Capricious heart

Дилюк с нечитаемым выражением лица рассматривал аккуратный конвертик с приглашением к Лоуренсам. В Мондштадте знали, насколько он не любит подобные мероприятия, и мастер надеялся, что своим отстранённым поведением смог достаточно ясно донести окружающим, что приглашать его — пустая трата времени. Однако вот оно, лежит. Будь это кто другой, винодел бы не думая написал отказ, естественно вежливо извинившись и придумав себе неотложные дела на этот день. Однако с Лоуренсами дела обстояли не так просто. Они были не просто очередными потомками аристократов, а одними из самых влиятельных семей земель свободы, и попасть к ним на приём мечтало всё светское общество. Пожалуй, кроме него.        В детстве он с отцом ежегодно посещал такие вечера и принимал активное участие в светской жизни. И каждый раз это было мучение. Младший Рагнвиндр с детства ненавидел уроки танца и этикета, которые заставлял посещать отец. Хуже них были только сами приëмы, где надо было продемонстрировать то, чему он на них научился. Дилюк находил крайне нелепыми всё эти реверансы и словесные расшаркивания перед людьми, а также был по-детски неуклюж в танце, за что не раз получал розгами по ногам от строгой гувернантки. Его мнения в этом вопросе, конечно, никто не спрашивал, и Крепус был непреклонен. Приходилось всё учить, а потом втискиваться в многослойный душный парадный костюм, с кучей непонятных кружев и застëжек, приклеивать к лицу сдержанную улыбку и ехать на приём. Сдержанность и манеры. Не повышай голос, говори спокойно, не размахивай руками, не горбись, говори на общие темы, не заговаривай со старшими первым, не груби — веди себя прилично. Душно… Там всегда было очень душно.        Помнится, как-то раз, возвращаясь с отцом после очередного приёма, он недовольно назвал это мероприятие — парадом лицемерия. Крепус тогда только посмеялся, но согласился с детскими суждениями, сказав, однако, что истинный смысл приëмов он поймёт, когда вырастет. Что ж, старший Рагнвиндр, похоже, ошибся. Дилюк уже давно не семилетний мальчик, однако смысл парада лицемерия и лицемеров так и не понял и любить их больше не стал.        Принять приглашение значило обречь себя на бесконечно длинный и скучный вечер в окружении фальшивых улыбок и заученных жестов, алчных взглядов отцов молодых незамужних девушек и брюзжания стариков, бесконечных танцев и тошнотворного запаха дорогого алкоголя и духов. Перспектива просто чудесная, ничего не скажешь. Отказать — значило упустить возможных партнёров и заказчиков, показать неуважение к высшему свету и лишиться той части информации, которую не расскажут пьяницы в таверне. С какой стороны не посмотри, всё паршиво.        Взвесив всё «за» и «против», Дилюк в конце концов пришёл к выводу, что его личные антипатии слишком дорого обойдутся винокурне и его репутации, а потому ехать всё же придётся. Скрепив свой ответ фамильной печатью, он отправил горничную к господину Лоуренсу, а сам в это время написал короткое послание Кэйе, чтобы тот тоже освободил своё время на этот день. Страдать в одиночку он был не намерен.        В отличие от Дилюка, Кэйа чувствовал себя как рыба в воде на приёмах. Он без труда соблюдал весь предписанный этикет так, что временами казалось, что юный воспитанник Рагнвиндеров знает его лучше, чем некоторые престарелые аристократы. Он приятно поражал окружающих своими манерами, осанкой и плавными движениями, умел поддержать разговор и ни разу не отдавил никому в танце ногу. Не потребовалось много времени, чтобы молодой Альберих очаровал высший свет так, что даже те, кто злословили о безродном происхождении приёмного сына господина Крепуса, замолкли. Впрочем, эти россказни скоро сменились на те, где Кэйа представлялся в роли бастарда или чьего-то опального младшего сына, которого изгнали из рода, но таковы были реалии аристократии. Жизни без сплетен и интриг оно не представляло.

***

Капитан кавалерии собирался уже уходить в ночной патруль, когда в окно неожиданно постучали. На подоконнике сидел сокол Дилюка с привязанным письмом на лапе. Птица недовольно перетаптывалась, и как только Кэйа открыл окно, то тут же взлетела на стол, сбив приличную стопку отчётов на пол, а после болезненно клюнула потянувшегося за бумагой офицера в палец.        Альберих недовольно выругался и потянулся за угощением, чтобы успокоить пернатую бестию. У него никогда не получалось ладить с любимцем Дилюка, так что он просто ненавидел, когда тот посылал птицу передать послание. С соколом у капитана было поразительная взаимность чувств. Кэйа не любил птицу, птица не любила его, но оба любили мастера, а потому удивительным образом терпели друг друга.        Послание приятно удивило капитана. Вопрос о том, как уговорить Дилюка, на удивление решился сам собой, так что осталось только подготовиться к самому приёму. В приподнятом настроении он даже хотел было лишний раз покормить посланника, однако птица на это как-то презрительно закричала и, нагадив на свеженаписанный отчёт, вылетела в открытое окно.        — Сволочь пернатая… Дождёшься, я из тебя шашлычок сделаю и хозяину твоему скормлю… — недовольно смяв испорченную бумагу, он сел её переписывать.

***

Действующий Магистр тоже получила своё приглашение. Оно пришло вместе с письмом от матери, которая строго велела наследнице рода Гуннхильдр отложить все свои срочные магистерские дела и обязательно посетить данное мероприятие. Джинн прочитала письмо несколько раз, пытаясь придумать хорошее оправдание, чтобы избежать этого, однако в голову ничего так и не пришло. Она по-прежнему не могла перечить матери в таких вопросах.        Мисс Гуннхильдр всегда была весьма строгой женщиной и дочерей воспитывала соответственно. Она безмерно любила обеих девочек, но никогда не позволяла излишней вольности, прививая обоим чувство достоинства и долга. Богатая родословная может быть весьма тяжёлой ношей, и в этом Джинн убедилась ещё в детстве, когда к девизу рода «За Мондштадт, как и всегда», прибавилось непоколебимое мамино слово: «Ты отдаёшь всё, чтобы делать правильные вещи, и точка».        Мисс Гуннхильдр безмерно гордилась всеми успехами Джинн, однако никогда не позволяла той излишне прохлаждаться, считая, что подобное недостойно юной леди. На третий день рождения она подарила ей фамильную книгу со всей историей семьи, на пятый фамильный меч, а на пятнадцатый перстень рода с гербом и крупным изумрудом. С тех пор Джинн стала не просто наследницей великого рода, но и мать признала её как равную и взрослую.        Приëмы Джинн не любила. Рыцарю чужды пышные платья, в которых невозможно дышать и свободно двигаться. Улыбайся, будь кроткой и изящной, не смотри пристально в глаза, это неприлично, говори тише, не заговаривай первой. Это всё подходило для какой-нибудь другой воспитаннице аристократического рода, а не для неё. Она не изнеженная дама, она рыцарь и воин, привыкший говорить громко и чётко, смотреть прямо и не отводить взор, выступать открыто и прямо, как учили в академии. Но этикет требовал иного, а приёмы требовали этикета.        На самом деле Джинн была благодарна матери за строгость в соблюдении манер, за всестороннее образование и внутренний стержень. В конце концов это позволило ей стать тем, кем она является сейчас, и заниматься действительно любимым делом. Насколько бы сильно не выматывала работа, магистр готова была отдать ей всю себя. Родной город был её первой и, пожалуй, самой сильной и единственной любовью. Всё, что происходило в Мондштадте, отражалось на её сердце. Он был не просто местом, а частью её души. Возможно, поэтому Джинн так и не смогла найти слов, чтобы отказать матери в просьбе посетить приём. В конце концов, она не так часто её о чём-то просила, памятуя о занятости дочери, и если она написала письмо, то действительно было необходимо вспомнить о том, что она не только магистр, но и представительница Гуннхильдр.