Система: «Спаси-себя-от-главного-героя»

***

На светлом лице Цзян Янь Вэя отразились мириады эмоций: гнев, негодование, раздражение, унижение, злость. Непоколебимое выражение лица мальчишки перед ним только удваивало эффект. Он процедил сквозь зубы: — Ты еще кто такой? — Ваш шиди, братец Вэй-Вэй, — широко улыбнулся красноглазый. — Последнее предупреждение: еще раз так меня назовешь… — мысль осталась недосказанной. — Что вы мне сделаете, дорогой шисюн? — перебил Хуа Фансянь, — Вы же не поднимете руку на своего драгоценного друга? На детском личике застыло странное выражение. Его пунцовые щеки побледнели от недоумения и шока. Наклонив голову набок, он с недоверием спросил: — Ты что несешь? Я знать тебя не знаю, а ты нас узами дружбы скрепил? — А ведь и правда. Позвольте представиться, мой дорогой друг. Мое имя Хуа Фансянь и я единственный, кто хочет узнать вас поближе, — заявил он, положив руку на сердце. Цзян Янь Вэй разжав кулаки, отпрянул от Хуа Фансяня, словно от кипящего масла. В сердце закралось волнение, впервые в жизни кто-то захотел принять его, узнать, какой он на самом деле человек. Его хрупкое сердце сжалось, однако вида он не подал, сохраняя надменное лицо. — Хах! Да ты просто безумец! Другом решил мне стать? Отлично! Отныне ты мой верный товарищ и вечный соперник! — громогласно объявил златовласый. «Это было слишком просто. Его тоскующая одинокая душа не могла пройти мимо потенциального друга», — улыбнулся Хуа Фансянь. — Замечательно. Я рад, что вы меня приняли. А теперь, идем, Вэй-Вэй. Учитель нас заждался. — Эй! Просил же так меня не называть!!! Поднимаясь на вершину, Хуа Фансянь решил устроить допрос, дабы скрасить неловкую тишину между ними: — Кстати, Вэй-Вэй, почему ты используешь деревянный меч? Ты ведь невероятно силен! — Учитель считает, что я должен научиться контролировать буйствующую во мне энергию. Это был тринадцатый меч за месяц, на очереди четырнадцатый. Эй, ты снова за свое?! Это правда. Цзян Янь Вэй долгое время практиковался с деревянным мечом, пока, наконец, не научился держать в узде свою огромную духовную силу. Из-за этого считали посмешищем и ни на что негодной вещью. В день, когда Лань Е Цзинь признал, что его ученик готов к настоящему холодному оружию, специально для него были отлиты две длинные сабли. Лань Е Цзинь рассудил, что два клинка идеально ему подойдут и не ошибся. «Но все пойдет под откос на состязании «Четырех хранителей света». В этот день он впервые проиграет юному Хэ Сюэ». — Откуда ты родом? Из какой семьи? Где подобрал тебя учитель? — любопытный Шуан Хуа не удержался от допроса с пристрастием. Он владел всей необходимой информацией, но из вежливости стоило поинтересоваться. Цзян Янь Вэй замолчал. Не упрекал и не кричал. Казалось, он не хотел ворошить прошлое, хотел забыть то, что являлось частью его самого. Умом он понимал, что нельзя о таком рассказывать кому попало, сердце же слепо поддалось на чужое внимание. Истерзанное сердце кричало:"Кто-то заинтересовался мной!» В конце концов, опустив глаза, он разомкнул плотно смеженные губы: — Учитель выкупил меня на невольничем рынке. Сколько бы раз Хуа Фансянь не слышал эту историю, она по-прежнему раздирает его изнутри. — Думаю, мне было около пяти лет, — начал Цзян Янь Вэй, — Мы с мамой скитались по незнакомой земле в поисках укрытия. Мой, так называемый, отец бросил нас вскоре после моего рождения, поскольку происходил из рода дворянинов, а в матушке он увидел мимолетное развлечение. Первые несколько лет у нас не возникало нужды в деньгах. Мама была хитрой женщиной, а потому продала все драгоценные украшения от бывшего ухажера, отца, и приберегла денег. Но сколько деньги не экономь, они все равно закончатся. Матушка не была образована, да и происхождением не могла похвастаться, все, что она умела — устраивать представления на улице. Ее броская внешность и чужеземная красота возымели эффект на простой народ. Каждый вечер она возвращалась домой с двумя рисовыми лепешками и пресладкими персиками, сорванными с дерева. Я послушно ждал ее в нашей лачуге. И лишь проеме показывалось знакомое лицо, я кидался к ней с распростертыми объятиями. Ах, я вспомнил еще кое-что. До того, как мы поселились в этом обветшалом доме, он полностью пропитался пылью и грязью. Паучьи сети расползались по каждому углу. Матушка решила заняться уборкой, а я помогал ей в этом. После, вдохнув всей грудью, она радостно воскликнула: «Отлично! Мы справились, сынок!» Каким-то чудесным образом ее слова сильно повлияли на меня. Я стал убираться каждый день в ожидании ее возвращения, лишь бы увидеть счастливую улыбку на ее лице. Тогда она всеми силами пыталась прокормить одного меня, совершенно не беспокоясь о собственном здоровии. Первое время она добывала достаточно денег. Мы безмерно радовались двум рисовым лепешкам и нескольким персикам. Я никогда не забуду тот день, когда мама принесла на мой день рождения целых два баоцзы. Они давно остыли, но были настолько вкусными, что на языке все еще отпечатался их вкус. Мы были сверх меры счастливы и надеялись, что наша радость продлится как можно дольше. Но мечтай сколько влезет, у небожителей на тебя свои планы. Вскоре уличные зеваки насытились ее представлениями. Денег не хватало даже на одну засохшую лепешку. Более того, наше персиковое дерево срубили. Мама чахла с каждым днем. Тогда я решился действовать: начал воровать. Я крал еду на рынке и обворовывал народ. За это я часто получал палками по спине, но я не чувствовал боли, ведь знал, что должен заплатить небольшую цену ради нашего с матушкой благополучия. Матушка, узнав о том, что я зарабатываю деньги нечестным трудом, отругала меня, мол, пусть мы бедняки, но даже для нас воровство низость. Я не стал с ней спорить, и с уколом в душе, не смел более нарушать ее указ. Шли дни, а питаться нам было нечем. Матушка распереживалась за меня: тело мое не росло. Мне было, примерно, девять лет, но тело мое походило на тело пятилетнего ребенка. Несмотря на малые годы, я прекрасно понимал, насколько тяжело приходится матушке. Я чувствовал голод, но старался не подавать виду и наполнял свой пустой желудок водой, однако тот всегда предательски выдавал меня. Каждую ночь я корчился от болей в желудке. Матушка, сгрызая ногти на пальцах, не могла успокоиться. Одним утром матушка вышла из дома, странно улыбнувшись напоследок. Я ждал ее вплоть вплоть до поздней ночи, мерзкая же усталость одержала надо мной вверх и я погрузился в сон. Проснувшись среди ночи от очередных спазмов, я инстинктивно принялся искать глазами фигуру матери. Она сидела на краю циновки и что-то бормотала себе под нос, грызя ногти. Я трижды окликнул ее, после она обернулась в мою сторону, снова улыбнулась, в точности как тем утром и ласково спросила, не хочу ли я кушать. Я помотал головой, она же, не поверив моим словам, протянула мне миску риса. Я долго сверлил его глазами, прежде чем начать есть. Чаша риса была одним редких угощений. Я не почувствовал радости, в сердце моем поселилась невиданная тоска. На мой вопросительный взгляд она коротко ответила: «Ты ведь голоден? Покушай. Мама нашла новую работу». Поверив матушке на слово, я послушно уминал чашу риса вместе с ней. Последующие месяцы она уходила с рассветом и возвращалась после заката. Ее веселая улыбка потихоньку угасала, она не улыбалась так, как прежде, лицо ее переменилось. Душой я чувствовал, что, что-то с ней не так, однако боялся спросить: мама избегала любых упоминаний о новой работе. Возвращаясь домой, она валилась на циновку в изнеможении. Она отказывалась даже от зернышка риса. Шли дни, а она все продолжала чахнуть, отказывалась от еды и питья и ложилась спать. В последние несколько дней она стала возвращаться позднее обычного. Заподозрив неладное, я последовал за ней и сильно пожалел об этом. Матушка отругала меня, я никогда не видел ее такой злой. Мы вместе вернулись домой, отчего-то она торопилась. В ту же ночь в ветхую дверь постучались. Матушка вздрогнула. Несколько мужчин вошли в дом, заливаясь ядовитым смехом. Я не понимал о чем они говорят. Матушка пыталась их выгнать, однако те швырнули ее на пол. Я бросился к ней, она же ласково посмотрев на меня сказала: «А-Вэй, сын мой, спрячься в сундучке, крепко-накрепко закрой глаза и уши. Хорошо?» Слова матушки подействовали на меня словно приказ, и я незамедлительно приступил к его исполнению. Запершись в небольшом сундуке, я закрыл глаза и заткнул уши. Иногда до моего слуха долетали различные странные звуки. Я слышал крики, голоса, смех, плач и звон монет. Я знал, что кричала матушка, и заплакал от осознания собственного бессилия и сидел до тех пор, пока звуки окончательно не стихли. Я высунул голову из сундука, и только моя нога ступила на скрипучий пол, донесся слабый, хриплый голос: «А-Вэй, постой. Мама сейчас придет. Подожди меня, м?» Ноги одеревенели от тихого голоска. Я вновь залез в сундучок и не выглядывал из него до самого утра. С того дня матушка с бледным лицом и потрескавшимися губами часто всматривалась вдаль пустым взглядом. С того дня те мужчины не появлялись более. Мне неведомо, что произошло в тот день, и знать я не хочу, но мысли о маме тяготили меня. Зима в тот год выдалась особенно холодной. Помимо морозов, по всему городу распространился голод. По этой причине, богачи покидали свое место обитания и перебирались в в центральные города, где жизнь никогда не угасала. Нас с матушкой подвез на своей телеге пожилой мужчина. Он был очень добр с нами, поделился с нами тем, что у него было. Только мы минули городские врата, как оказались заложниками. Некие богатые купцы приняли нас за чужеземцев и повели на невольничий рынок, где наши страдания не знали конца и края. Я потерял счет времени, а мама здоровье. Ее сил не хватало даже на то, чтобы просто поднять руку. Она умерла у меня на руках от истощения, ее тело выбросили, как ненужную вещь. Я закатил истерику, нападал на купцов, кусал, бил, царапал, а они в ответ хлестали меня плетью. Три дня и три ночи сухих губ не касалась и капля воды. Я был готов умереть, если бы не один благородный мужчина. С виду он был одет как простолюдин, но вокруг него витала аура возвышенности. Этот мужчина обратил внимание на меня. Изначально, я не придал этому значения: вся моя жизнь потеряла смысл. В тот день он привел меня к одной могиле, попросив преклонить колени. По его словам, спустившись с горы, он натолкнулся на всеми забытое, не нужное бездыханное тело. Вонь стояла сильная и труп гнил уже несколько дней. Совесть не позволила и шагу ступить, потому он принялся копать могилу и устроил достойное погребение. В тот же день он нашел меня, мальчишку, потерявшего самое ценное в его короткой жизни. В этой самой могиле покоилась моя матушка. Я плакал не переставая, умолял ее простить непутевого сына, мужчина же не сказал ни слова. Когда слезы на глазах высохли, он сказал следующее: «Ты считаешь, что смысл твоей жизни закопан под землей, я же подарю тебе новый. Не сворачивай с пути, продолжай идти, оступайся, падай, плачь, кричи, но не отказывайся от всего». Эти драгоценные слова я не посмею забыть. Учитель снова вернул меня к жизни. До сих пор он был единственным, кто доброжелателен ко мне и знал мою историю. Поэтому только ему разрешено звать меня этим унизительным прозвищем!.. — Мне очень жаль, — перебил Хуа Фансянь. Он чувствовал, что должен поддержать бедного мальчишку, на долю которого выпало множество бед, однако не мог найти подходящих слов. «Я рад. Он не знает, каким образом его матушка зарабатывала деньги и кем были те мужчины», — Шуан Хуа почувствовал облегчение. — … — Цзян Янь Вэй промолчал. Вместо слов благодарности, он фыркнув, бросил: — Я рассказал тебе обо всем, теперь твоя очередь! — Не хочу, — коротко отмахнулся Хуа Фансянь, на что Цзян Янь Вэй округлил глаза. — Эй! Как это понимать?! Ты знаешь о моей жизни, а что насчет твоей? — Когда-нибудь обязательно расскажу тебе обо всем, а пока это секрет. Потерпи немного, — прошептал он, поднеся палец к губам. — Идем, мы заставили учителя слишком долго ждать. — Прояви уважение к шисюну, мелкий засранец! — Мое уважение к вам безгранично, поверьте, — тепло улыбнулся Хуа Фансянь. «Язык как помело. Слишком я разговорился. Не хотел рассказывать никому кроме учителя. Но этот мальчишка… — изумрудные глаза с тоской и настороженностью устремились в спину Хуа Фансяня, — назвался моим другом. Не знаю, что ему нужно, но лучше держать его на расстоянии. Я должен меньше говорить». *** Урок медицины подошел к концу, адепты разбежались кто куда, за исключением Хуа Фансяня и Цзян Янь Вэя. Учитель Лань отряхнув одежды, заставил их остановиться. — Вы двое, соизвольте задержаться. У мальчишек сердце в пятки ушло. Угрожающий тон учителя не может предвещать чего-то хорошего. Хуа Фансянь успел подготовить завещение, в котором черным по белому написано: «Сердце и почки отдаю Хэ Сюэ!» Цзян Янь Вэй же старался сохранить внешнее спокойствие, несмотря на дрожащие колени. — Мало того, что припозднились, так еще и этому старику-учителю выказали неуважение, — заправив спадающие пряди, с прохладой бросил Лань Е Цзинь. — Извините, учитель. Каюсь, грешен. Вэй-Вэй рассказывал очень интересную историю, я не мог его прервать, — чистосердечно признался Хуа Фансянь, перекинув вину на светловолосого паренька. — Он меня заставил! Этот глупец единственный, кто захотел стать мне другом! — защитился Янь Вэй. — О? Так вы друзья? — вскинул брови мужчина. Для него подобная новость стала приятной неожиданностью. — Истинно так, — задерев нос ответил Хуа Фансянь. — Мне угрожали, — правда Цзян Янь Вэя звучала по-другому, тот стоял на своем до самого конца. — Чего?! Да не было такого! — Шуан Хуа намеревался снять с себя все обвинения. — Довольно. В этот раз я вас прощу, — мальчики не успели облегченно выдохнуть, как учитель продолжил, — Завтра с первыми лучами будете практиковаться с мечом. И так до самой ночи, уяснили? — Да, учитель… — виновато пробубнили преступники. — Хуа Фансянь, — окликнул Лань Е Цзинь. Мальчик поднял взор алых глаз, — Доверяю заботу о Вэй-Вэе тебе. Он вспыльчив, глуп, прямолинеен, строг к себе и ужасно своеволен. Не подведешь меня? — Положитесь на меня! Этот зверь под моим присмотром. Ты ведь будешь паинькой, дорогой шисюн? — раскосые глаза напоминали два алых полумесяца. Глумливая улыбка только усилила раздражение Цзян Янь Вэя. — Шиди, не хочешь устроить поединок не на жизнь, а на смерть? — выдавив из себя что-то на подобии улыбки, процедил Цзян. — Рано, Вэй-Вэй. У тебя будет шанс убить его, но не в ближайшем будущем, — Лань Е Цзинь похлопал ободряюще ученика по плечу. — Я не могу лишиться учеников перед состязанием «Четырех хранителей света». — Ах! Я слышал, что состязание проводится между четырьмя духовными заведениями. Победитель прославляет свое имя на несколько десятков лет! Это значит, если я выиграю, то обо мне прознает весь мир?! — два драгоценных изумруда загорелись пламенем. Для него это был реальный шанс зарекомендовать себя в качестве сильнейшего заклинателя и воина. «Цзян Янь Вэй… от одного упоминания о славе в его глазах сверкают искры. Боюсь, что они потухнут, когда победу одержит Хэ Сюэ», — Хуа Фансянь хотел шлепнуть себя по лицу. Он не разделял общего восторга. — Разумеется, ты вовек прославишь свое имя! Правда, есть одно «но». Если не будешь появляться на занятиях, вместо тебя со мной поедет Ма Юнь. Цзян Янь Вэя словно громом поразило. Он поспешил возразить: — Ма Юнь?! Учитель, вы, должно быть, подшучиваете? Он ведь тот еще слабак! — Слабак, говоришь? Что-то я не замечал, как он практикуется с деревянным мечом. Действительно. Нареченный Цзян Янь Вэем, Ма Юнь удостоился настоящего меча, в то время как он до сих пор практикуется с деревянным. Лицо мальчишки побагровело от злости. — Учитель, даю вам слово, что я обгоню в силе и мастерстве этого осла по фамилии Ма! — он поклонился мужчине, как бы утверждая правдивость своих слов. — Увидим, — удовлетворенно ответил Лань Е Цзинь. Вечером того же дня, Хуа Фансянь, не усмирив свой жаркий интерес, спросил: — Учитель, для чего вы подливаете масло в огонь? — Ах, ты о Вэй-Вэе? — Хуа кивнул. Мужчина сделав глоток чая, ответил, — Я разжигаю в нем страсть. Страсть к победам и самосовершенствованию. За то время, что ты провел с ним, успел понять его стремления? — Мгм, — поддакнул он. — Этот малыш хочет стать сильнее, чтобы защищать слабых. Он, наверняка, успел тебе рассказать свою историю. У бедняги мать умерла на руках и в этом он винит себя. Постоянно бубнит под нос: «Если бы я не родился…» — вздохнул Лань Е Цзинь, вспоминая день, когда выкупил с рынка потрепанного мальчишку. В глазах цвета зелени не осталось ничего ребяческого, словно он повидал весь грешный мир. — Боязно ему снова привязываться к кому-то, только сердце его сильно тоскует. — Оттого он и соперничает со всеми? — Верно, он слишком требователен к себе, его амбиции высоки. Если кто-то опережает его по силе, он сделает все, чтобы оставить этого человека позади. Поэтому, я хочу, чтобы он участвовал в состязании. Осталось всего четыре года и я уверен: он не разочарует меня. А пока, пусть думает, что я нашел ему замену. — Жестоко с вашей стороны, не считаете? — Нет, в самый раз. Не будешь халтурить, поедешь в качестве участника, а не зрителя с трибуны. — … — Хуа Фансянь не ответил. Только в мыслях возникла широкая спина юного Хэ Сюэ. «Это единственный шанс встретиться с ним. Я действительно хочу увидеть их всех, но кое-кто держит меня в узде. Кто знает, что он выкинет в день соревнований. Ты тенью последуешь за мной, верно, гнусная тварь?» — по спине прошлись холодные когти, горло сдавил кольцом скрюченный змей, будто являясь доказательством его опасений.

Мое драгоценное сокровище, я не могу тебя оставить. Не бросай меня снова, я не выдержу.