Capricious heart

Если проблему игнорировать, то от этого она не решится сама собой. К сожалению. Эту простую истину капитан кавалерии выучил давно и даже вписал её как тезис в инструкцию для рыцарей, а инструкции, как известно, пишутся кровью. В случае с его профессией — буквально. Однако сейчас Кэйа понимал, что с упорством лохматого вьючного зверя этим и занимается. Он убеждал себя, что с разговора прошло слишком мало времени, что Дилюк только начинает понимать проблему и что всё не может решиться в одно мгновение. Это успокаивало, но ненадолго. В груди склизким холодным змеиным клубком свернулись обида, ревность и разочарование, обильно поливая трепетное сердце ядом.       Чем ближе был приём, тем меньше Кэйа хотел на него идти. Последние дни выдались особенно напряжёнными, и капитана буквально завалило работой, так что Дилюка он не видел с того момента как покинул винокурню. Время без Рагнвиндера позволило разложить все мысли по полочкам и спокойно всё проанализировать, не отвлекаясь на объект своих раздумий, и всё равно в голове был полный бардак.       Шум таверны, в которую капитан заглянул ближе к ночи, заглушал все мысли. Кэйа слушал пустые разговоры подвыпивших посетителей, не концентрируясь ни на одном из них, пропуская их мимо ушей. Обрывки чужих фраз забивали внутренний голос, и не получалось думать ни о чём конкретном, так что он медленно смаковал вино, кажется, трёхлетней выдержки, искренне наслаждаясь его насыщенным букетом и ароматом, ловя на свету благородные бордовые оттенки. К нему периодически подходили другие гости, интересуясь делами и пытаясь завести непринуждённый разговор, но быстро оставляли эту идею, улавливая настроение капитана.       Спустя час шум немного стих, и посетители начали потихоньку расходиться. Часы пробили полночь. Кэйа оставил пару блестящих монет Чарльзу и вышел наружу. Ночная прохлада приятно бодрила после душной таверны, и капитан не спеша шёл в сторону небольшой квартирки, которую арендовал недалеко от здания ордена.       Вместе с тишиной засыпающего города пришли и мысли, которые он глушил в работе и шуме таверны. Дилюк… Нельзя сказать, что Кэйа не понимал его мотивов, но и обиды это не уменьшало. Причём было даже непонятно, на кого он обижался: на самого винодела и его ложь или на собственный самообман. Он же видел, что что-то идёт не так, видел, как Дилюк зажимается и реагирует на проявления чувств. Видел, но закрывал на всë глаза, малодушно считая, что если проблему игнорировать, то она решится сама собой, а мастеру просто нужно время.       Кэйа не считал, что Рагнвиндр обманывает его насчёт собственных чувств, это было бы глупо. Он не слепой и видел, какие взгляды кидал на него Рагнвиндр, чувствовал, с какой нежностью целовал, когда на недолгие мгновения позволял себе отпустить всё и погрязнуть в грехе. Это не было ложью. Но вместе с тем любовь не приносила ни одному из них счастья. Капитан прекрасно понимал, что он может и что не может дать Дилюку. Он мог подарить ему всю свою любовь и заботу, всю нежность и преданность, быть рядом так долго, пока дышит, но на этом всё. Альберих никогда не сможет подарить ту идеальную семью, о которой всегда втайне мечтал мастер. Он не станет его нежной и кроткой женой, ждущей любимого мужа из деловых поездок, не родит ему наследников и не станет матерью его детей просто потому, что он мужчина.       Даже если бы существовал мудрёный алхимический способ превратиться в женщину, то капитан не уверен, что готов был бы пойти на это ради Дилюка. Он никогда не видел себя женщиной и никогда таковой себя не хотел воспринимать. Кто бы что ни говорил, но даже во имя любви нельзя пойти против себя. Да и будет ли это тогда той любовью, если это будет уже не он?       Капитану казалось немного смешным и ироничным и то, что свои чувства к нему Дилюк считал не чем иным, как грехом. Что ж… Если так подумать, то всё существование Альбериха можно назвать грехом. Страна грешников, сожжённая божественным пламенем, и он — еë сын, сгорающий в пламени человека. Если передать эту историю в издательский дом Инадзумы, то выйдет неплохой любовный роман полный страданий и чувств, а если правильно рассказать в таверне, то не очень смешной анекдот о двух дураках. Только вот ни писать в Инадзуму, ни распространяться в таверне Кэйя не хотел, предпочитая медленно переваривать это внутри себя, кажется, вместе с собственным сердцем.       Предстоящий приём будет настоящей пыткой. Кэйа Рагнвиндр… Что ж, господин Лоуренс, сам того не зная умудрился неслабо задеть капитана, напомнив, что светское общество всё ещё помнит их как братьев. Ох… Кто бы знал, как Альберих хочет сменить свою фамилию на Рагнвиндр и снова войти в дом на правах семьи. Только вот не в качестве брата, но мужа.        Консервативное общество господина Лоуренса не принимало отклонения от традиций и правил. Кэйя отчётливо помнит, как на последнем приëме, на котором он присутствовал в качестве приëмного сына Крепуса Рагнвиндра, тот предложил обвенчать свою старшую дочь Эолу и Дилюка. Он объяснял это необходимостью сохранить чистоту аристократической крови и соединить нерушимыми узами две влиятельные семьи. Мастер Крепус на это тогда только поморщился и твёрдо заявил, что его сын сам в праве решать свою судьбу и следовать велению сердца.        «Чувства — удел плебеев, господин Рагнвиндр. Настоящий аристократ в первую очередь должен думать о чести своей семьи и о еë безусловно светлом будущем, а любовь — это всего лишь бесполезная игра слабых сердец. Мягкосердечность не достижение, но порок, а благотворительность лишь блажь, — на этих словах он отвёл взгляд от собеседника, и Кэйа навсегда запомнил пронзительные ледяные глаза полные презрения, — простолюдины никогда не смогут по достоинству оценить культуру высших слоëв общества…»       Альберих не помнил, чем закончился тот разговор, но после этого дня они втроëм больше не переступали порог поместья Лоуренсов, и вот, спустя столь долгое время, ему, наконец, снова была представлена такая возможность. Интересно, если бы столь принципиальный господин узнал бы, какие на самом деле отношения связывают двух когда-то сводных братьев, то смог бы он заглушить свою неприязнь в угоду выгоды и пригласить их?

***

Кэйя, наверное, в десятый раз подошёл к большому зеркалу, критически осматривая себя. Пошитый двумя днями ранее костюм сидел идеально, но всё равно капитану казалось, что что-то не так. В тусклом свете амиантовый цвет грогрона смотрелся каким-то грязным, и на его фоне и без того слегка смуглая, оливковая кожа капитана казалась непозволительно тёмной. Прошитая золотыми нитями жилетка ощущалась слишком свободной, в отличие от привычного корсета, а белоснежная сорочка, наоборот, непривычно сдавливала грудь. Удушающе-странным казался и светлый аскот, увенчанный драгоценной запонкой с голубым камнем. Весь образ был настолько непривычным и странным, что капитан просто не узнавал себя. Из зеркала на него смотрел абсолютно другой человек. Не офицер Ордо Фавониус, а какой-то непривычно смуглый утончённый аристократ со странной повязкой в тон костюму на один глаз. Это одновременно возвращало в то прошлое, где ещё был жив приёмный отец, и заставляло посмотреть на то, кем он является сейчас. Весьма противоречивые чувства.        Всё же собравшись с мыслями, Кэйя пригладил и без того идеально лежащие волосы и достал из бархатной коробочки фамильный перстень Рагнвиндеров. В последний раз он надевал это кольцо на восемнадцатилетие Дилюка и после этого не смел даже думать о том, чтобы носить его, и сейчас фамильное украшение отягощало его палец. Капитан до сих пор не был уверен, имеет ли он моральное право надевать его, но всё же решился, памятуя, что приглашение на приëм пришло на имя Кэйи Рагнвиндра, а не Альбериха.

***

Погружённый в свои мысли о предстоящем мероприятии, он даже не заметил, как практически дошёл до поместья Лоуренсов, и опомнился только тогда, когда слуга распахнул перед ним широкие двери, пропуская внутрь дома. В лицо сразу ударила смесь запахов дорогих духов, алкоголя и изысканной еды в качестве закусок, а общий шум от множества разговоров бурным потоком смыл все предшествующие размышления. Кэйя уверенно зашёл в зал и вежливо приветствовал всех гостей, взглядом выискивая хозяина поместья.        Господин Лоуренс подошёл сам, однако, коротко поприветствовав капитана, не стал задерживаться с ним надолго и практически сразу отошёл к собеседникам, с которыми вёл диалог до этого. Впрочем, Кэйа бы соврал, если сказал, что сильно опечален этим фактом. Офицер внимательным взглядом прошёлся по залу, высматривая алую макушку среди гостей. Искомый господин нашёлся практически сразу, и капитан уверенным шагом направился к нему.        Дилюк стоял недалеко от входа, ведя непринуждённую беседу с действующим магистром, которая тоже чувствовала себя как не в своей тарелке на этом приёме. Она говорила значительно тише обычного, постоянно бегала глазами по залу и теребила подол пышного изумрудного платья. Рагнвиндр понимал еë смятение, и будь он чуть менее выдержанным, то, наверное, тоже бы вёл себя подобным образом, однако время сделало своё дело и, несмотря на искреннюю неприязнь к таким событиям, он не испытывал дискомфорт, находясь на них.        Мастер в третий раз за вечер перевёл взгляд на часы. Официальная часть приëма должна была начаться уже через пять минут, а капитана всё ещё не было. Зная его пунктуальность, опоздать он не мог. Неужели всё же решил проигнорировать приглашение и письмо? Дилюк недовольно нахмурил брови, и Джинн, рассказывающая о планах на изменения в городе, даже замолкла, не ожидая такой реакции на предложение об озеленении улиц, но вскоре поняла, что мастер задумался и даже не услышал её.       — Дилюк, ты меня слышишь? — ей всё ещё было непривычно снова обращаться к мастеру на «ты», однако после вечера на винокурне, где Джинн снова смогла разглядеть в строгом виноделе своего старого друга, обращение на «вы» казалось ей ещё более неуместным.       — Извини, задумался, да, идея, безусловно, хороша, и ты можешь рассчитывать на мою посильную помощь при необходимости. На территории винокурни как раз растёт довольно редкий сорт сесилий, так что можно будет использовать их, при желании, — он хотел сказать что-то ещё, но двери поместья распахнулись, и в зал вошёл Кэйя.        Мастер запнулся на полуслове, засмотревшись на прекрасный образ капитана. Рядом восторженно вздохнула какая-то дама, и Дилюк был полностью солидарен с ней. Кэйя был нечеловечески красив.