Запутанные игры в любовь

В ледяных объятьях одиночества Слышится лишь только сердца стук. Тенью неизвестного пророчества Взят ты в плен кольца жестоких рук. Что прошепчет голос неизбежности: Пару слов о близости конца? Или о бессмысленной мятежности, Что ломает хрупкого бойца? Может, подтолкнёт поддаться вечности, Сбросив с сердца тяжкую тоску? Или намекнёт о скоротечности Сущего всего? И голоску Тонкому, едва ли различимому, Выпаст шанс прорваться через лёд «К пламени, внутри тебя хранимому, Обратись и продолжай полёт». Примешь бой иль сдашься бесконечности? Сложишь крылья, рухнешь камнем вниз? Что ты ждёшь от Мойры? Человечности? Вихри твоей жизни — лишь каприз. Мойре безразличны испытания — Справишься ты с ними или нет. Гибель или противостояние? Сам давай ищи на всё ответ.

— Омма! — маленький Сынмин бежал к маме со всех ног. Он не видел её уже пару недель (та уезжала по работе) и жутко соскучился. — Наконец-то ты вернулась! — Да, милый, — улыбнулась женщина и невольно охнула, когда сын буквально влетел в объятия. — Каким ты стал сильным! Это точно мой малыш Сынмини? — Я точно Сынмини, но не малыш! — надул губы мальчик. Ему уже пять, и он большой вообще-то. — Тебя не было так долго! — Да, сынок, прости. Дел оказалось больше, чем я думала, — мама, расцепив объятия, выпрямилась и взяла его за руку. — Как ты смотришь на то, чтобы завтра мы с тобой сходили на аттракционы? — А Дженни с нами пойдёт? — ревниво поинтересовался Сынмин. — Она дразнила меня, омма! — Это каким же образом? — мама приподняла бровь, но улыбку, расцветавшую на губах, подавить была не в силах. — Говорила, так как я младше неё, то не могу считаться взрослым! Ладошке Сынмина было очень тепло и мягко в родной ладони, улыбка мамы была такой красивой, солнышко приятно грело, ветерок ласково трепал пряди его волос, а завтрашний день обещал стать сказкой. Особенно если противная сестра не пойдёт с ними. Тогда Сынмину достанется всё мороженое, сладкая вата и мамино внимание. А что, Дженни же такая взрослая! Вот пусть и остаётся без этого. Дженни тогда не пошла на аттракционы. Так же, как и Сынмин. Маму вызвали на работу, и дел, видимо, было настолько много, что долгожданная прогулка повисла в воздухе так и не выполненным обещанием. Взрослая жизнь — отстой. Сынмин искренне не любил свои дни рождения. Маму постоянно выдёргивали какие-то важные люди. Сестра, что была старше на пять лет (какая пропасть!), жила своими интересами, куда младший брат со своими детскими проблемами не вписывался совсем. Отец… Сынмин его почти не знал. Что было, наверное, парадоксально: ведь тот, в отличие от мамы, не находился в постоянных поездках по разным городам и странам. Друзей у мальчика не имелось: он был достаточно робким, чтобы с кем-то знакомиться или поддержать разговор, если кто-то сам к нему подходил. И, если бабушка тоже не могла провести с ним этот день, становилось совсем тоскливо. А самым нелюбимым стал восьмой день рождения — день, когда все его по разным причинам покинули и Сынмин остался один на один с собой, праздничным тортом и оглушающим чувством собственной ненужности. Маму снова отправили в командировку — и как бы она потом ни извинялась, горько было всё равно. Дженни упорхнула гулять с подружками, отца не было видно с самого утра, а любимая бабушка незадолго до этого окончательно переехала в настолько далёкую Англию, что казалось: луна и то ближе, чем какой-то там Лондон. Луну, по крайней мере, видно из окна почти каждый вечер. Вот именно с отъезда бабушки и начался тяжёлый период жизни. Сынмин никогда бы не подумал, что «А» по-английскому может стать проблемой. Тем более что от «А+» его отделял лишь один процент. Ничто не предвещало того, что отец впадёт в бешенство от подобной новости. «Ты посмел опозорить нас», — болью выжжено в его сердце вместе с воспоминанием о первом ударе. То была хлёсткая звонкая пощёчина, показавшаяся настолько унизительным жестом, что Сынмин предпочёл умолчать о ней перед кем бы то ни было. — Видимо, это было большой ошибкой, — горько усмехнулся он, вырываясь из воспоминаний. — Что вы почувствовали тогда? — мягко спросил внимательно слушавший его Сокджин. Сынмин обратился мыслями к прошлому себе. — Обиду. Недоумение. Потом стыд. Я поверил ему, поверил, что своим недостаточным трудом позорю семью. И решил сделать всё, чтобы добиться большего. Никому не рассказывал об этом эпизоде, потому что в конечном счёте посчитал наказание заслуженным. — Что чувствуете сейчас, вспоминая это? — Не знаю… — он задумался, пытаясь подобрать точное описание своим чувствам. — Гнев? Ненависть? Подобных эпизодов было много. Иногда всех приложенных усилий не хватало (самую малость) до единственно верной и потому уже ненавистной «А+». — Ты глупый и ленивый мальчишка, которому нужно больше дисциплины, — говорил отец, медленно приближаясь к сжимавшемуся от страха Сынмину. — Мне приходится наказывать тебя, иначе ты не понимаешь, — и свист ремня, рассекавшего воздух, заканчивался щелчком, с которым он врезался в кожу. За каждый вскрик, за каждую проявленную слабость полагался дополнительный удар. Он пытался жаловаться, пытался рассказать о происходящем, но получил лишь славу вредного, драматизирующего ребёнка, который обижался на заслуженное наказание. Подобные меры воспитания никогда не применялись к его сестре. И потому все жалобы не воспринимались всерьёз. Пощёчина за пощёчиной. Удар за ударом. Вскользь, мимоходом. Или с чувством, с толком, с расстановкой. Целенаправленно, со вкусом. Иногда быстро. Иногда — никуда не спеша. Всегда без свидетелей. Он начал бояться движений в свою сторону. И получил дополнительное наказание, как только этот страх стал очевидным для кого-то из посторонних. Сперва плакал. Много плакал. Очень много. В любую удобную минуту наедине. Удивительно, как подушка успевала высыхать. Когда ты маленький, ты ничего не можешь с этим сделать. Сынмин пытался подойти к маме. Пытался неоднократно, но она всегда была занята. Всегда не одна. Обращаться к сестре не имело смысла. Вся надежда оставалась на бабушку, и в очередном звонке Сынмин хотел ей признаться, но отец, возникнув словно из ниоткуда, встал за спиной и до боли сжимал его плечи, пока разговор не закончился. Наказание за попытку рассказать бабушке правду было исполнено не самим ремнём, а украшавшей его тяжёлой фигурной пряжкой. Синяки, полученные тогда, заживали долго. Особенно тот, где лопнула кожа и выступила кровь. Каждый раз, когда взгляд падал именно на эту отметку, а палец очерчивал её неровные контуры, дыхание перехватывало от чувства обиды и… предательства? Это было не последней травмой с последствиями в виде крови, но стало первой — и самой яркой — по эмоциям. Ощущение предательства долго царило в сердце, даже когда всё зажило и осталось фантомным снимком в памяти. А звонки в Лондон больше не позволялось совершать в одиночестве. «Ты никто. Ничто. Ничтожество», — слышалось всё чаще. «Без родителей за твоей спиной ты не стоишь ни гроша». «От тебя никакого проку». «Ты бесполезен. Нахлебник. Бездарь». «Кем ты себя возомнил?» В день, когда в общешкольном рейтинге Сынмина назвали вторым по успеваемости, он долго промывал ледяной водой разбитое в кровь бедро и, дрожащими пальцами фиксируя бинт на ране, отчаянно клялся себе делать всё, чтобы отныне становиться исключительно первым. «Только посмей опозорить нас». «Только посмей пожаловаться — и горько об этом пожалеешь». «Никто и никогда не поверит тебе». Со временем учишься ценить любые моменты, когда боли меньше, чем могло бы быть. Со временем перестаёшь плакать — сначала так часто, как прежде, потом вовсе. Со временем страх трансформируется. Быть в состоянии ужаса постоянно и долгосрочно — невозможно. Устаёшь. Да, всё ещё страшно из-за того, какое влияние имеет отец, как сильно он может усложнить жизнь. Как может пустить всё под откос. Ведь он не устаёт напоминать об этом. Но от ударов учишься уклоняться. Опасных моментов — избегать. Привыкаешь. Подстраиваешься. Злишься. Ненавидишь. — Что стало тем переломным моментом, когда вы решили рискнуть вырваться из этого круга? Вопрос Сокджина вырвал Сынмина из пелены воспоминаний. Взгляд сфокусировался на ручке, которой психотерапевт делал свои пометки. — Я случайно подслушал, что меня собираются женить. — Что вы почувствовали в тот момент? — Что мою будущую свободу хотят отобрать. И что с меня хватит.

***

— Набрать господина Ли? — спросил Чанбин, как только они сели в машину. Сынмин немного смущённо кивнул. Даже за пару прошедших недель ему трудно было привыкнуть к тому, что его телефон проверяют перед тем, как он им воспользуется. Разумеется, никто из тех, кто был в курсе этого, ни слова ему не сказал. И всё же осадок был. Строгий запрет на нагрузку с него только-только сняли, но предстояли ещё недели восстановления — просто чуть более активного, — о чём его, собственно, и консультировали сегодня. А доктор Ким… по удачному стечению обстоятельств попался им на пути и любезно пошёл навстречу спонтанному желанию Сынмина пообщаться. — Как ты? — обеспокоенный голос Минхо прервал размышления. — Что сказали врачи? — Я в порядке, — Сынмин прислонился виском к стеклу, рассеянно рассматривая открывавшиеся ему виды, мимо которых они проезжали. — Рёбра срастаются в пределах нормы. Рекомендуют дыхательную гимнастику, а через пару недель нужно добавить ежедневные прогулки и физические упражнения. Полное восстановление прогнозируют ближе к ноябрю. — Отлично, — Минхо выдохнул с нескрываемым облегчением. — Значит, у тебя есть весомый повод уйти пораньше с этого треклятого юбилея. Сынмин невольно улыбнулся. — Перестань винить себя за то, что не можешь быть там. В конце концов, что такое один вечер в сравнении с двадцатью тремя годами? Переживу. — Мне всё равно это не нравится, — ворчание Минхо явственно рисовало его недовольный портрет перед глазами Сынмина — будто он лицезрел это лично. — Что поделать. — Какие планы на остаток дня? — Учёба. Может, Феликс зайдёт. — Понятно, — на фоне у Минхо раздались приглушённые голоса. — Мне надо идти, родной. До встречи. Будь осторожнее. — До встречи. Хорошо. «Куда уж осторожнее? — подумал Сынмин. — И так сегодня под двойной охраной». Он ещё несколько секунд повертел телефон в руках и отбросил его на сиденье. — Сыграем, Сынмин-щи? — взгляд лукавых глаз с лисьим разрезом поймал его собственный в зеркале заднего вида. — Хорошо, но в этот раз не только по Южной Корее, — усмехнулся Ким. Его второй телохранитель, в сегодняшней смене выступавший в качестве водителя, широко улыбнулся. Он был… уместно игривым, умеющим вовремя отвлечь разговорами — что здорово помогало разгрузить голову. А если точнее, разгрузить от ненужного, потому что поднапрячься всё же приходилось: предыдущая их партия игры в города оказалась сокрушительной. И Сынмин даже проверил почему. — Не очень весело, когда на букву Н заканчиваются названия сорока шести городов, а начинаются всего четыре, — фыркнул он. — О, провели расследование? — в отражении снова сверкнула улыбка. — А на букву У смотрели? Заканчиваются девятнадцать, а начинается один! — Не только я готовился, значит, — Сынмин просто не мог не улыбнуться в ответ, чувствуя долгожданное облегчение. Как же здорово было забыть об остальном. — Чанбин-щи, присоединитесь к нам? — Боюсь, я не могу похвастаться приличными знаниями географии, чтобы составить достойную конкуренцию, — первоначальное удивление в глубоких тёмных глазах сменилось искорками веселья, что, впрочем, несильно отражалось на внешне невозмутимом образе парня. Однако Сынмину нравилось подмечать в нём такие небольшие нюансы. Почему-то. — Что скажете, Сынмин-щи? Проявим милосердие и позволим ему пользоваться подсказками или же пристыдим, отправляя за учебники, чтобы к следующему разу он был готов? — раздался смешок с водительского места. — Будем милосердны, — вынес вердикт Сынмин, с расслабленной улыбкой откидываясь на спинку сиденья. — Начинайте, Ёнджун-щи.

***

— Странное ощущение, — Феликс повёл плечом, поёжившись. Неотступающее чувство дискомфорта настойчиво дышало в затылок. — О чём ты? — оторвался от ноутбука Сынмин. Они сидели у него в спальне, намереваясь посмотреть какой-нибудь фильм сразу после проверки присланных Джису файлов. — Тебе не кажется странным нахождение в доме посторонних? — руки Феликса мягко опустились на плечи Сынмина, аккуратно массируя их. Тот выдохнул от удовольствия и, откинув голову назад, улыбнулся обнявшему его парню. — Нет. Я к ним обоим привык уже. К тому же они там заняты чем-то своим и нас беспокоить не станут. — Всё равно, — буркнул Феликс, чмокнув напоследок Сынмина в лоб, прежде чем отпустить, чтобы тот мог завершить начатое. — Мне жаль, что тебе неуютно, правда. Но… — Так нужно. Я понимаю, — примостившись на кровати поудобнее, Феликс со вздохом закрыл глаза и слабо улыбнулся, когда почувствовал лёгкое поглаживающее прикосновение к своей ладони. — Какие планы на завтра? — попытался сменить тему Сынмин, возвращаясь к конспектам. Феликс невольно вздрогнул. Завтра Чусок, и… впервые с переезда в Корею он не знал, что ему делать в этот день, — все предыдущие годы они тусовались у Хёнджина, где после видеозвонка семье Феликса праздновали так, как им хотелось в текущий момент. Родители Хвана всё равно были слишком заняты для соблюдения каких-то условностей, зачастую находясь где-нибудь за границей в это время. А что ждёт их теперь? Если бы он только знал. Уловив заминку, Сынмин обернулся. И, видимо, лицо Феликса невольно отражало невесёлые мысли своего обладателя (к вящему его разочарованию), потому что Ким даже бросил своё занятие, присаживаясь ближе. — Прости, что расстроил тебя, я… не подумал… — Ты не виноват, — Феликс, переплетя их пальцы, сжал его ладонь. — Это я всё испортил. Это я переступил запретную черту. И это я позволил катастрофе разрастись до таких масштабов, когда исправить ситуацию кажется невозможным. У Сынмина не нашлось подходящих слов. Не имея ни малейшего представления, о чём можно говорить в подобных ситуациях, он мог лишь надеяться на то, что его безмолвное присутствие хоть как-то поможет парню рядом с ним. — Проведёшь Чусок со мной? — наконец спросил он, ловя удивлённый взгляд. — Ты не поедешь к родителям? — Больно надо, — скривился Сынмин. — Слава всем богам, что у меня есть весомый повод этого не делать. Если бы не травма, уже сидел бы в самолёте до Лондона, чтобы повидать бабушку с дедушкой. — А Минхо? — Феликс рассеянно водил большим пальцем по тыльной стороне ладони Сынмина, невидящим взглядом уставившись в потолок. — Он, наверное, заедет ненадолго к своим, если их графики позволят это сделать, конечно. А потом домой. Может, и Чонин присоединится. «А Джинни? Что делать с ним?» — подумал Феликс. К горлу подступала невыносимая горечь. Сначала использовать друга в попытках убежать от самого себя, потом изменить их маленькой традиции отмечать праздник вместе и провести его с новоиспечённым парнем — да ещё и, скорее всего, в компании остальных их общих друзей — а Хёнджин… останется один? Будет отмечать с ними? Оба варианта, откровенно говоря, паршивые до крайности. Даже если бы Джинни согласился собраться впятером, они оба — и Феликс отлично это понимал — неизбежно думали бы только о том, как проводили Чусок раньше и что привело их в точку невозврата. Нет, об этом не может быть и речи. А оставлять его одного, как обычно, брошенного родителями, когда сам Феликс был бы словно на двойном свидании… Нет. И ещё много раз НЕТ. Он скорее вышагнет в окно, чем так поступит. Потому что даже самую малость не заслужил веселиться на этом чёртовом празднике, когда где-то там по его вине страдает один из самых дорогих и важных ему людей. — Я не смогу. Нужно навестить родственников, которые… — Феликс тяжело сглотнул. — Ну, знаешь, которые заботились обо мне, когда я переехал в Корею. Дань уважения, сам понимаешь. Тем более родители настаивают, — выдавив ложь, он бросил виноватый взгляд на нахмурившегося Сынмина. — Прости. — Мне не за что тебя прощать, — покачал головой тот. — Просто приезжай, если планы вдруг поменяются. — Хорошо. Спасибо. Сейчас бы чего-нибудь покрепче. Да настолько, чтобы забыть, кто он, где он и что натворил. Залить эту разъедающую пустоту, чтобы все мысли заволокло туманом. Хотя бы на мгновение забыться.

***

— Я думал, вы минимум до утра будете вместе, — в голосе Минхо снова слышалось беспокойство. — Я тоже так думал, — Сынмин, зажав плечом телефон, устало потёр переносицу. Феликс внезапно сорвался, вспомнив о каких-то делах, и он, боясь сделать только хуже, сделал вид, что поверил в срочность этих «дел». — О, только не вздумай возвращаться из-за этого! — спохватился Сынмин, осознав, чем грозит повисшая в трубке тишина. Меньше всего ему хотелось, чтобы из-за того, что он остался дома один, у Минхо сорвалось свидание, к которому тот так долго готовился, тщательно учитывая все нюансы, способные помешать их с Чонином отдыху. Сынмин помнил, скольких нервов старшему стоило найти уединённое и, вместе с тем, романтичное место где-то за пределами привычных для них безопасных территорий — да так, чтобы информация об этом не просочилась к посторонним. Невероятное везение, что Минхо это удалось в принципе — и, о нет, Сынмин определённо не собирался им мешать. Ни за что. — Я серьёзно, Минхо. Ничего не случится. Позанимаюсь ещё немного и лягу спать, делов-то. — Позвоню телохранителям, пусть кто-нибудь из них вернётся, — неуверенно протянул Ли. Глаза Сынмина невольно закатились. — Да они буквально в нескольких метрах от меня. Для парней специально выделили соседнюю квартиру, и все, кто теоретически мог бы явиться по душу Кима, были обречены проходить мимо их двери без шансов остаться незамеченными. — Я всё равно им позвоню, родной. Смирись, — отрезал Минхо. — Так спокойнее. И как бы легкомысленно Сынмин ни относился к этому, немного выдохнув за недели затишья после травмы, ему пришлось признать, что друг был прав в своей непоколебимости. Жизнь иронично напомнила о том, что не следовало расслабляться, когда, сбросив звонок после окончания разговора, он на автомате кликнул по уведомлению о новом сообщении.

Неизвестный номер: >Соскучился? Я — да. *приложенный файл.