Свиток со сказками

Запах сырости, который набирал силу в тени у стоячей воды, заставлял Сяо-Тин отчаянно скучать. Но она старательно отводила глаза от замшелых ступеней. Так отчаянно хотелось сбежать по ним и броситься в зеленоватый полумрак, но… Сяо-Тин приподнимала подбородок и шла мимо. Ежедневная мука. Она должна была следовать за сестрой, приподнимать шлейф её роскошного ханьфу, улыбаться её глупым шуткам и всячески показывать, как восхищается ею — старшей, красивой, рождённой от законной супруги. Ей всё это было поперёк горла, да мама просила, мама умоляла слушаться и вести себя тихо. Мама… Её глаза того же мшистого цвета, что эти ступени, а кожа всегда немного прохладна, как вода. Тин знала почему, знала, но никому не могла открыть, никому не имела права рассказать, как в ночи обливает мать водой, пока у неё под рёбрами трепещут, раскрывшись, жаберные щели. Приходит утро, Сяо-Тин надевает проклятое узкое ципао, улыбается в зеркало, чтобы запомнить гримасу, и бежит служить сестре. Мама обещала — однажды мучения кончатся. Однажды они найдут способ бежать. Но день всё не настаёт и не настаёт. Сяо-Тин закрывает глаза и снова вдыхает запах сырости, набирающий силу в тени у стоячей воды. Она замирает и забывается, как будто только вдохнув, уже может ощутить себя чуть свободнее и счастливее. — Твоя мать — проклятая цзяожэнь, — говорит вдруг сестра, дождавшись, пока рядом с ними не останется совсем никого. Старшая сестра, рождённая от законной супруги, которая умеет мило улыбаться отцу, чтобы тот благоволил ей. — Очаровала отца, чтобы зачать от него, а вышла такая лягушка, как ты, и только. Сяо-Тин сжимает зубы, но продолжает жмуриться, в пальцах тонкая ткань верхнего ханьфу сестры, прозрачная, как стрекозиное крыло. — Так бы и утопила вас обоих, да вы же не утонете, — шипит сестра. — Зато ты можешь, — не сдерживается Сяо-Тин, тянет ткань на себя, а потом они катятся вместе по замшелым ступеням, тревожат зеркало стоячей воды. Заключённое в камень озеро оказывается глубоким и тёмным, но для Сяо-Тин вода лучше воздуха. И она смотрит на бледное, зелёное в этой воде лицо старшей сестры, которая никак не может избавиться от тянущих вниз тяжёлых тканей, никак не может всплыть. Узкое ципао Сяо-Тин не мешает, ноги вдруг обращаются хвостом, и она ныряет ещё глубже, наслаждаясь исполнившимся желанием. Потом вспоминает о матери и, хватая потерявшую сознание сестру, тащит её наверх, выше и выше, где солнечный свет наконец начинает прорезать золотистыми лучами поверхность воды. *** Сяо-Тин сидит на замшелых ступенях и плачет, глядя на кашляющую старшую сестру. Когда подбегают служанки, она причитает: — Мэйфен упала, смотрите, чуть не погибла! Я едва спасла её. Мэйфен же молчит — там, в воде, она начисто лишилась голоса. И Сяо-Тин верят, верят, не замечая, как на коленях серебрится мелкая, не успевшая исчезнуть чешуя. А ночью мать говорит Сяо-Тин: — Время настало, скоро мы будем свободны. Он наконец зовёт меня к себе. В груди Сяо-Тин разрастается звенящая радость, а в глазах отражается глубина омута, тёмная, без капельки солнца на дне.