значительным повышением в голосе, из-за чего дамы глянули на них, но лишь вполсилы, – только здесь ещё остались понимания преемственности и дани уважения. Конечно, всё это остальные считают, мягко говоря, формальностями – это я скажу смягчённо, так как народ прямоходящий у нас не церемонится, матом кроют всё, что можно и нельзя. Так что нигде таких нарядов ты не увидишь, кроме как в пределах Фудинга.       Так а зачем показывать это? Ты не увидишь в этом ничего практичного – это чисто символически, чтобы показать свою принадлежность к известному роду. Наше государство, назовём его так, уже набирает сорок второй год со дня начала своего существования. Первое десятилетие стоит считать целым этапом развития, точнее началом развития. Десять лет, кажется, немного для целой инфраструктуры, но событий было предостаточно по сравнению со следующими годами. Вот, и в этих местах раньше собирались сливки общества. До уже минувших десятилетий элита была та, которую ты, похоже, знаешь, какой ты её застал: кто богаче всех живёт со всеми этими изжившими способами демонстрации себя в обществе. С появлением интеграции и внедрением системы ценностей Привилегий жизнь не то что изменилась, она полностью перестроилась и стала совершенно новой для всего человечества… Ну, то есть «антропоморчества»… - сконфузился носорог, попытавшись экспромтом выдать название.       Он выдохнул, томно глядя перед собой, пошлёпав пару раз гигантскими ладошами по коленам.       – Так что все эти девушки не преследуют ничего, кроме демонстрации своей родовитости. И все в Фудинге ни слова им не скажут за спиной. Это всегда особы с грамотной и изящно поставленной речью и прогрессивными взглядами. Они развлекают, согревают и приобщают разные поколения Фудинга, считаясь социальными деятелями. Вот этих, например, я знаю, но их имена ровным счётом ничего тебе не скажут, – с пониманием отозвался матёрый носорог, грузно кивнув головой.       Он захохотал, сказав, что слишком заболтал его, и хотя он задал конкретный вопрос, тот ему расписал целую поэму.       – Ничего страшного, – вежливо отвечал Краш, – мне сейчас всё интересно знать.       Он забрёл сюда пешком? Да, перебрался на каких-то «вагонетках».       – Недурно прошёлся, смотрю. А на общественном транспорте ты куда путь держишь?       Краш не растерялся при первом вопросе, а этот, такой же простой, вдруг поставил его в тупик. Он решил не теряться и ответить, что более-менее соответствовало реальному раскладу.       – К давней знакомой собрался. Но сперва хочу заглянуть к себе. Не подскажите, отсюда я доеду до «Неоновой Мили»?       На его счастье, никаких пересадок не понадобится. Эта остановка как раз то, что ему нужно. В это время подъезжал автобус размером с лимузин, и когда он подъезжал к конструктивно выделенной остановке, под асфальтом возникла рабочая платформа, упрятавшаяся под слоем асфальта. Под такую остановку выделялась целая дорожная полоса. Автобус заехал на неё, и его быстренько подняла рабочая платформа на уровень остановки. Внешне никаких дверей у вытянутого коробчатого транспорта не было. Его случайно найденный попутчик объяснил, что двери и вправду не предусмотрены, а проём создаёт специальная конструкция – два клейких блока, которые проникают в слой и раскрывают его, как если бы рыбе вспарывали брюхо. По итогу то, что идёт бортом корпуса автобуса, расслаивается и конструкция создаёт проём для пассажиров, никогда, конечно же, не забывая про насущное ярко-красное излучение сканера, встроенного над проёмом.       – Доедешь как раз до ближайшей к досуговому центру остановке. А дальше тебя не пустят.       – Из-за Привилегий?       – Из-за них родимых.       Носорог не будет его попутчиком в дороге. Но он ему был премного благодарен за его участливость и помощь. Напоследок Краш быстро высказал своё наблюдение: у всех есть какая-то искусственная часть тела, имплантаты и тому подобное.       – Это всё основывается на возрастной категории и медицинском заключении. Так повелось, что если ты вживляешь в себя что-то или заменяешь какую-то часть себя, это обеспечит тебя в дальнейшем. Тем молодёжь и подкупают. А это ведь как сделать татуировку на всю спину: для чего, если тебе с этим потом жить? Вопрос в становлении киборгом, а те живут во многом иначе, чем обычные антропоморфы. Всё со временем узнаешь.       Краш подсознательно прибавил про себя фразу Брио: «Если выживешь».       – Неония не сразу строилась, – чуть было не пропустил Краш его заключительные слова, резко зарывшись в свои мысли.       Попутчик помахал ему рукой, прощаясь. Лучезарно улыбаясь, Краш с благодарностью кивнул ему головой.       Внутри оказалось куда просторнее, хотя внешне продолговатый, безукоризненно хромированный автобус создавал впечатление компактного, а потому ужатого в плане количества и посадки имеющихся пассажирских мест. Краш, не заморачиваясь, сел поближе у выхода. Только тогда обратил внимание – его встретил полупустой салон. Одна из именитых представительниц элиты тоже зашла в автобус. Теперь Краш почему-то чувствовал, что может без всякой задней мысли пялиться на неё напропалую.       Большие глаза, размашистыми движениями подвитые чёрной тушью ресницы, острый клювик покрыт каким-то серебрящимся едва видимым слоем лака (на помаду не похоже).       Как будто Краш услышал от неё разрешение изучающе смотреть на неё, пока другие рассеянно глядят на обстановку за окнами и не видят его взгляда.       Предмет его исследования вышел на второй остановке. Ему показалось, что проехали, что называется, всего-ничего, – а она уже выходит. Дожидаясь подъёма, она взмахом своих ресниц метнула в него стремительный, серьёзный и всё такой же не изменившийся взгляд свысока. Опустив крылья, она победительно подняла голову и с честью покинула его компанию, избавив себя от испытующего взгляда странника. Краш про себя выдохнул смех, не находя оснований для такого поведения. «Просто для окружающих – показать себя; просто традиция. Неужели прям так много они делают для общества, что им можно на всех смотреть таким взглядом, как на кучу навозную? Непонятно».       Как понял Краш, эти особы не покинули пределы уже известного ему района под названием Фудинг. Над просторным перекрёстком шла переходная переправа, вдоль которой крупным текстом выгравировано «Вы покидаете кварц «Фудинг». Эти буквы подсветились плывущими белыми линиями, которые уходили вдаль по прямой уже куда более оживлённой дороги. Не было сомнений, он ехал в нужном направлении.       Его занимали на удивление неказистые, обычные пассажиры этого рейса. Некоторые даже занимали себя чтением газеты. Хотя будущее давно как наступило, он видел приятные глазу пережитки прошлого, которые отчаянно противостояли электронным носителям. Или как нынче потребляют информацию? Чудесами интеграции? Успокоенный отсутствием исследующих его взглядов и старомодным – по современным меркам – чтением газеты, Краша тянуло подсесть к тому невысокому, но упитанному и досыта откормленному слону с кожей причудливого тёмного морского цвета в облачении выцветшей лиловой ветровки и в соломенной шляпе с погнутыми и местами изломанными полями.       Близилась его остановка, о чём ясно дала понять система оповещения. С успокоенным взглядом глянув в сторону читавшего, Краша изрядно перетряхнуло изнутри, когда он увидел обшитое стальными панелями лицо, из которых, точно заизолированный шланг, тянулся худосочный хобот без ноздрей. Он встретился со взглядом искусственных глаз токcично-зелёного цвета, то становившихся яркими, то затухавшими. Как если бы он дышал глазами, взглядом – безжизненным, не выражающим ни эмоций, ни жизни, ни души. Со спины создалось впечатление деревенского жителя, а с лицевой стороны предстал чистейшего вида киборг.       В этот самый момент Краш почувствовал в том, чтобы быть киборгом, какое-то порабощение, неволю, оковы, навсегда оставившие свой очерняющий отпечаток. До сих пор ему невдомёк, что даёт это изменение внешности – даже не изменение, а, как ему думалось, деформация, искажение.       И куда столько интересных и важных наблюдений девается, когда он хочет их обсудить с кем-либо?       На горизонте возрастала «Неоновая Миля» во всём своём грациозном величии. Это строение размером куда больше ангара или стадиона. Оно тянулось аж тремя перекрёстками – а находились они друг от друга весьма далеко, – и каждый петлявший заезд вёл навстречу огромнейшей парковочной зоне (ещё и трёхэтажной!).       Совершая казавшееся бесконечным количество шагов навстречу главному входу, он уверенно сообщил местной охране цель своего визита – в номер, выделенный ему Господином Тайни. Конечно же, цель его визита сейчас совсем другая, но имя подействовало на массивных, скалистой наружности барсов с каменными лицами и неприязненными на них выражениями в тёмных, как сама ночь, полных официальной сухости костюмах – смокинг и брюки. Очевидно, Тайни уже поставил всех в курс, кто таков в здешних местах и что проход ему всегда открыт.       Позолоченные врата отворились. Странно было видеть, что не с помощью цепного механизма, как при входе в замок.       Его с порога встретил белоснежный лакей истончённых манер и вкусов, провожая его по лестнице, пролегавшей над изумительной сводчатой крышей, минуя белизну будто бы накрахмаленного мрамора. Статуи и бюст, ясно изображающие победительный и собою довольный взгляд и позу того, в чьи руки вверено всё это довольство и богатство, ненавязчиво, но с долей капризности требовали к себе особого внимания. Указав рукой вдоль по коридору, лакей умеренно наклонил голову и почтенно удалился.       Линии заискрились под коврами, лихо проносясь прямо под ногами одинокой гостьи, томившейся у одной из дверей: самка барана с пышной, словно утюгом приглаженной шёрсткой, в облачении бордового декольте и тёмной вуали, покрывавшей её не менее пышную причёску. Она с этим томным, усталым от всего и всех взглядом отрешённо курила усечённую по толщине тонкую сигариллу, вставленную в мундштук.       Обаятельное веяние Фудинга покорило его взгляд и всё внимание. Она не удостоила его ни единым взглядом. Он набрался решительности, неуклюже топая мимо неё, попытавшись подать дверь от себя. Та решительно не согласилась с его намерением войти внутрь.        – Постоялец?       Он не понял, ему ли был этот вопрос в воздух. Думать долго не пришлось: в коридоре, кроме них, никого.       – К ненасытной Па́сочке, ну?       Краш, стоя к ней спиной и боясь шевельнуться, рассеянно закивал.       – Погоди, пупсик, сейчас узнаю. Она скоро должна прийти, я прям уверена.       Она зацокала толстыми высокими шпильками по паркету, вальяжно и слишком уж вызывающе шагая вразвалку, медленно и эротично покачивая бёдрами. Краш неровно дышал, тупо уставившись в пол и изо всех сил делая вид, что изучал ковры, чтобы на случай придумать пригодную отмазку, что хотел бы себе в дом такие же. Но от него этой странной незнакомке больше ничего не нужно было.       Она знает, к кому он. Когда он успел себя выдать визитом к ней?       Эхо загудело в его голове, будто там начал гулять горный ветер. Он слышал глуховатый, слегка басистый, зрелый женский голос – её:       – Сладость моя ненаглядная, к тебе тут посетитель. Он явно весь в нетерпении.       – Мать вашу, кто там припёрся? Я сыта по горло этими говнюками с прошлой недели. На этой неделе я разгружаюсь и прихожу в себя. Ты у меня самая лучшая разведка на свете, – слышал он несуразный ход мысли беспочвенно свирепевшей Пасадены.       – Так ты к себе идёшь? Мне бы переговорить с тобой, малышка.       – Да давай. А этот хрен пусть подождёт тогда.       – Не знаю, сколько он будет тебя ждать, – лицемерно хихикая, довольно протянула самка, смерив его тенью уязвляющей улыбки. – У него в штанах явно всё ходуном.       – Ничем ему сёдня помочь не могу, – раздался в ответ высокий раздражённый возглас, снизошедший на сдавленный писк. – Пошлю его к хренам собачьим и поговорим. Как они уже все заебали лезть в нерабочее время!       – Ну-ка успокойся и приходи скорей, – поддерживала её доверительным тоном, по всей видимости, верная пышно напудренная подруга. – Мы двадцать четыре на семь.       – Да нихуя подобного!       – Не е-ре-пень-ся – и дуй сюда, – настаивала незнакомка.       Он не сомневался, что слышал бойкий, звонкий, режущий ухо своей прямотой голос Пасадены, наполнившийся раздражением и неприязнью. Понимание того, что он слышал, выбивало его из действительности: его шокировало, каким непонятным образом он смог услышать их внутренний диалог. Он попал в чужой диалог! Обижаться было не на что: напрямую она его не оскорбила, она ведь ещё не знает о его визите, а представить её подруга толком и не представила.       И чем же она таким сейчас занята?       Особа, так же медленно и непринуждённо шагая, подошла к нему.       – Подожди чуток, она уже идёт. Не сомневайся, тебя никто не кинет, – мило улыбнулась она, сопроводив свою очередную доверительную реплику театральным смешком.       Самка барана зашагала вдоль по коридору. Чтобы избежать лишних соблазнов, он не глядел более в её сторону. Но этот жадный, провоцирующий взгляд он ощущал на себе каждой клеточкой тела, а этот густой и глубокий тон владычицы гипнотизировал и заставлял повиноваться.       Над дверями указаны номера. Табличка практически над всеми подсвечена враждебно красным светом. Над её дверью враждебность сменилась доброжелательностью успокаивающего лазурно-голубого цвета, а цифровой номер окрасился в белый вместо серого.       – Эй, голова садовая, слышишь? – резво зазвучал её вопрос в голове. – Залетай внутрь, я тут задержусь. Сильно не расчехляйся без меня – я ещё не знаю, срастётся ли у нас с тобой что-нибудь. Очень обрадуешь, если ты ко мне не по… работе.       Её заминка в уверенной речи показалась ему интересной. Его тут же сбила с толку мысль: если Дингодайл объяснил ему, как работает этот «внутренний голос», то он наткнулся на противоречащее несходство – Пасадена не поняла, что это он к ей пришёл; тогда как она его представила, чтобы начать «разговаривать» с ним? Он понимал, что здесь недосказанность налицо… либо всплывёт очередное «но», которое он, конечно же, не знал.       Краш послушно зашёл за «занавес» и открыл его заветные таинства. Небольшая, но кажущаяся просторной гостиная, уставленная мебелью, запах новизны которой приятно радовал обе ноздри вошедшего в одинаковой степени. Приглушённый свет бра, каскадная люстра, увитая искусственными серебряными цепочками, просекавшими полые чаши, в которых можно было подавать полноценные блюда не иначе как для шведского стола. Напротив сразу же встречало обширное монолитное окно, чуть более чем наполовину прикрытое тускловатой оттеняющей плёнкой. Сливочно-кофейные обои добавляли экзотики, а их узоры в сочетании с эскизными очертаниями кофейных зёрен создавали поистине домашнюю обстановку.       Все былые встречи пришли в забвение. Сейчас он настойчиво уверял себя, что приехал в гости к подруге; приехал целенаправленно, и она была в курсе. Вскружившие голову и затуманившие здравомыслие иллюзии приятно расслабляли Краша.       Оставив едва заметную щель в двери, не закрыв её вплотную, он завороженно осматривал интерьер, ловя своё отражение в зеркалах шкафов и потолка, всматриваясь в приближающийся свой силуэт в оконном проёме напротив. Сидеть в ожидании нисколько не хотелось. Погрузившись в нетерпеливое ожидание, он мечтательно глядел на открывавшийся вид сквозь затемняющую плёнку. Тот же знакомый ему внутренний двор – само воплощение роскоши, усеянное тропическим изобилием, изумительно похожим на реальное, – только при совершенно другом угле обзора и с бо́льшим визуальным охватом.       Наконец вдалеке коридора послышались глухие звуки – топот, без звона каблуков. Вряд ли та странная знакомая Пасадены. Чтобы быть уверенным, что это она, он соотнёс её раздражительную крайнюю фразу с походкой, представляя, что она идёт, сжав кулаки, и с усердием подаваясь вперёд, как это он не раз это видал в мультиках, когда герой, для придания его намерениям комичности, выражал своё раздражение именно в такой подаче. Воображение наворачивало круги в его голове и отрабатывало сумасброднейшие пилотажные пируэты.       По одной открывшейся двери он понял, кто пришёл – победитель, уверенный в своём нападении. В него тотчас вонзилась пара изумрудных глаз прекрасно известной ему наездницы Пасадены О’Поссум. Но это ли её репертуар в одежде: ярко-красное бюстье, обшитое по краям стразами, не то даже драгоценными камнями, кристально блистающие серьги, очень напоминающие ему трубки, подвешиваемые у двери, и когда она их задевает, звон с порога обращает внимание на приход посетителя; плотно и туго натянутые чулки подчёркивали контур тонких ножек с удивительно сильными и прокачанными икрами; лапки в их облачении беззастенчиво и уверенно глядели перед собой, ведя победительным шагом навстречу любой, даже самой неведомой опасности.       Краш вдруг забыл, что такое дышать, дико опешив, и до того выпучив глаза, что их можно было в готовом виде выкатывать на бильярдный стол и катать не фасуя. Припудренные алым щёчки и вытянутый носик делали её миловидной, однако строгий, утомлённый взгляд, нахмуренные подвитые густой тушью и завитые у кончиков брови в сочетании с натягом стянутыми в полоску губами в чёрной помаде резко перебивали впечатление хрупкости и ранимости, переваливая в сторону агрессивного хищника.       При виде его она нахмурилась сильнее прежнего, устало выдохнув и высунув набок язычок, точно иссыхающая на жаре собака, томящаяся на привязи в будке. Спрятав алевший от всего, что в этот момент бурлило в ней, язычок обратно, она выпрямилась и повелительно начала разговор, который Краш внезапно передумал начинать первым.       – Чё-т не помню тебя. Мы ваще знакомы? Ну я тебя прям сосе́м не помню.       Играть в гляделки нетерпеливая опоссум явно не хотела. Краш неподвижно стоит столбом, не рискуя ступить шаг без её разрешения. Про себя он насмехался за свою робость и трусость. Поверит ли она, услышав его имя? Может ли он вообще называться Крашем, опасаясь её и не желая сделать шаг? Это совсем не тот Бандикут, которого она знает… точнее, в его прискорбном случае, знала. Он всё ждал момента, чтобы познакомить её с собой вновь. Но и он такой коренастый и крепкий – куда крепче и фигуристее своей прежней, как ему думалось, расхлябанной наружности.       Но такой момент – начать знакомство по новой – всё никак не удавалось провернуть. Она нетерпеливо перебила все его попытки заговорить первым своим слегка нервным возвышенным голоском:       – Короче, ты совсем не вовремя, дружок. Сёдня принимать никого не собираюсь. Могу дать тебе свою обнажонку на фотках – передёрнешь, и шагом марш отсюда. Самообслуживание, – и все останутся довольны. Там, под шкафчиком поищи, в выдвижном ящике.       Она резво ушла в другую комнату, резко бросив в него, что собирается мыться, оставляя наедине с сумбурным указанием. Ему казалось, что она всё это недолгое время разговаривала сама с собой, как бы смотря на него, но при этом куда-то совершенно мимо него. Он для неё пустое место, чуждый, незваный, а потому абсолютно нежеланный гость. Но такая прямота и безнравственное предложение… Краш так и не двинулся с места, повернув голову туда, куда она показала своим остреньким маникюром, не двигая глазами. Переосмыслив все её непонятные слова, он полоумно улыбнулся своему окончательному непониманию происходящего.       Где-то в глубине комнаты зашипел душ. Звук льющейся вдалеке воды разбавлял тоскливую тишину.       У проёма – весьма рослый шкаф без особой претензии на дизайнерский вкус; обычный монотонный бежевый цвет, – но и в этой простоте виделось что-то чарующее, а главное успокаивающее. Чего нельзя было сказать про содержимое выдвижного ящика, полностью забитого фотоальбомами. Обложки из чёрной кожи, обтянутые ало-разовым нейлоном по краям и не то обитые железными вдавленными пуговицами или даже заклёпками, не то закреплённые брошками в форме тёмных рубинов вызывали в нём отвращение: он уже знает их содержание. Среди их множества его внимание приковала одна-единственная фотография, вставленная в рамку в форме подковы: победоносная улыбка наездницы в мятой соломенной шляпке, с возвышенным взглядом сверху-вниз верхом на своём верном скакуне; ярко светит солнце – он безошибочно понял, что это то самое солнце Дикого запада. Его раздосадовало, что такая искренняя фотография покоилась на самом дне, в надежде, что оттуда её никто никогда не достанет, в том числе и сама владелица.       Сердце рвалось прочь из груди. Рой мыслей сводил его с ума. Его выворачивало наизнанку от всех этих похотливых фотоальбомов. Чувствовалось облегчение: он уже знает, что увидит, если откроет хоть один из них. Любопытство никогда не порок, но он всякий раз указывал ему на своё место – в далёком углу, подальше от его, часто беспокойных, более важных мыслей. Отрешённо глядя на фотографию, он ухватился снизу за подкову. Переводя взгляд то на оконный проём, то вновь на её фотографию, он расслабленно улыбнулся блаженным, чистым мыслям.       Воспоминания.       Знойная жара, но с ней этот зной ему был нипочём.       Он готов был всё забыть, что сейчас услышал, и всё ей простить, сказав, что оценил её, пускай дерзкую и острую, шутку.       Вострый слух чётко уловил резвый топот босых лапок. Он сделал вывод, насколько ей сейчас небезразличен факт его присутствия, которое, по сути, всё сильнее её раздражало.       – Ты ещё тут, что ли? – пробубнила она с заколкой в зубах, расширив глазки от удивления, ловко собирая душистые, длинные и ровные волосы такого знакомого ему цвета свежего стога сена. – Ну ты нихера не скорострел! Так сложно, не пойму?       Её ядовитый смешок почему-то умилил его. Или его поразила наповал её… беззастенчивость? Мокрая после душа, спущенные волосы, поверх лишь алое махровое полотенце. Взгляд её заметно обрёл серьёзный, пренебрежительный укор и остроту, как только она увидала, что́ он держал в руках. Он ясно видел её подавляемое желание вырвать у него фотографию прямо вместе с руками.        – Тебе только этой хватило? – нахмурено спросила она. – Слушай, я ж сказала, там куча других, и они поинтереснее этой будут.       Наконец-то он набрался смелости встретиться с её проникновенным, нетерпеливым взглядом. Эти строгость и серьёзность пробуждали в нём давно дремавшие чувства. Он хотел быть в этой борьбе победителем, а не побеждённым.       – Ну, если тебе и этой хватило…       Она, без каких-либо определённых целей и намерений, выругалась изысканными, пошлыми выражениями. И тогда он терпеливо дождался результата: заплетясь, Пасадена повелительно ринулась к нему и принялась вырывать из рук заветную счастливую подкову. Краш хитро заулыбался, оттягивая её на себя. Лицо опоссума исказил гневный оскал. Пискнув, она с ужасом посмотрела на вылетевшую у них из рук фотографию. Закрутившись волчком, Краш молниеносно промчался по траектории полёта «снаряда» и спас доморощенное произведение искусства от неминуемой гибели.       – Ты на этой фотографии удалась куда лучше, чем на всех тех. Я уверен, и на все те мне смотреть не нужно.       Смелое и дерзкое заявление. Продолжая хитро улыбаться, он, как бы забыв, прибавил её имя. Ей интересно, откуда он такой взялся. Брио направил.       – Этот шизофреник? Опять своей бодяги наебенился по-чёрному, что аж ко мне такого имбецила отправил? Это он тебя напоил, что у тебя руки помутнели? Ну вы обдолбались там конкре-е-етно!       Но её удивлённый взгляд и неподвижность рук, застывших в вытянутом положении, говорили о том, что она хотела сказать совсем другое. С неумолимой подозрительностью во взгляде, она сильно сощурилась, сделав пару шагов вперёд, как бы по воле какого-то внутреннего инстинкта.       – Ты… где так научился делать? – с запинками произнесла она.       Краш решил сыграть в «угадайку», потому, маскируясь своей улыбчивостью, наивно пожал плечами, чтобы разгорячить её.       – Да само как-то получилось.       Она звучно выдохнула, с нажимом хмурясь. Как бы то ни было, интригу долго разыгрывать сегодня было не суждено – она сдавленно произнесла его имя. Тот самый – мог подумать он про себя, сменив наивную улыбку на гордую и уверенную.       – Не понимаю, чьё это имя.       – Да быть не может! – суетливо затараторила Пасадена. – Ты уже давно как коньки отбросил! Самозванец хуев!       Но его улыбка только обезоруживала её и все доводы в пользу того, что это не он. Впив руки в бока, она отбросила болтавшийся у глаз мокрый локон, вплетая его в заколку. Нервно выхватив фоторамку из его рук – сопротивляться уже не пытался, – Пасадена насильно вытолкала его за дверь, прибавив, что он сейчас же поедет к ней и они там всё обговорят.       Он уловил взволнованный и напряжённый взгляд перед тем, как захлопнулась дверь. «Какая же она догадливая!», – хвалил он её. Прилив нежности охватил его при виде её внезапного мельтешения, растерянности и, самое главное, крепкой хватки обеих тонких и гладких рук, ухватившихся за его левую.       Она будто боялась отпускать, боялась потерять... Вновь?       Настала минута сентиментальности, которая длилась до той поры, когда дверь наконец отворилась. Образ её до неописуемого фееричный: ярко-зелёная юбочка из мягкой и тщательно приглаженной ткани, тонкий кожаный топ, на запястье левой руки переливчатый тонкий сиреневый браслет с округлыми бугристыми выступами по всей оси; туфли на завышенном каблуке звонко отбивали ритм по паркету, приглушившись у входа – на линолеуме.       Возбуждающе во всех известных смыслах выглядели два атрибута её вызывающей внешности: прозрачная нейлоновая накидка, покрывавшая руки и промежуток от топа до юбки, и вольность распущенных длинных светлых волос, размашисто, но с каким-то неявно видимым смирением вившихся по её спине и гладкошёрстным плечикам. Эта светлость волос; каждый локон – луч самого Солнца! За него взялась настоящая амазонка, готовая взять над ним бразды правления. Краш невольно млел в её воодушевляющем, непокорном присутствии. Всем своим видом и грозным, уверенным взглядом она говорила ему, что сейчас же его оседлает и поскачет верхом до своего места жительства.       И всё это после нелепейшей встречи и из-за одной фотографии. «Нет, всё не так же просто», – уверенно заключил он про себя.       Множество вопросов вызывали мелкие царапины, ссадины на ногах, большая часть которых неприятно зияла на тыльной стороне. Шейку прикрывал скромный, но красочный ореол из тонкой ленты явно недешёвого драгоценного металла, больше похожего на платину. Краш за секунду, изучающе глядя на неё, угадывал, платина ли это, исходя из очаровательного серебрящегося на свету отблеска. Но даже под этой лентой проглядывали ещё свежие шрамы. Быстро, Краш начал понимать причины её грубости и бесстыдной пошлости.       – Не знаю, самозванец ты грёбанный или как, но рискну.       Она громко захлопнула за собой дверь.       – Думаю, ты не ошибёшься.       Его хитроватая улыбочка провоцировала её, и, хотя внешне она оставалась непоколебима, он ясно видел во взгляде и движениях, какое в ней поселилось напряжение от сложившейся неясной для неё ситуации.       Пасадена уверенным шагом шла по коридору, готовая смести любого, кто попадётся на пути её неумолимо сосредоточенного движения. Краш робко двигался за ней, пытаясь держать темп, но чувствовалась неловкость из-за её молчаливого спокойствия и быстрого движения, поэтому он плёлся позади неё, не решаясь примкнуть сбоку.       Выйдя в огромный зал, кишащий толпами посетителей, он терял её из виду много раз, поэтому Пасадена всякий раз хватала его за руку и резко одёргивала к себе, словно непослушного ребёнка. Даже в такой густой толпе многие не оставляли эту забавную картину без внимания.       Почти добравшись до выхода, он встретился взглядом с Тайни. Тот сначала выразил удивление, немного приоткрыв свой большой, грузоподъёмный рот, а потом во всю ширину улыбнулся; из-за тёмных линз очков были видны подскакивающие тёмно-коричневые полоски бровей. В заключение Краш увидал бодро выставленный вперёд большой палец вверх.       – Кого ты себе успел приглядеть! – с лёгким эхом раздался ехидный голос «тигра из Тасмании» в его голове. – Не знаю, куда вы там намылились парочкой, но знай, что она совсем не та, какой ты её помнишь. И держи свои причиндалы под присмотром: пока ты с ней, они в опасности.       Громогласный хохот оглушил весь простор его головы. Но физиономию здоровяка он уже не мог видеть – они были за пределами увеселительного места и буквально мчались прочь с его территории. Только они вышли за ворота, недалеко от входа у бордюра остановилось такси. Ничего не говоря, она села в автомобиль, причём не рядом с водителем, а на задние места. Он обошёл автомобиль и послушно сел рядом, не пользуясь возможностью занять место впереди.       Молчание сбивало всех столку – всех, но только не её. Водитель – грузный и рослый ахалтекинец с натруженным, суровым взглядом и в облачении джинсового джемпера внакидку с сизой рубахой – мягко и неуверенно надавил на педаль газа копытом, настороженно и мельком глянув на пассажиров боковым зрением.       С самого начала поездки Пасадена упрямо глядела перед собой: взгляд неподвижный, с едва заметными поворотами головы. Профиль её лица невыносимо очаровывал его. Воспоминания хлынули волной. Он никогда не помнил её в этом ледяном и жёстком спокойствии. Она распустила волосы, носила практически минимум одежды и строго смотрела на мир вокруг. Раньше её строгость была сиюминутной и больше означала юношеское недовольство и бунтарство. Он вспоминал её заигрывания и попытки ухаживать за ним…       Эта была уже совсем не та Пасадена О’Поссум, позволявшая себе озорные детские забавы и милые, но всегда задевавшие его за живое заигрывающие наивно-озорные знаки внимания.       Водитель в один момент до того засмотрелся на неё, что упустил из внимания ситуацию на дороге: всего секунды его отвлечения было достаточно, чтобы проморгнуть сдававший назад легковой автомобиль. Конь резко дал по тормозам, лихо выворачивая руль. Она здорово обругала его красочными и отборными ругательствами за невнимательность, прибавляя:       – Я жить пока ещё не передумала! За дорогой смотри, конь педальный! Права понакупают, и ебись оно всё конём!       Её глаза широко раскрыты, бровки грузно нахлобучились книзу, словно сплавляемые по течению брёвна. Тот растерянно принялся оправдываться, говоря, что уже которую смену пашет как заведённый. «Как конь ты хотел сказать, ага», – не смущаясь в выражениях, отчитывала она его. Тот оскалился, но затем скорчил обидчивую раздражённую гримасу. Краш глубоко сомневался, что он из робкого десятка, но ему показалось, будто она в здешних местах какой-то видный авторитет и поэтому он передумал вступать с ней в жёсткую перебранку. Но он не мог понять, как тот принял на себя столько оскорбительных слов, а главное столь обидных, причём ещё и расистских наклонностей.       За окнами такси – бутики, забегаловки, прилавки, даже местами барахолки, более известные как блошиные рынки. В таком, как их называли, кварце – части Сектора – он ещё не бывал. Тут уже куда меньше признаков роскоши, больше зданий, отстроенных из посыпавшегося кирпича, отчего создавалось впечатление, что район строился на скорую руку, дабы поскорее уложиться в сроки. Всё вокруг заметно стало веять запущенностью: неухоженные улицы, выцветшие и помутневшие вывески, забитые мерзкой слизью «сливнёвки», из-за чего вода в них не уходила и упиралась прямо в мерзопакостное скопление непонятного происхождения жижи, гаражи и шиномонтажные боксы, замусоренные запчастями и громадным скоплением покрышек и пожёванной, рваной, изношенной сверх отведённой нормы резины.       Антропоморфы здесь соответствуют окружающей обстановке: такие же неухоженные, не думавшие не то что о будущем, даже о завтрашнем дне; практически каждый – кутила, разгильдяй, бесцельно шатавшийся по улице в поисках чего-то; найдёт себе чего – жизнь удалась. В грязных, попорченных одеждах, и даже улыбки на их лицах, если такие встречались, пугали и настораживали куда сильнее хмурых морд и кровожадных взглядов. Краш увидел здесь пережитки своего настоящего. С порога он понимал, что Неония как никогда далека от гордого, чистого и обеспеченного будущего. Но было ли кому дело до всех, кто здесь живёт… или выживает?       А для неё вокруг будто ничего и никого не существовало. Лишь ближе к концу их затянувшегося пути он боковым зрением уловил, как она уверенно, но с явным усилием повернулась в его сторону. Во взгляде не стало ни строгости, ни холодности; сердце яро забилось в его груди: это именно тот взгляд двух изумрудов, с тем самым наклоном головы – чуть вниз, чтобы взгляд на нём «подпрыгивал» на её носу, как на трамплине. Затем она резко отвернулась, но со смущением и опаской покосилась на него, стянув губы в полоску и чуточку выпячивая их вперёд.       Такси останавливается. Она не торопится выходить. Краш не мог делать вид, что не замечает её просверливающий в нём дырку насквозь взгляд. Наконец-то они встретились взглядами. Теперь она изучающе взглянула на него, а главное, что с чувством, без маски безразличия.       Судя по вытянутым в шеренгу коттеджам, они оказались в своего рода пригородной зоне. Краш не знал, есть ли такие зоны во всём Секторе, и он искренне не стал озадачивать себя этими территориальными подробностями, от которых всегда кругом голова с момента встречи с вальяжным и деловитым внешне, но грубым, как зачерствевший и плесневелый хлеб, Дингодайлом.       Расстояния между коттеджами и прилегавших к ним дворам разделялись безжизненно серого цвета балками, уложенными крест-накрест, а меж промежутками вставлены стёкла.       Лужайка у коттеджа Пасадены поддерживается в удивительной чистоте и порядке, которые контрастируют не то что с соседскими лужайками, но и со всем ближайшим окружением этого места в целом. Бетонные плиты вели к порогу дома, по центру сходясь у входа в беседку и там же расходясь, огибая её и соединяясь уже за ней, ведя до входа в коттедж. Эта беседка мало напоминала ту, в которой они сидели в то жаркое лето, однако самого её наличия было достаточно, чтобы навеять те дальние воспоминания… хотя они и не были для него дальними.       У краёв стропил на крыше беседки висели бежевые горшочки с пышными цветами – душистыми хризантемами, которые поверху слегка накрывали листья белоснежных ландышей. По всей внешней части беседки увивался змееподобным образом плющ, норовя своим присутствием отвадить незнакомых с этим местом визитёров от входа внутрь. На квадратном столике постелена скатерть с вычурным вензелем, очень напоминавшем альбатроса, свободолюбиво и наперекор всему миру расправивший крыльями.       Пасадена потянулась к входной ручке, зазвенев ключами. Он не смог понять, каким таким магическим способом они возникли у неё в руках. Он до того засмотрелся на свежезелёную, сочную лужайку, что упустил этот момент. Она отворила дверь круглой беловатой ручки и плавно провернула против часовой стрелки.       Краш почувствовал небывалый прилив сил. Эти ощущения он помнит с самого момента, как оказался над пропастью, выпрыгнув из окна самой высокой башни замка: адреналин хлещет через край, чувство экстрима охватывает с головой и лишает рассудка, и в ход идут безрассудные, но решительные действия, удававшиеся у него куда лучше, чем те, которые он бы тысячу раз обдумал перед тем, как сделать. Нет автоматики, вездесущего голоса ассистента, самостоятельно открывающихся и закрывающихся дверей – всё, как ему нравится, – по старинке. Бессмертная классика жизни и быта.       Вряд ли она увидела в нём проявление таких мыслей, но какой-то проникновенный взгляд говорил о её догадливости. Она же выжидающе глядела вдаль, постепенно сводя свой взгляд на него. Терпеливое ожидание и смиренный взгляд её больших глаз с нетерпением следили за его движениями. Она не заходила без него. Прекратив плестись за её спиной, он поднялся по нескольким ступеням, положив руку на гладчайшее перила и с удовольствием проведя по нему рукой, ощущая нежность столь упоительной гладкости.       – Дико рад видеть, что ты так хорошо живёшь.       Он уже забыл все слова грубости, летевшие от неё в его адрес. Он уже стремился забыть ту встречу и представить, что они встретились только здесь и только сейчас. Та искренность, с которой он произнёс, наконец растопили лёд бессердечия на её лице и рослая, обольстительная для его глаз и всего нутра девушка-опоссум метнула в его сторону тень улыбки. Она всё ещё не намерена любезничать с ним и принимать теплом своей души, потому что он пока не знал, как этот мир научил её никому и ничему не доверять и проверять, и только проверять, покуда не станет известно наверняка.       В прихожей с порога встречает лакированная фанера на стене, к которой прикреплены пластиковые прозрачные крючки. Сперва Краш прикинул, будто многие предметы обихода здесь изготовлены из переработанного материала. Эта диковинка уже смотрелась необычно. Он бы и рад воспользоваться этими крючками, но вешать ему на них сейчас совершенно нечего. Над дверью закреплена гнутая у краёв подкова. Она-то и встретила гостя своими стремительными «объятьями», свалившись ему на левое плечо. Краш дрогнул от такой неожиданности. Уже вторая подкова норовит свалиться на него, и этой удалось проскользнуть мимо его ловких рук и упасть на деревянное покрытие прихожей. Пасадена обернулась, томно выдохнула и закатила глаза, сказав, – стараясь почему-то сохранить учтивость в тоне – чтобы он отложил её на тумбу над овальным зеркалом. Он послушно сделал, как она сказала (точнее сказать приказала; всё их общение строилось пока исключительно на её указаниях к действиям).       Вся ось зеркала по краям усеяна дешёвыми наклейками продуктов и упаковок всякой разносортной всячины: чипсов, полуфабрикатов, шоколадных батончиков, хлопьев, даже вырезанными лицевыми сторонами банок из-под кофе и газировок, из которых искусница сделала этакий медальон, продев через них самую настоящую цепь с мутными, тёмными звеньями. Эта странная поделка перекрывала верх зеркала, свисая на деревянном осином коле. Краш как можно тише старался прыснуть смешком при виде такого чуда, не понимая, как иначе ему стоило среагировать на увиденное. Однако, она опять глянула в его сторону (уже вполоборота), а затем выглянула из-за угла крупного дверного проёма, завешенного полупрозрачным тюлем с причудливым песочным напылением. Оно навевало дух пустыни, будто за нею он увидит пылающие на солнце песчаные барханы, и песчаные вихри закружат его в бесшабашном танце, сбивая с пути.       Зал, совмещённый с гостиной и разделённый перегородкой в точности на манер Дикого Запада, – деревянные отшлифованные двери по центру проёма, какие стоят в небольших забегаловках – в самом деле создавали полноценное впечатление того, что гость оказался в уголке Техаса. По центру зала стоял рослый иглокожий кактус, тянувший свои стволы, словно руки, вверх, как бы желая подтянуться разок другой. Его лилово-красные побеги с красноватыми в цвет засушливых каньонов листьями уже внушали Крашу мнимый приступ засухи; в горле и вправду на секунду пересохло, но он не понял, внушил ли он это себе сам, увидав этого бледновато-зелёного колосса. Это не иначе как тотем, воздвигнутый Пасаденой для поддержания духа Техаса. Сам житель растительного происхождения обитал в огромном цветочном горшке, грубо обтёсанного у основания и торцов, правильной прямоугольной формы. Земляной цвет горшка создавал убедительное, хотя и иллюзорное впечатление, что это и не горшок вовсе, а бетонно схватившаяся и спёкшаяся на солнце цельная спрессованная кучка земли.       Сразу же следом привлёк внимание гамак в крупную жёлто-белую полоску ближе у выпуклого с внешней стороны дома окна, натянутый между двумя толстыми точёными округлыми балками, напоминая снаряд для отработки приёмов рукопашного боя. Окна – их два в зале – имеют вытянутые подоконники, на которых можно спокойно устроиться лёжа и с комфортом наблюдать за обстановкой снаружи. И гамак, и окно с таким подоконником дальше от центра по левой от него стороне показывали, как искренне Пасадена стремилась к покою и умиротворённому созиданию мира; просто провести время в покое, наблюдая за окружением с видом из окна.       Стало интересно, что сейчас ни в её словах, ни движениях, ни в жестах и взглядах он не увидел ни малейших признаков беспокойства или раздражения, какими она прыскала ещё совсем недавно.       Она подошла к кактусу-колоссу и осторожно поглаживала его, проводя ладошкой правой руки по острым, размером и толщиной с болт шипам. Краш недоумённо уставился на неё.       Не только покой ей был чужд, но и боль стала привычной. Он не мог больше притворяться и делать вид, что доволен собой и своим появлением в её необыкновенной нынешней жизни. Приподняв тёмную прозрачную нейлоновую ткань, закатав её несколько выше живота, она прислонилась к его острым, пронзающим иглам, поставив колено левой ноги на цветочный горшок. Краш выпучил глаза и сразу ринулся к ней. Скалясь, издавая стон, граничащий между болью и удовольствием, она строго запретила ему вмешиваться, убеждая, что всё с ней нормально.       – Иглоукалывание, дружок, – язвительно процедила она, сознательно стремясь нанизать себя на крупные иглы, царапая животик и иногда едва задевая топ, слегка касаясь груди, – полезно для здоровья. И тонус повышает, и кровообращение улучшает.       – Я бы сказал кровоизлияние, – с какой-то нездоровой конвульсивной улыбочкой поправил её Краш.       – Да ничё ты не понимаешь, – спокойно и невозмутимо ответила она, будто и не испытывая никакую боль.       Краска хлынула ему на лицо. Пульс участился вместе с дыханием. Её поведение слишком вульгарно и вызывающе, – и всё-таки он не видел ничего предосудительного, как бы ни старался предъявить ей. А даже если и смог бы, что с этого бы стало? Он немо наслаждался ею, отложив все попытки объясниться в сторону, и её смелостью принимать на себя страдание и с таким возбуждающим выражением мордочки выдерживать это добровольное физическое истязание. Он хотел говорить, но неровное дыхание и полное замешательство мешали начать: она без всяких слов нашла способ ввести его в это смешанное состояние, чтобы он ни в коем случае не оказался победителем.       Он терзался тем, почему она так откровенно себя ведёт. У него уже не оставалось сомнений, что она узнала его, но когда курс «техасского садомазохизма» (якобы из профилактических соображений) окончился, она умиротворённо плюхнулась в светло-бежевое канапе со сливочного цвета каркасом и кованными серебряными, слегка потёртыми и шатавшимися от износа ножками. Она закинула голову за спинку, поправила нейлоновую ткань, стянув обратно ниже живота, закинула ногу на ногу, вызывающе тря коленку правой ноги левой. Раскинув широко руки, облокотившись на ручки, она оценивающе осмотрела его. Сейчас для него состоялся кастинг.       Как бы он ни думал пару секунд назад, она не узнала его… Либо старательно делала вид, что не узнала. Эта неопределённость лишала возможности начать разговор первым.       – Даже если ты вдруг тот самый Краш Бандикут, – надменно начала она своё рассуждение, редко наклоняя голову то влево, то вправо, постукивая левой ладошкой по ручке, – тебе лучше себя за него не выдавать. Ты слишком крепкий и мускулистый для него.       Она вдруг округлила глаза, удивлённо глянув на него.       – Ну-ка, – резко нахмурилась она, – эй, так ты, ёб твою мать, тот сраный двойник?       – Какой ещё двойник?       Краш не смог сделать вид, что не понял суть.       – Ну, который… Блять! – скалясь, сурово бранилась Пасадена. – Да чё тебе объяснять, если это ты и есть!       Она подалась в его сторону и осудительно ткнула указательным пальцем правой ладони. Ему странно видеть, что даже при виде угрозы она не спешила подорваться с места и с агрессивным выражением морды занять боевую стойку. Краш настоял на своём непонимании и попросил объяснить, что значат её слова. Он прекрасно осведомлён, о чём она говорит, однако решил разыграть очередную театральную постановку, чтобы ввести в замешательство. От неё он услышал ту же историю о том, что его «урыли». Как и Дингодайл, она не сомневается, что такое убийство совершил сбежавший двойник.       – Теперь потрудись доказать, что ты – это реально ты. И учти, юлить бесполезно. Я тебе сразу говорю, со мной связываться просто так не советую – потом обратно не соберут! А если она тебе ещё дорога, я слушаю твои объяснения. И, – резко перебила она его резким повышением голоса, – я не знаю, как ты это будешь делать, ведь вы оба – одного поля ягода, так? Так, и только так. Начнёшь с того, что ты меня знаешь, как сестру родную?       За неимением другой мебели поблизости с ней, он облокотился об торец горшка, с опаской глядя на грозно торчавшие иглы. Они не доходили до его спины буквально сантиметр. Пасадена хищно улыбнулась. Он не сомневался, что сейчас самый удобный случай, чтобы она могла наброситься на него и быстрым толчком продавить насквозь. Но она смерила свой горячий темперамент и вернула своей мордочке деланное безразличие и холод.       – Я помню, что всегда старался обходить тебя стороной.       Она по-своему оценила его смелое начало: выпрямилась, насупилась и подняла голову чутка повыше. Но во взгляде не виделось ни презрения, ни гнева, а именно суровая сосредоточенность и внимание.       – Ты то и дело подкатывала ко мне. – Краш смущённо начал улыбаться, старательно глядя мимо неё, чтобы не встречаться в этот момент «исповеди» взглядами. – А я просто… тупо дурачился. Включал тупаря́ и играл на одной и той же ноте: фу! бе! какая мерзость, тошнит от всего этого и всякое такое. Просто паясничал. До сих пор помню, как ты называла меня «пушистые булочки».       Она интенсивно закивала, подтянув уголки губ кверху в своей довольной улыбке.       – О да, как я тебя только не называла. Тупил ты пиздец как жёстко. Не знаю, как тебя всё то долгое время все злыдни – да и родня тоже – терпели. Но ты тогда в автопарке Клатча всем успел помочь.       – Сам ума не приложу, как я так умудрялся… выкручиваться.       Краш сделал нужный акцент на нужном слове, подмигнув ей. Пасадена хихикнула, оценив его находчивость.       – Но почему же я должна верить, что это ты? – с ледяным спокойствием произнесла она, тяжко и медленно выдыхая.       – Эти двойники были созданы ещё задолго до моего появления.       – Откуда ты это знаешь? Почему так уверен?       Его аргумент так просто не прошёл. Он задумчиво и мало смыслящим взглядом встретился с её пронзительным, как иглы её громадного кактуса, взглядом.       – А чего не так? Всё сходится…       – Вы тогда всей толпой принялись проводить расследование, но по итогу никто на след реальных убийц не вышел – ни вы, ни легавые. Ни одна даже дотошная, ёбнутая на всю голову ищейка не смогла разрулить это дело, – и его замяли, закинув папку на полку с «висяка́ми». Так откуда мне знать, что ты сейчас не станешь пытаться угрохать меня как давнего свидетеля?       Краш озадаченно схватился за голову.       – Я хоть весь день буду пытаться тебя переубедить…       Он оборвал свою мысль. Пасадена одобрительно кивнула, выдавив нетерпеливое утробное «угу».       И здесь Краш решил – сейчас или никогда, и начал маневрировать с расчётом на её чувства.       – Они объявились после моего двадцатилетия. Какая разница, когда они существовали? Давно или прям с момента, как мне стукнуло двадцать? На кой им искать кого-то ещё, если меня уже угрохали и дело в шляпе? Если я – тот отмороженный я, только другой «я», – Краш улыбнулся нелепости своей мысли, – то я, получается, отупел в край и жизнь меня ничему толковому не научила.       Пасадена поняла, как он ловко связал её слова о его тупоумии со своими весьма аргументированными рассуждениями.       – Вот скажи, что ты знаешь об этом деле с моим убийством? Даже давай так: – с энтузиазмом резко перебил он, дёргая вверх-вниз ладонями, – насколько ты ценный свидетелей, чтобы я – тот «я», о которым ты сейчас думаешь, – решил убрать тебя?       Теперь она озадаченно нахмурилась, сложила руки друг на друга и прижала к животу. Едва слышно засопев, она «подпрыгнула» плечами и помотала головой.       – Неа, конкретно на меня ничего такого у тебя бы не было.       – И я сомневаюсь, что какой-то искусственный двойник будет помнить тот день рождения в двадцать лет. Как мы перед этим повстречались у тебя на ранчо, как я колесил по каньонам, меня испепеляло солнце, оно своим жаром плавило асфальт… Я всё думал, как вы, местные, живёте при такой дикой жаре. Потом я заглянул в одну забегаловку – «Сэндмен», – и повстречался с Н. Джином.       Она мечтательно заулыбалась. Краш понял, что ему наконец-то загорелся зелёный, и он рассказал всю эту занимательную историю от и до вплоть до их сходки на его дне рождения.       Она прервала его на моменте, когда он уже подъехал к её дому. Пригласила его в маленькую, но уютную кухоньку, угостив необычным коктейлем. С виду он выглядел освежающе и сочно, и вид и цвет – прозрачно-красноватый – сходились в его представлении со вкусом, как вдруг его ротовую полость охватил настоящий пожар. Откашливаясь, он всем видом давал понять, что ему невыносимо нужна вода. Пуча глаза, он отдыхивался, во всю хохоча.       – Называю этот коктейль «перцовка». Нашла этот рецепт – как раз в том самом доме, – но напрочь забыла. Надеюсь, тебе понравилось; хотя вряд ли. А я только так наяриваю стакан за стаканом – это вкус моей нынешней жизни в этом ублюдском Секторе.       Остановившись на невесёлой ноте, она ласково попросила его продолжить. Она полностью отвлеклась от всех забот и невзгод настоящей жизни. И он с нетерпением хотел узнать все те тягости, которые были ей уготованы в момент, когда его уже не было.       – Да-а-а, – упоённо шептала она, балуя себя адской смесью, ни капельки ни морщась при каждом глотке, – я тогда долго помнила твой приезд в гости. Как хорошо, что ты напомнил. Я наконец-то начала думать, что не так всё в этой паршивой жизни и дерьмово. Хотя так оно и есть, мне с тобой на всё хуёвое стало наплевать.       Она охотно согласилась, что такие воспоминания не пристало обсуждать какому-то двойнику, а уж познать им цену такой и вовсе бы не смог. Пасадена поникла в своей задумчивости. Она понурила голову, устало положив её на маленький круглый стол из ольхи. Мечтательница спешила разбавить все эти воспоминания чем-то покрепче, достав из морозильника виски. Тёмно-бордовое, ближе к угольному цвету питьё она осушила до дна, – и даже бровью не повела при всей крепости и градусности напитка. Только она откашлялась оттого, что напиток слишком холодный.       Пасадена, давний друг – его и всей семьи Бандикут – вплотную подошла к нему, требовательно глядя в глаза. Он прекрасно видел и сознавал, что это она, но сам стан, эти распущенные волосы и повелительный, зрелый женственный голос ясно говорили, как сильно ей суждено было перемениться.       Она молча пошла назад в зал. Краш быстренько зашагал за ней. Рассказчица принялась водить одинокий хоровод вокруг кактуса.       – У меня были мечты. Большие гонки, – в её голосе слышались сдавленная обида и презрение. – Но юность уходила, а с ней и все мечты. Жизнь начинала пинать под сраку и заставлять что-то делать, а не утопать в сладких мечтаниях.       Н. Джин в один прекрасный день смотал удочки. Я приняла все его оставшиеся заказы – что по покраске, что по монтажу и техсервису, – взяла всю выручку и какое-то время прожила на неё. Но без него всё дело быренько пошло под откос, а потом просто пошло ко всем ебеням. Как бы тебе ни странно это слышать, ваша семья была моей единственной рукой помощи. Я дико не хотела быть вам якорем, но иных вариантов я тогда в упор не видела. И мы с тобой стали видеться с тех пор намного-намного чаще.       Она самодовольно, но как-то по-детски улыбнулась ему, взглянув исподлобья.       – Представь, начала пробовать себя в сфере обслуживания. И, может, помнишь, кем я была? Устроилась горничной в отель, где вы долго останавливались. Вообще не понимала, как бы мне накопить на постоянное жильё. Говоря начистоту, если бы не ты там, я бы послала всё к хуям. Но ты… у меня просто сорвало башню. Я уже не видела себя в гараже, как я вожусь с карбюраторами, поршнями, тормозными колодками, загоняя стальных жеребцов на эстакаду и возвращая их к жизни день за днём. Да, я нагло увязалась за тобой, мой рыженький бандикутик с пышными, всегда горячими, мягкими и упругими булочками.       Она звонко взвизгнула, ехидно захихикав, сочно чмокнув губками. Краш истерично заулыбался в ответ на такое громкое и экзальтированное заявление.       – Да, просто в наглую увязалась за тобой. Но-о-о… меня ждало огромное разочарование.       Она неотрывно смотрела на него. Назревал весьма откровенный и даже интимный разговор.       – И вот меня резко утянуло на дно. Начала ехать крыша от того, что я вдруг стала понимать, во что ввязалась. Я вновь оказалась одна в этом мире, но это стало неважно, когда меня поглотил этот сраный Сектор. А уж как я в нём оказалась, – предупредила она очевидный вопрос Краша – тот как раз только хотел раскрыть рот, – а уж как оказалась – это совсем другой вопрос; на него я никому не отвечаю, и ты, увы, не исключение, мой пирожочек.       Сила и мощь в её голосе угасали. Пасадена блаженно глядела на него с полузакрытыми глазами, потягиваясь, расправляя руки и плечи.       – Это никому не нужно знать. Но, может быть, если надумаю… Ничего не обещаю, короче. Пока что я очень косо смотрю на то, что тебя направил ко мне Брио. У него же что-то личное?       Краш уверенно помотал головой, пояснив, что он заинтересовался ей, когда Брио вскользь упомянул о ней. Продолжая играть на чувствах и откровенной ноте, он горячо прибавил, что был воодушевлён, услышав знакомые имена. Пасадена коварно улыбнулась, дивным образом вместив в это отдалённое подобие улыбки добродушие и открытость.       – Ну да-а-а. Просто ты скрываешь, что он глаз на меня положил.       Краш округлил глаза. Она издевательски захохотала. Он набрался смелости в этот момент, искренне не понимая, что сейчас представляет собой жизнь Пасадены. Она так открыто одевается, так развязно себя ведёт. Кто она сегодня? Кем работает и чем обеспечивает себя? Звучно присвистнув, она неудержимо рассыпалась в объяснениях:       – Кем я только не бываю: – принялась загибать пальцы, – и той же горничной, и медсестрой, а ещё монашкой, студенткой, ковбойкой! Последнее по списку – моё самое-самое любимое.       Когда больше не осталось пальцев для загибания, она рассеяно развела руки в стороны.       – Как клиент решит, какой заказ будет – такой я и буду.       Краш решительно не понимал её игру в загадки. Раз такая шарада озадачила его, для неё не оставалось сомнений: он не притворялся и на полном серьёзе не понимал, к чему она клонит.       – А, ты организовываешь детские утренники?       Пасадена засмеялась, мотая головой.       – Да, а потом всем раздаю «Чупа-чупсы». Точнее мне их все выдают... по кругу.       Она наклонила голову и с какой-то наивностью глядела на него, хитро улыбаясь.       – Краш, давай уже взглянем правде в глаза. Ты не можешь косить под дурочка́ и не понимать… Или?       Немой взгляд в ответ оправдал её «опасение».       – Ты же жил в мегаполисе! Не заводила тебя нелёгкая к напомаженным красоткам, что ли?       Мало-помалу он начал понимать. Точнее, уже понял, но отказывался признавать её в той роли, которую он только что для себя понял. Нахмурившись, мрачный, как грозовая туча, он выдавил из себя название её профессии. Она не поскупилась на громкие овации и оглушительное рукоплескание.       – И… сколько ты уже так… живёшь? – дрожащим голосом вымолвил Краш свой вопрос.       – Вот уже скоро восьмой год пойдёт. Могу чуть припиздеть, но эт ничего.       Краш тоскливо посмотрел на неё, сконфуженно наклонив голову. Мысли неподъёмным балластом тянули его голову вниз. Завалившись на канапе, на котором прежде развалилась она, Краш вновь нахмурился, грузно нахлобучив подбородок на ладони, служившие ему опорой в виде подставки.       – Хочешь меня отчитать, как непослушного ребёнка? – вызывающим тоном пыталась она поддеть его переживания.       – Неужели у тебя не оставалось выбора?       – Соболезнований мне не надо.       Краш упрямо откинул руки в сторону и грозно посмотрел на неё. Её взгляд смягчился и даже, отчасти, утратил блеск надменности и уверенности в своих словах и действиях.       – Но неправильно это! – взбунтовался он.       – Для меня таких слов, как правильно или неправильно, нет. Я сделала свой выбор с самого момента, как согласилась оказаться здесь и связать свою жизнь с этим Сектором. Интеграция даёт полную палитру красок, и большая радость, что умники на верху ещё не допёрли, как вести прослушку, то есть читать мысли.       – И это всё, что тебя волнует?       Виляя тазом, она неспешно сближалась с ним. Поравнявшись, она как бы показывала своё превосходство в росте, беря нахрапом боевитой осанкой. Его средний рост явственно контрастировал с её рослостью и грациозной осанкой; если уж кто и был непослушным ребёнком, так это он – на её фоне.       – Чем больше требуешь от жизни, тем больше потеряешь; рано или поздно – потеряешь. Я противна тебе, да? Противна как друг, как ту, которую ты знал? – Сильно сощурившись, она язвительно, но с усмешкой прибавила: – безмозглая, грязная сука.       Глухо посмеиваясь, она аккуратно положила руки ему на плечи и чуть подалась вперёд, держа расстояние, чтобы случайно-умышленным образом не соприкоснуться носами.       – Ты заревновал, скажи же? Всё думаешь, как бы начать всё с самого начала с ней.       Он нервно дышал. Кровь закипала изнутри. Но внешне он изо всех сил старался не выдавать своего ярого бешенства и прилива бесконтрольного порыва. Слова предали его: они никак не находились, и в конце концов он посчитал их ненужными в разговоре, который заводит его в окончательный тупик. Он нетерпеливо дожидался её дальнейших слов.       – Знаешь, до сегодняшнего дня жизнь казалась невыносимой. Дело совсем не в окружающих – на них всех поголовно, как на скот, идущий на убой, пле-вать, – грубо и с нажимом произнесла она по слогам. – Мне стало плевать на их мнение, весь этот пустой тупорылый пиздёшь за спиной, осуждения, причитания – какая низкая, грязная прошмандовка, – на всё насрать горой. Смысл во всём этом говне – обрести счастье, но никому никогда о нём не говорить. Все твои мечты, желания, стремления – здесь всё затопчут прямо вместе с тобой. Закатают в асфальт и даже не обратят внимание, как ты попал под раскатку. Попал – твои проблемы, и только.       Я до сих пор не знаю, как осталась жива. Но… у меня что-то осталось от тебя, Краш: непокорность, упрямство, стремление добиться своего, и пусть другие усираются, что хуй ты чего от них получишь – всё равно получишь, что бы они ни говорили и какой бы адской расправой ни угрожали с пеной у роте́льника. Только лучше твоего у меня не получилось, так что пришлось идти на крайности. Я с ними прекрасно уживаюсь, как видишь.       Тишина. Она замерла с наивной улыбкой, в приливе истомы полузакрыв глаза, и в этом полузакрытом взгляде изучая влюбляющие в себя черты его морды. Закрыв лицо ладонью, он постыдился того, что решил сказать: Брио сказал ему про резинки (он случайно решил скомпрометировать Брио, ведь это была едкая шутка-совет от Дингодайла), но он не понял, про какие шла речь; он даже и не думал связать услышанный факт со своими подарками, вынув из карманов жвачки и резинки для волос. Не меняя положение рук на его плечах, она залилась звонким смехом.       – О, спасибочки тебе! Прям только этого мне и не хватало всё это время. Ну ёлы-палы, Краш, ты реально такой простачок? Как ты вообще жил без девах? Образцовый семьянин, смотритель семейного очага – всё такое, да?       Она не стала мучать его едкими издёвками и разъяснила ситуацию, какие именно – якобы Брио – имел в виду резинки. Пасадена двусмысленно смотрела ему в глаза, сделав шёпотом признание:       – Какой вкус – мне всё равно, но я бы очень хотела попробовать с вампа. Я бы могла тебе всё организовать и-и-и… без… резинки.       Краш опешил. Губы – непрошибаемая тонкая полоска, застегнувшаяся на молнию; глаза – две орбитальные планеты. Он аккуратно отпрянул, стараясь не показаться в своём движении грубым. Однако Пасадена заулыбалась ещё хитрее и коварнее, гордо поднимая голову вверх, как бы собираясь прошибить его своим затылком.       – Но если без резиночки никак – приходи, как найдёшь. Или поручишь это ответственное дело мне?       – Так, прекрати! Я… я реально… ну, не знал, о чём вы все говорите, – психанул Краш.       Схватившись за голову, Краш ошеломлённо начал ходить кругами, после второго круга пройдя по переходу, ведущему в гостиную.       – Извини, что так в лоб приходится говорить. Но я тебя и так замучила своими загадками. Понимаю, ты пока, получается, не готов. Тебе я всегда рада, а уж как надумаешь – да хоть каждый день – заглядывай! Забудь все психи, которые ты сегодня слышал в свой адрес.       Его полоумный взгляд тешил её самолюбие и вызывал безостановочный смех и улыбку.       – Разочаровался во мне, да? Забудешь сюда дорогу? Порвать со мной и забыть.       В серьёзных раздумьях, он медленно помотал головой.       – Тебе нужна помощь. Я помогал тогда – помогу и теперь.       Его серьёзность и искренность слов снова свергли её с ослепляющих высот Олимпа.       – Это тебе нужна помощь. Помочь тебе свалить из этой помойки, пока ты ещё не понимаешь, куда попал. Стоит кому-то узнать, кто ты – придётся спасаться бегством. Я без понятия, как ты оказался тут и… как вообще вышел на меня. Ты, видать, решил пройтись по знакомым лицам? Поверь, ни одного для тебя знакомого здесь нет.       И вновь внезапная тишина настигла их.       – Но я понимаю, что ты не дашь отсюда дёру. Ты в поисках чего-то. Ответов? Сейчас я уверена, что ты их найдёшь, вот только как бы тебе не помешали.       Он ещё долго думал о её столь метких словах. Она умела их подбирать. Но думать – ему не думалось, пока он до поздней ночи находился в её престранном, таком отталкивающем, но столь манящем обществе. И никаких мыслей не было, ведь он весь был ошарашен её невообразимыми переменами… и непристойным предложением. Краш набрался сил, чтобы смело заявить, что она достойна большего.       – Значит, это то, что ты ищешь? Зря...       И хотя в её голосе слышалось недоверие, глаза выдавали искру той надежды, которую зажгли в ней его слова – сильные, уверенные, непоколебимые, как и его намерения по отношению к ней.       

      

♪ Мы с тобой разные,

       Ведь интереснее так

      …

      Ныряем плавно, глубоко, и чувства так скользят

                                                                                                            …

      Вечно молоды пусть, чувствами голодны ♪