Княжна II

      — Милейшая!.. — бармен был как-то излишне услужлив и улыбчив, что Пчёлкина, подошедшая к стойке, первым делом поймала себя на мысли, что мальчик втихаря прикладывался к откупоренным бутылкам. — Что будете пить?              — Воду.              Подсветка стойки снизу подчёркивала лицо юного парня, и оттого казалось будто чуть обвисшим, усталым. Бармен настойчиво уточнил:              — Воду? Может, что-нибудь поинтереснее? У нас есть бутылочка хорошенького красного винца. К слову, Бордо, семьдесят седьмой год; случаем, не ваша ровесница будет?              — Вы льстец, молодой человек, — хмыкнула Пчёлкина, не зардевшись ни снаружи, ни изнутри. Пока бармен старательно глазами стрелял, хотя Анна и думала, что на то была лишь женская прерогатива, она повторила: — Мне нужна вода.              И положила на стойку правую руку. Мысли подтвердились, когда бармен заметил кольцо и, сглотнув, кивнул. Распрямился, достал самый простой бокал, будто с толикой какой-то тоски констатировал:              — Ну, раз барышня хочет воды…              Анна промолчала. Не поворачивая головы, посмотрела сильно вправо; Пчёла в руке взвешивал один из множества шаров для боулинга, а Фил рядом стоял, что-то от Вити слушая. И девушка тогда могла бы поспорить на столь нужный ей стакан воды, что муж продолжал Валере говорить про схему, в которой Пчёлкины теперь крутились.              Хотя и слабо ей верилось, чтоб Филатов сильно проникся идеей Хидиева, но мысленно уже себя готовила к продолжению переговоров с одним Валерой. В голове перебирала мысли, что ураганом сбились в единую кучу вопросов без ответа и смысла, в попытке понять, какие утверждения выдвинет Филу, чтоб тот всё-таки хоть немного, но подумал о перспективах в направлении вопроса кавказской нефти…              — Что будете пить, красавица? — спросил вдруг бармен.              Анна, догадавшись, что это спрашивали никак не у неё, взглянула на стоящий перед ней стакан с водой и мысленно выдохнула. Рёбра с шорохом, хрустом битого стекла сложились в два, три раза у́же делаясь, когда за спиной у Пчёлкиной раздался, сразу же стихая, стук лакированных шпилек.              «Видать, понеслась» — вздохнула в неспешности девушка, про себя считая до десяти.              Вдоха хватило только до шестого счёта.              — Мы тут коньяк допили, — проговорила высоким голосом, от которого Анна уже успела отвыкнуть, бывшая Тарасова и поставила на барную стойку пустую бутылку из-под «Джека». — Нам бы повторить.              — Без проблем, — почти что откланялся бармен и развернулся к полкам за своей спиной, на которых в ряд выстраивались различные коньяки, вермуты, вина и прочие алкогольные изыски.              Облако духов, которые Пчёлкиной казались одновременно и ужасно крепкими, щекочущими нос изнутри, и приторно, до отвращения сладкими, сместилось от спины её куда-то влево, на высокий барный стул. И как бы Анна не старалась смотреть прямо, обращая на Тарасову минимум своего внимания, глаза предательски скользнули вбок.              Кудри тёзки были такими объёмными, что, казалось, лезли во все стороны. Мать, когда похожие причёски видела на моделях со страниц журналов, которых в России становилось всё больше, обязательно бы сказала про взрыв на макаронной фабрике. И то, вероятно, было бы одним из случаев редкого исключения, когда Анна бы с ней согласилась, подняв обе руки, а при необходимости — ещё и две ноги.              — Пр-рошу, мадам!.. — явно лебезя, бармен сошёлся в улыбке, что от подсветки стала только белее, и поставил перед Тарасовой бутылку коньяка.              — Благодарю, — протянула так сладко, что Ане показалось, будто слишком много сахара у неё в крови стало от одной этой благодарности.              Музыка битами била в воздух, в пол, по стенкам стакана с водой, по поверхности шла мелкая-мелкая рябь. Пчёлкина за то зрелище старательно цеплялась, чтоб не обращать должного внимание на присутствие девушки, какую бы не побоялась в лицо назвать «сукой».              В попытке разгорающуюся под сердцем злобу потушить она осушила стакан почти на треть за раз.              — Какая встреча, Ань, — вдруг проговорила Тарасова. В поле Аниного зрения попал её локоть, которым актриса облокотилась о барную стойку, и пушащиеся белобрысые кудри. — Земля, всё-таки, круглая.              Очень хотелось кинуть язвительную похвалу из разряда: «Хоть что-то из школьного курса ты всё-таки уяснила», но Пчёлкина прикусила язык. Не время идти в такую явную атаку, да и права на то Анна не имела — у неё целью были переговоры, а не публичные скандалы с Тарасовой. Даже если она уже одним своим присутствием в тесной компании Белова провоцировала на конфликт.              «Не подставлять Витю. Не подставляться самой…»              — Я не помню, чтобы мы переходили на «ты».              — А что, думаешь, не можем? — хмыкнула новоявленная Кордон и ещё сильнее подтянулась к барной стойке, укладываясь на ту уже двумя локтями. К дьяволу этикет послала, когда протянула, поясняя: — По сути, я и не должна говорить с тобой на «вы». Мы, всё-таки, не на работе. Ты не начальница мне больше, да и ненамного, в принципе, меня старше, чтоб я тебя «Анной Игоревной» звала.              Пчёлкиной на голову будто опрокинули целый ушат воды, но не холодной, а крутого кипятка. На деле только уголком губ дёрнула и в роскоши, какой в тот миг не собиралась себя ограничивать, сжала крепче свой стакан.              — Вопрос не в моём статусе и возрасте, а твоём воспитании. Но оно у тебя всегда хромало, это для меня это уже не новость.              Послышался скрип; оказалось, у «Фараона» были старые стульчики, которые корпусом шумели чуть ли не от случайного взгляда на них. Когда Тарасова села на один из барных стульев, то смех её слился в единую какафонию с высоким скрипом сидения и басистой музыкой:              — Что, неужели морали мне начнёшь читать?              — Нет, уже бесполезно, — качнула головой Анна и, опомнившись, что голову в какой-то неясный момент почти вжала в плечи, неспешно распрямилась, чтоб то слишком сильно в глаза не бросилось. — В твоём возрасте учить чему-то бесполезно. Остаётся только наблюдать за последствиями.              До уха донёсся смешок Тарасовой, и Пчёлкиной показалось, что ей на спину выпустили целый террариум — по коже заползали насекомые и прочие паразиты, от которых в детстве откровенно шугалась. А белобрысая, видимо, оказалась предводителем всего этого полчища, но родом с серпентария — та ещё змеюка.              Анна успела задать себе вопрос, в какой момент на каждое действие актрисы реагировала мысленным ругательством, но ответ, если и нашелся, но забылся, когда тёзка вдруг положила руку ей на плечо. Но ни разу для того, чтоб поддержать.              Новоявленная Кордон сказала негромко, но с торжеством таким, словно была послом, зачитывающим народу королевский указ:              — Жаль, что до тебя это дошло лишь сейчас.              И то стало точкой невозврата. Пчёлкина себе миг дала на то, чтоб успокоиться, обуздать оскорблённые мысли, запрячь их, как бешеных волков, в упряжки, но секунда прошла так скоро, что за тот момент Анна не успела и вздоха сделать. А потом развернулась к Тарасовой.              Она улыбалась почти снисходительно — так, наверно, Ольга с Тамарой будут смотреть на своих сыновей, когда те подрастут. Только Кордон глазами напоминала стену, но не ту, за которой пыталась спрятаться. Напротив, Анна взгляд её пыталась удержать, словно стена падала, всё время наклонялась, грозясь Пчёлкину раздавить, после неё оставив лишь мокрое место.              И тогда почувствовала себя обплеванной.              Кровь с силой торкала вены, и, может, Анна не знала точно, могла ли сильнейшие удары пульса по вискам сравнивать с наркотическим приходом, какие Космос точно продолжал ловить, но безумная скорость, с которой работало сердце, только и ощущалась, что только что снюханной кокаиновой дорогой. Лишь стакан в кулаке чуть холодил тело, но чувствовала, что скоро и стекло нагреется, как быстро чашка становилась горячей от только-только влитого в неё чая.              Она перевела взгляд от оппонентки к бармену, который только и делал вид, что поправлял бутылки алкоголя на полках:              — Молодой человек, не принесёте лимон со склада?              — В воду хотите добавить?              — Да-да…              — Так, зачем идти, вот же… — мальчик с бейджем на имя «Роман» почти было махнул полотенцем в сторону тарелки с гладко вымытыми цитрусовыми, но наткнулся на взоры двух Анн — Тарасовой, кажется, вопреки её любви к публике, лишних ушей тоже не хотелось — и тогда словно прозрел. — А, вам именно со склада?              — Мне тоже захвати, — приказала актриса.              Роме потребовалась секунда, чтоб понять, что лучше со склада не возвращаться добрые минут семь, и ещё одна секунда на то, чтоб благополучно смотаться за дверь, ведущую на кухню.              Напряжение оттого, что на одного человека меньше стало, не уменьшилось ничуть. Напротив, будто ещё плотнее стал воздух, когда Тарасова завела назад плечи, грудь выставляя колесом и моргнула глазами, мол, «ну, и чего ты этим добилась?».              Пчёлкина приказала себе не шевелиться. Заставила представить, будто ей каблуки в пол забетонировали, тем самым запрещая хоть чуть сдвинуться, попятиться. Кровь должна была уже свернуться, вот какой горячей у Анны была голова, когда она всё-таки сказала, поджимая челюсти так, что загадкой осталось, как часть слов не превратилась в полу-рычание:              — И что же я «не поняла» в нужное время?              — То, что меня менять, прогибать под какие-то правила уже поздно, — и не растерявшись, Тарасова чуть пьяно моргнула глазами. И бывшей Князевой показалось тогда, что тёзка тот разговор себе уже представляла; отчего иначе, даже будучи подшофе, так уверенно говорила?              — Я, дорогуша, своего добиваюсь, если ты ещё не заметила. Может, не сразу, но всегда. А ты только нервы себе истрепала, пока пыталась меня записать в «рядовые актрисы». Но… — она развела руками и чуть качнулась на стуле; тот, видимо, не только скрипел, но и серьёзно болтался. Анна себя поймала на мысли, что, если б Тарасова стала падать, то не стала бы её ловить.              — …не вышло, бывает!.. Прокололась.              – Добиваешься, значит?              — А разве нет? — хмыкнула тёзка, дуя губы, тонкую верхнюю и пухлую нижнюю. — Смотри сама: три главные роли в году — это минимум, квартира в новостройке у Полянки, «Мицубиси» последний с конвейера в июне приедет. И, самое главное, есть уверенность в том, что будет завтра. А этого добиться ой как сложно.              Пчёлкина вдруг в тот миг посчитала свои ценности, позиции и нравы такими старомодными, что на секунду подумала: а стоило ли вообще цепляться с Тарасовой и дальше? Стоило ли доказывать, что всё, что она имела, добилась не сама, как утверждала, а из ухажеров своих выбила? И, в принципе, живя по полному расчёту, в какой-нибудь момент рискует крупно обсчитаться, попасть в такую аватюру, из которой не вытащит ни новенький «японец», ни двушка в пределах Садового кольца?..              Она думала с секунду. И, признаться, и правда думала, несмотря на натуральное полымя, изнутри жрущее, закончить этот спор напускной вежливой улыбкой — то для Тарасовой было бы конкретным туше.              Но сука за миг до того, как Аня из лёгких выпустила углекислый газ, острыми ресницами махнула, словно желала порезать. И порезала — словами:              — Так что, Анна Игоревна, ты меня недооценила. И очень зря. Нам было бы куда полезнее дружить, чем собачиться.              И тогда мысли о напускной «сдаче оружия», о прекращении спора, после которого каждая бы и осталась при своем мнении, растворились в воздухе, как дым от вишневых сигарет.              Диафрагма обугливалась, когда девушка на выдохе отрезала:              — У нас бы дружбы не вышло ни за что. Хотя бы по той причине, что ты попросту не знаешь, что это такое, и во всём ищешь выгоду. Это было понятно, ясно с того самого момента, как за тебя Кордон перед Вагнером впрягся, только б тебя в «Софиты» взяли.              — Сдался мне твой театральный кружок, — вернула актриса. Её сказанное не задело ничуть, а если и оскорбили Анины слова, то бывшая Тарасова продемонстрировала достойную игру. — Никакого порядка и перспектив, внутри — гнилье одно. Зато понтов с головой, что явно не от скромности умрете.              — Никого не напоминает? — вскинула брови Анна, уже точно задетая, но того не показавшая уже из-за привычки, какую не оставила, даже когда из ушей почти пар валил. — Потому что я точно знаю, что твоё появление и стало катализатором процесса «сколачивания авторитета», ведь есть, с чем сравнивать. Но иначе же и быть не могло; не зря же чуть ли не каждую постановку прискакивала «желтуха»? Боюсь спросить, какие суммы им отваливал Кордон, чтоб они твои интервью печатали на первых разворотах.              Кажется, второе упоминание фамилии, теперь делимой на двух персон, актрису всё-таки задело. Может, и лишь по касательной, но Тарасова в шатающемся кресле приосанилась, вздохнула вместе с тем, будто дыхание выровнять пыталась, и на тёзку посмотрела.              И та вдруг очень-очень сильно ей напомнила человека, с которым новоявленная Кордон пять минут назад на диване кокетничала. У Анны, может, и горело лицо в злобе, но глаза могли разрезать напополам. Огня и не было. Только ледяная ясность.              — Боже правый, — протянула, намеренно растягивая гласные звуки на вздохах. — В какой утопии тебя растили, что ты до сих пор не осознала? Всем нужны деньги. И всё.              — Деньги нужны тем, у кого их нет, — вернула Пчёлкина так резко и внезапно, что суть своих слов поняла только спустя какие-то секунды, когда по лицу оппонентки скользнула тень, что явно была не от света клубной аппаратуры. И, довольная произведенным результатом, добавила:              — Не думала, что скажу такое, но мне тебя жаль. Это же насколько тебя ранили, чтоб ты поставила наличку выше чувства собственной важности?              — Себя пожалей, — оскалилась Тарасова. Анна поняла, что попала по ахиллесовой пяте, но не знала, стоило ли тому радоваться. — Уж никогда бы не подумала, что именно ты на себя напялишь розовые очки и начнёшь вещать про «рай в шалаше».              — А вот за уши притягивать не стоит.              — А что, разве, не так? — хмыкнула бывшая актриса и шею размяла коротким круговым движением. Какая-то подвеска поймала на себя свет аппаратуры, ослепляя блеском уверенного карата.              Аня подумала, что через несколько минут применит удушающий приём, знакомый лишь в теории, и локтём передавит оппонентке горло. И за секунду до того, как Тарасова промурлыкала низким от злобы голосом, Пчёлкина себе отвесила увесистую затрещину в указе подобные мысли выкинуть; ещё чего, не хватало руки марать!..               Актриса плеснула ядом, что почти сочился с языка:              — Хотя, что тебе ещё остаётся? Если мужик твой оказался без мозгов и решил вести дружбу с шахидами… Только и остаётся, что видеть во всём этом великую романтику гор!..              Анна могла бы подобрать уйму сравнений, — от пощечины до прямого укола адреналина ровно в сердце — если б у неё на то нашлось время. Но вместе с осознанием послышался тихий хруст костей скелета, какие будто карточным домиком сложились, ломаясь. Боль смешалась с возмущением, желание засмеяться — с яростью.              И то стало ёбанным коктейлем Молотова.              — Не суйся в дела, в которых ты ничего не понимаешь, — приказала тоном таким, что на миг даже самой Пчёлкиной стало холодно. Глаза резало и кололо, словно их пытались выколоть, пустить по щекам горячие кровавые «слёзы», но Анна и не думала плакать.              О чём речь, какие слёзы? Рот заткнуть суке, подстилке хотелось. Тогда девушка не беспокоилась о нелицеприятных «нарицательных», что так и крутились в её голове, если не пластинкой, так ураганом «Катрина».              — А с чего ты решила, что я чего-то там не понимаю? — фыркнула, посмеиваясь, новоявленная Кордон. Она даже рот прикрыла ладошкой, словно прямо в тот миг была на сцене, старательно роль отыгрывая.              На безымянном пальце восседала золотая полоса с мелкой волнообразной резьбой. На среднем — перстень с крупным овальным камнем под оливу.              — Мне всё очень подробно объяснили.              «Белов?» — мелькнула в голове Аниной догадка.              Новая баклажка, да что там баклажка, здоровенное бревно, ствол столетнего дуба точно сам по себе подбросился в огнище, полымя, жрущее центральную нервную систему по клеточке.              В горле у Пчёлкиной стало сильно-сильно сухо.              Нет, бред. Белый, конечно, удивил, что любовницу себе заимел, но… нет. Тарасову посвящать бы в свои дела точно не стал. Да и она, вероятно, не захотела бы в них соваться. Не её удел. Не её уровень.              Но, если не Белов, кто тогда?..              — У тебя достаточно субъективный источник информации.              Анна решилась блефовать. Причем, весьма рискованно; будто в рукаве у неё был один некрупный козырь и не более. Но Тарасова, кажется, повелась.              — Не сказала бы. Вранья по телевидению нет.              Пчёлкина засмеялась так выразительно и громко, за что в следующий миг на себя мыслями страшно обозлилась. Маска непоколебимости сыпалась в снежную крошку, таяла в воду, что сразу же испарялась. И то не было ничуть на руку ей.              — И ты мне ещё что-то говоришь про розовые очки? — уточнила, прищуриваясь. Под светом аппаратуры глаза, что для того же Вити сравнимы были с нежной майской травой, в тот миг для Тарасовой стали натуральными лазерами. Жгущими и сразу морозящими.              Если б актриса взяла в тот миг бутылку «Джека», то уронила бы. Без вопросов — вот какими мокрыми вдруг сделались ладони, к которым со всего тела направлялись горячие волны.               — Ты намного лучше меня должна понять, как легко купить СМИ. Особенно государству.              — Купить твоего мужика оказалось ещё проще, — вернула актриса.              — Проще вышло только купить тебя, — Анна не осознала, как язык вообще мог двигаться, будучи так сильно зажат между челюстями, что будто намертво обмотались тройным слоем цепей намордника. Что-то жгло изнутри, когда Пчёлкина в ускоряющейся ярости приподняла подбородок:              — Сначала одному, потом другому. Но ты и рада.              — Выбирай слова, милая, — нарицательное резануло слух, звуча так фальшиво!.. — Я, если захочу, проблем тебе доставлю массу.              — То же самое я могу сказать тебе.              — Что, твой муженёк на меня свору кавказцев пустит?              Стоило огреть её по лицу, как по щекам били истеричек в Средневековье в качестве профилактики. Но Анна сдержалась, хотя слова и были уколом куда-то в левое лёгкое. Только, забыв о своём указе не двигаться, шагу не делать к актрисе, вышла вперёд. Ясный жест противостояния, какой не понять не могла даже Тарасова.              Актриса слезла с барного стульчика и сразу же уткнулась в него поясницей.              

***

             — …и, то есть, прибыль огромная! Если всё гладко пройдёт, то можно хапнуть столько!.. Компания почти полумиллиардная, Фил, и всё — в международной валюте.              У Вити глаза горели, Валера был не слепым, чтобы того не заметить, но говорил Пчёлкин ровно. Так, словно действительно вёл переговоры. Филатов перекидывал из руки в руку боулинговый шар, думая, пытаясь понять, каковы риски, перспективы и сложности в идее Пчёлы. Точнее, идее, принадлежавшей Хидиеву — чеченцу, который чуть больше года назад в Москву приехал ради крупной партии оружия, а параллельно с тем и посеял между закадычными друзьями зерно раздора.              Он дёрнул щекой; всё то, все обиды, ругательства на пьяную голову — это уже лирика. Что было, и, в конце концов, кто прошлое помянет… Вероятность, что Белый прислушается, хотя бы на досуге подумает о предложении Исмаила, чем-то напоминала график гиперболы — бесконечно близилась к нулю, но никогда не становилась ему равной. Но Фил рассуждал.              Пчёла говорил как-то уж слишком ладно…              — Что, пятьсот лямов за нефть? Не много?              Витя к вопросу тому, кажется, был готов, потому что освободил себе руки и принялся загибать пальцы:              — Сделка идёт через немцев. Это уже оффшор, а для них — свои правила. Там есть минимальная сумма, есть минимальный процент. Думаю, понимаешь, цифры, ну никак не «минимальные» — международка, всё-таки. Потом, Фил, мы ж не одну единственную баррель будем продавать. Там крупные партии…              — И, что, думаешь, втихую выйдет всё это провести?              — Зачем «втихую», если есть поддержка в горах?              — А, так у вас прям всё схвачено? — Валера фыркнул, посмеиваясь. Витя с секунду оставался серьёзным, что шум сердца отдал в уши, по мешкам лёгких, кажется, застучал. А потом выдохнул и сам засмеялся; больше не с вопроса, а с понимания Фила.              Со стороны бара посмеялись вместе с ними.              Валера перекинул взгляд с лица бригадира куда-то за его спину. Какое-либо подобие веселья с его лица пропало, будто кто-то ведром воды плеснул на непокрытую лаком картину. Беззвучно в ругательстве шевельнулись губы, когда Витя, даже не оборачиваясь, понял и почувствовал в плечах напряжение.              Аня, его Аня, вздёрнутая до предела внезапным появлением Тарасовой, стояла у бара. Стояла лицом к лицу с актрисой, что скользко, но в то же время натянуто улыбалась. Лица супруги Витя не видел, только спину, распрямленную до такого состояния, что мышцы должны были попросту лопнуть.              Пчёлкина, вероятно, того в тот миг не осознавала, но девушки стояли, как на минном поле — в смертельной близости друг от друга и зарытой на два метра в глубину взрывчатке.              Он весь подобрался. А когда Фил, убирая шар в приёмник, проговорил в подобии осторожности:              — Похоже, чё-то не поделили, — Витя понял, что показаться ему не могло; Анны были готовы друг друга убивать. На месте, при свидетелях, с особой жесткостью.              Пчёлкин напрягся, готовый в следующий же миг к супруге бежать.              

***

      

      Космос упал за столик к Белому почти ровно в тот момент, когда с дивана встала Тарасова. Был он значительно запыханный, словно только что ГТО на золото пытался сдать, но оттого не казался менее весёлым. Саша проследил за Анькой, что походкой ему напоминала женщину-кошку с тупых американских комиксов, за двоюродной сестрой, которая не сразу на стук чужих каблуков обернулась.              Под лёгкими что-то заскребло несильно, но пропало, когда Холмогоров рухнул на место, какое изначально занимал сам. Выдохнул в тяжести, будто его галстук, валяющийся развязанной удавкой на груди, душил.              — Чё, Кос, успех?              Вместо ответа Космос только что-то неясное, но явно одобрительное крякнул и кинул взгляд по столику в поисках питья. Нетронутая Аней чашка чая его не интересовала по причине нулевого градуса, заказанная им водка кончилась, как и Санин коньяк. Только высокий бокал с шампанским тихо шипел газиками.              Не спрашивая, осушил фужер Тарасовой. Белый уж хотел его остановить, но потом рукой махнул; Анька, видимо, уже не будет.              Осталось загадкой, как Холмогоров не поперхнулся. Но он только выдохнул, втянул забившимся носом воздух и в неописуемом восторге покачал перед собой кулаками с оттопыренными большими пальцами:              — Во, Сань, какая! Дикая, как пантера!..              — Чё за сравнения, Кос? Ты зоофил, может быть?..              Короткое обсуждение прелестей официантки Лидочки перетекло во взаимные тычки и обмен мелкими колкостями, что были не обиднее среднестатистических подколов. К ним было не привыкать с сентября семьдесят шестого года, когда будущие бригадиры столкнулись на линейке во внутреннем дворе пятьдесят первой школы.              Выразительные смешки не тронули сильно за живое и в девяносто шестом.              На очередной шутке Космоса, что у молодой Лидки огня было столько, что завестись с пол-оборота мог даже старикан, Белый вдруг почесал репу, осознавая, сколько времени прошло с первого класса. Ёкарный бабай, подумать только!.. Почти двадцать лет друг друга знали!.. Одна пятая века! Это не хухры-мухры.               И, чё, всё разрушат бабки?..              Как бы то ни было, но Космос, видимо, был Саше ближе всех. И дело было не в том, что тогда они сидели за одним диваном. Холмогоров из горла отхлебнул достойного шампанского, какого Тарасова не оценила, а потом вдруг очень серьёзно на Белова посмотрел. Хлеще, чем какой-нибудь священник, в которых бригадир успел разуверить.              — Сань.              — М?              — Ты чё такой грустный?              — Грустный? — переспросил Белый в искреннем, но тихом удивлении. Интонация странная, даже для него, этого Саша отрицать не мог. Тогда и пришло полностью осознание, что он был пьян. Но оно не подарило ничего, кроме констатации простого факта.              Он постучал пятками по полу, думая с них сбить напряжение, но по итогу левая нога остановиться не смогла. Задала частый-частый ритм.              — Да, думаю, где всё по наклонной пошло…              Космос нахмурился, как от сильной-сильной зубной болью и, растягивая слова, вытянул ноги перед собой:              — Белый, я тебя молю, только виноватым себя не считай, — поставил бокал на стол. Саша ничего не сказал, а только наблюдал в поверхностном интересе, как Холмогоров опустошал бутылку дорогого шампанского. — Пчёла нам лишь услугу оказал, что от движения отделился.              Белов снова ничего не сказал. Думал, насколько прав был Космос, были ли его просьбы вперемешку с убеждениями бредом пьяницы или, напротив, скорее подходили к истине, которую познать можно было лишь под градусом. Холмогоров, запрокидывая голову к потолку, шепотом поделился:              — Ты вообще красава, что на встречу с ним ещё согласился. Я б жука нахер послал, — Саша понял, что ему легче не стало ни от мысли, что Кос пургу несет, ни что он, напротив, познал дзен, нирвану и ещё с десяток форм истины в совокупности с блаженством разом. — Он во какой предатель оказался, за доллары смотался на Кавказ. И как не зассал, чтоб его там на кебаб не пустили, или чё, какие там извращения чечены с пленными творят?..              Саша снова промолчал. Тарасова ошивалась у бара, стоя по правую руку от бывшей Князевой. И, вроде как, они молчали. По крайней мере, пока. А, может, и вовсе Анька не думала глупить, в перепалку с Пчёлкиной лезть — хоть какие-то же мозги и понимания указов у неё должны были быть?..              Белову хотелось в это верить. Так же сильно, как и в то, что двоюродная сестра сдержит язык за зубами и не побежит Ольке поведывать о «фантастической» встрече в боулинг-баре.              Вероятности того, чтоб все его надежды сбылись, вопреки искренней веры Белого, стремились к конкретному нулю.              — Вите даже большое «спасибо», что лишил нас проблем с тем, как бы от балласта избавиться. Он свою сущность показал. Сука полная!..               — Базар фильтруй, — осёк его Белый, уставший ни то от алкоголя и басистой музыки, ни то от мыслей, что в его голове устроили кавардак. — Забыл, что ли, с какого говна мы все выбирались? И часто — не без помощи Пчёлы.              Космос, к собственному его удивлению, не заткнулся. Он только башку повернул к Белову, перестав изучать стык вентиляционной решетки у потолка, и глазами, что по цвету никак не походили на кристаллы, но чистотой с ними схожими, посмотрел прямо в суть бригадира:              — Саня, то было раньше. И я Пчёлкина до той аферы с Чечнёй уважал, уважаю и буду уважать. Но то, что сейчас с ним делается… Это, Белый, пиздец. Он за зеленую бумажку горло готов перегрызть. Ещё и Аньку в это всё втянул; я уж явно не думал, что Витя жену во всё это болото захочет утащить, ну, Сань, это даже не по-пацански!..              Белов в третий раз за последнюю минуту ему ничем не ответил. Глаза были опущены, но оттого Саша не казался помятым или слабым. Напротив, он будто старательно рассуждал. И когда Космос имя его двоюродной сестры произнёс, что-то будто кольнуло по шее.              Чья-то когтистая лапа Сашу пыталась удушить, не иначе.              Не последняя роль Ани в криминальной структуре — это было единственной вещью, в отношениях к которой Белый с Косом сошлись безоговорочно. Никогда до того — ни в девяносто первом, когда Князевой пришлось переговоры вести, ни в девяносто третьем-четвёртом-пятом годах, когда водоворот дел «бригадиров» затрагивал девушку — он не видел Аню во всём происходящем заинтересованной взаправду. Всегда, когда судьба Белова с сестрой сталкивала не родственно-дружеским встречам, а по «работе», Саша её видел… не такой. Князева была иногда равнодушна, иногда напугана, иногда зла до чёртиков, каких пыталась усмирить, но ни разу не казалась заинтересованной сильнее, чем того от неё ожидалось.              Ведь, одно дело, интересоваться, чтоб быть в безопасности самой, чтоб муж, брат и друзья были в порядке, а совсем другое, соваться в вопросы международной гангстерской сделки ради собственной выгоды, без какой Пчёлкина вполне себе могла прожить.              И Саша, наверно, хотел бы даже сильнее верить, чтоб в Анином стремлении к скорейшим переговорам с Кальбом, была немалая доля Витиных стараний. Это было бы проще понять, чем искать оправдание ровным, как бесконечные прямые линии, словам Пчёлкиной о её собственном интересе.              — …жаль мне её.              Космос, оказывается, всё-то время и не затыкался. Всё чё-то говорил, говорил; вероятно, продолжал на Пчёлу пихать всё — от вины в их разладе до самого последнего и страшного смертного греха. Саше тогда почувствовал себя так, словно до того сидел, лишенный слуха, а потом на Холмогорова повернулся.              Спросил, не заметив, как коротко дёрнулись брови к переносице:              — Чё это вдруг?              — Да мозги он ей запудрил, — выдохнул ни то в раздражении, ни то в искренней жалости Космос. — Очевидно же. «Свою» правду рассказал. А бабе, чего, так много надо, чтоб уши развесить? Тем более, мужу ещё б не поверила!.. Не, Анька в его руках явно кукла. Только она сама, наверно, ещё этого не понимает…              — Кос, я тебе повторяю, за словами следи.              Холмогоров фыркнул, но ничего не сказал. Вероятно, он бы посмеялся. Если б заместо него не посмеялись со стороны барной стойки.              Бригадиры тогда оба обернулись к бару. Пацана, по бокалам наливающего напитки, поблизости не было. А две девушки — одинаковые по имени, но между собой различные по всем остальным критериям — стояли уже друг к другу лицом, держались близко, но то вовсе не казалось каким-то соблазнительным.              Казалось, что Анны между лицами своими держали с десяток сантиметров лишь для того, чтоб быстрее оппонентке зубами впиться в шею.              — Сука, — тихо-тихо выдохнул Белый.              Тарасова, видать не послушалась и всё-таки сунулась, куда её не то, что не просили, куда ей в принципе лезть запретили. И Саша тогда искренне удивился, почему вообще на миг какой-то поверил, чтоб актриса не принялась сотрясать воздух щелчками языка, напоминающего хлыст.              Космос привстал. Саня его остановил:              — Сиди.              И Холмогоров послушался. Удары сердца стали чувствоваться громче. Вплоть до головокружения и тошноты.              

***

             Излишнее упоминание Пчёлы, вероятно, для Тарасовой стало началом конца. И, может, её в какой-то степени и веселило, как «сильная, независимая от мужика» Анна Игоревна чуть ли не с пеной у рта ей приказывала закрыть рот, но больше картина пугала. А когда Пчёлкина ступила чуть вперёд, вынуждая со стула соскользнуть на пол, у актрисы на миг язык стал сухим и тяжелым, как песочная глыба.              — Для тебя, видимо, мужья — это какая-то больная тема, — проговорила Пчёлкина негромко. Её слова должны были быть заглушены битами, но девушка поняла, что была в таком состоянии, что шепот её оказался бы громче визга Тарасовой, если б та решилась закричать. Что уж было говорить про музыку?..              — Со своим не ладится ничего, раз ты решила на чужого мужа прыгнуть? А теперь, когда тебе за продажность предъявили, твоим максимумом оказалось перевести стрелки на моего супруга. Какая жалость…              Для Кордон то было хорошим ментальным ударом. И кровь её тогда зашипела так сильно, словно была маслом, доведённым до кипения, в которую попала капля воды — и того было достаточно, чтоб губы, пухлая и тонкая, сильно поджались, становясь одинаковыми нитями.              — Ты на что намекаешь, сучка? — прошипела актриса.              У Анны и глаз не дёрнулся на оскорбление, считающееся литературным словом. Только ещё чуть вперёд девушку повели ноги. Тарасова была близка к тому, чтоб обратно забраться на стул. Лицо у девушки было горячим, но выражение его все ещё оставалось железным.              Она Пчёлкину в тот момент равно как сильно ненавидела, так и боялась. И бывшая Князева ничуть бы не соврала, если б сказала, что их чувства абсолютно взаимны.              — А тебе не хватило ума понять? — хмыкнула Пчёлкина и сразу же, не дожидаясь ответа, проговорила: — Тарасова, ты же шлюха.              Пощечина была незамедлительна.              

***

             Анна позволила себе попятиться на два мелких шага. Удар был крепкий, ничего схожего с внешней тонкостью Тарасовой, затрещина скорее походила на мужской удар. Послышался свист, их с актрисой имена, что было даже не сразу понять, кого бригадиры звали. Кто-то побежал.              Пчёлкина старалась себя сдержать. Правда, старалась!.. Себе мыслями кричала, что не должна была до подобной дерзости опускаться, что, если не ответит Кордон никакой силой, то в глазах остальных останется белоручкой, жертвой, а это на руку.              Но крик этот сделался заглушенным парой ударов пульса по ярёмной вене, что чуть ли не азбукой Морзе выбили один единственный вопрос:              «С каких пор я стала прикидываться жертвой?»              Щёка горела, словно по ней прошлись крапивой, а сама Пчёлкина чувствовала себя бомбой замедленного действия.       Детонация произошла ровно в тот момент, когда Аня схватилась за стакан с водой и плеснула его содержимым в лицо Тарасовой.              Та взвигнула, словно в бокале у Пчёлкиной была, минимум, высококонцентрированная кислота. Отпрянула назад, чуть не роняя стул, и наткнулась на грудь подоспевшего к ней Белова. В какофонии звуков, криков, ругательств двоюродная его сестра почти гаркнула ругательство, обращенной ни то к его подстилке, ни то к самому Саше.              Но того сделать Анна не успела. Тарасову за плечи перехватил Космос, оттягивая ту назад. Пчёлкину похожим, но более крепким захватом за талию взял муж.              — Сука!!! — орала актриса, максимально раздосадованная потёкшим макияжем. В руках Космоса, в объятьях которого вряд ли хотела оказаться, она вилась змеей, брыкалась. Руки тянула под мужские громкие указы «кончать истерику». Холмогорова, кажется, ноги не держали, а руки были откровенно слабыми путами, раз Тарасова взвихрилась и вдруг попыталась на Пчёлкину рвануть с длинными ногтями наперевес.              Анна отшатнулась в сторону ровно вместе с Витей, который будто не дышал, а рычал, когда супругу поднял над полом и назад оттащил.              — А-ну тихо!.. — гаркнул Белов, но его пассия едва ли могла успокоиться.              — Я тебя урою, слышишь, сука?!              Белый снова что-то ей проорал, уже нечленораздельно, но Анна была уверена, что Саша ругнулся словом бранным, какого она до того не знала. Филатов между барышнями встал рефери, готовый, в случае чего, лицо подставить под ногти одной из девушек.              Пчёлкина, у которой все органы чувств обратились исключительно до удара по лицу, даже не брыкалась. Просто за запястья Витю держала, чтоб попытаться их откинуть, если руки слишком сильно сожмут талию. И старалась дышать. Хотя то и выходило из рук вон плохо.              — Блядина! — верещала Тарасова; вода с её лица, кажется, уже должна была испариться, но продолжала по подбородку стекать тонкой струей. — Ты, блять, у меня ещё попляшешь, усекла?!..              И то стало моментом, после которого реальность стала восприниматься по другому. Будто адреналин вдруг зашкалил сильно, вынуждая думать, что последствий не будет. И Анна почувствовала себя быком, подразненным красной тряпкой.              Ей нельзя было угрожать. За такое потом крупно рассчитывались.              — Договоришься сейчас, — Пчёлкина уверила актрису громко, только чтоб Тарасова за собственным воплем ответ услышала. И, кажется, всё-таки попыталась вернуть тёзке задолженную пощечину, за какую уже отыгралась бокалом воды в лицо.              Но руки Вити крепче натянулись. Он попятился, перехватывая ей талию туго. И Анна тогда вдруг вспыхнула, словно была спичкой, и, может, не хотела того признавать, но явно поняла Тарасову, которая чуть ли не плевалась, пока Холмогоров её пытался подальше от Пчёлкиной оттащить.              За кого, в конце концов, её принимают? За такую же истеричку?!              — Потом в коленях будешь ползать, ты усекла?!..              — На коленях — и с раскрытым ртом — здесь только ты ползаешь!              — Чего ты сказала?!              — Что услышала!              — А-ну всё!!!              Белый кулаком так сильно дал по барной стойке, что для Анны осталось загадкой, как с неё не упала бутылка коньяка, за которой он послал своё «увлечение». Даже будто на миг пропали биты, от каких уже изрядно болела голова. Пчёлкина в руках Витиных, что крепкими-крепкими лианами держали, не могла толком даже дышать, а когда вздрогнула, на секунду становясь еще меньше, почувствовала, что муж сильнее стянул хват рук на талии.              Издевательство. И так вся кровь будто прилила к месту удара, так и перетянутая, будто жгутом, нижняя половина тела словно стала неметь.              — Пусти, — шепнула Анна ему.              Витя только к груди своей прижал её спину, так, словно она в тот миг могла выступить щитом супруга. И непривычное пламя — злое, сильное от эмоций — захотело вдруг сделать так, чтоб терпение, обилием какого бывшая Князева заслужила уважение многих людей, кончилось за раз, а сама девушка в громком указе, что свойственен был лишь Тарасовой, попыталась мужа пихнуть.              Она сдержалась, поклявшись, что, если Витя на третий раз не послушает, всё-таки попытается вырваться силой. Даже если попытка изначально обречена на провал, если силы не равны…              Хлопок в лёгких, на внутренней стороне которых будто слой пороха, пепла остался, совпал с ещё одним хлопком Сани по поверхности барной стойки. Актриса выдохнула так тяжело, что создалось стойкое ощущение — через секунду она от усталости упадёт в обморок, обмякая в руках Космоса.              — Харе!!! — проорал Белый так, словно девушки продолжали друг к другу рваться с угрозами вырвать волосы, выцарапать глаза и далее по списку. Сестра тяжело вздохнула в попытке перевести дух, хотя руки супруга все ещё мешали. На выдохе вырвалось тихое: «пусти, Витя».              Он не пустил. Анна чувствовала, что была готова каблуком ему дать по пальцам ног.              Саша посмотрел на одну, на другую. Тарасова с мокрым лицом казалась смешной и раздражающей. Пчёлкина с прикрытыми глазами, напряженными бровями и руками, что недлинными, но оттого не менее острыми ногтями впивались в запястья её мужа, вынуждала вскидывать брови, вытягивать лицо в удивлении.              Не оттого, что Кордон всё-таки нарвалась. Оттого, что Анна себя не сдержала, а повелась.              — Вы чего здесь устроили, бабы?!              — Она сама виновата! — уверила рыком Кордон, и Пчёлкину показалось, что супруга в тот миг взорвалась — вот какой жар чувствовался под её блузой. Так сильно вскинулась девушка, будто думала выпрыгнуть, через верх освободиться из его захвата.              Витя себя поймал на мысли, что не стал бы ей ничуть мешать.              — Не пизди, — осёк её Кос, дёргая назад. Тарасова снова рыпаться принялась, явно не чувствуя особо комфорта от мокрой одежды, чужого тела за спиной, прижимающегося теснее, чем того хотелось, и рыкнула что-то, как злой грызун. — Ты ж первая по щам Аньке дала, чё теперь-то стрелки переводишь?              — Она меня шлюхой назвала, так что она первая начала!..              Пчёлкина метнула взгляд такой, что больше, чем на лазер, он походил на молнию. А сама, дыша с явным напряжением от давления на нижний пресс и брюшную полость, продолжала попытки высвободиться. Проскрежетала под выразительный свист Фила:              — Не поверю, чтоб тебе до меня никто не говорил правды.              — Не, ну, вы видите?! — взвизгнула Аня так, что вернувшийся бармен и так и замер у порога с двумя лимонами в каждой руке. Постоял с миг и, не желая попадать под горячую руку, ногу или слово, тихо скрылся обратно в дверях. — Она же прямо сейчас и продолжает меня оскорблять!              Очередная колкость встала в горле, но Пчёлкина её сказать не успела. Замешкалась, задерживая дыхание в попытке пальцы Вите расцарапать, чтоб он перестал держать её, как психованную, и муж на ухо сказал негромко, глухо, когда Белый повернулся к своей шалаве.              — Ань, не ведись. Она ж провоцирует.              — Пусти меня, говорю, я себя контролирую, — только прохрипела в ответ, из последних сил сдерживаясь, чтоб кулаком не дать по замку Витиных пальцев на ремне юбки. Вывернула наизнанку душу: — Я в норме, хватит…              Вопреки тому, что слова мужа про явную провокацию не отрезвили, а напротив, лишь сильнее подстегнули вырваться. Словно Пчёла пытался пожар утушить маслом, спиртом, бензином сразу.              — Извинись перед ней.              Ни одна из Анн того не хотела услышать по отношению к себе. Но в тот раз разочаровалась Тарасова.              Белый повернулся лицом к ней. И указ попросить прощения был адресован именно актрисе.              В тот момент в скулистом лице, тронутым бронзоватым автозагаром, не было чего-то, что Сашу минут десять откровенно возбуждало. Аня казалась ошарашенной, потрясенной и ещё с сотню похожих прилагательных; глаза у неё были большие, а зрачки, напротив, узкие, что терялись на фоне радужки, становясь мелким бликом.              Рот, по бокам от которого в явном замедлении стекали последние ручейки воды, искривился, когда Кордон задала тупейший вопрос, на какой только была способна:              — Что?              — Тебе, чё, от собственных криков позакладывало? — огрызнулся в ответ Белый так, что очень захотелось в завершении двух риторических вопрос плюнуть. — Я сказал, извинись перед сестрой.              — Не буду, — дрожала тихим голосом актриса. Да так сильно тряслись связки, будто та и вправду силилась не заплакать от оскорбления. У Белова зачесались руки, когда девушка в «объятьях» Космоса к нему потянулась и с жаром дыхания проговорила: — Саш, ты просто не понимаешь, что для девушки значит, когда её так называют…              И он тогда всё-таки схватил актрису за лицо. Большой его палец упёрся в одну скуластую щеку Тарасовой, остальные четыре — в другую. Рот Кордон стал чем-то напоминать рыбий, когда она ахнула ни то от мелкой боли, ни то от неожиданности.              — Я тебе сказал на Аньку не рыпаться, — не чувствуя себя сильно виноватым, вернул ей Саша. В голосе звучала сталь, которую сложно было довести до калёного состояния, но так же сложно было и остудить. — Так что, ты сама нарвалась.              — Она про тебя плохо говорила, Сашенька… Я не могла ей того допустить!..              Врала. Но в тот миг это была чуть ли не панацея. Тарасова дрожала. Анна, пытающаяся до сих пор вырваться из излишне крепкого захвата, сила которого не оправдывалась медленно спадающим напряжением, на неё думала не смотреть, чтоб не расхохотаться в злорадстве.              Но потом вдруг стало очень гадко. Как по щелчку, по повороту механизма, Пчёлкина рёбрами ладоней, зажатых в кулаки, принялась колотить по Витиным рукам. Дышать тяжело, порыкивая, ногами трясти в попытке ступить шаг прочь. Пчёлкин только губы поджимал — не от боли весьма посредственных ударов.              От осознания, что чаша терпения, в бескрайности которой он не видел поводов сомневаться, всё-таки оказалась переполнена.              «Бей, милая», — думал Витя тогда. «Бей. Только на постанову эту не ведись»              Белый помолчал с секунду в попытке понять, насколько Тарасова говорила правду. В тот миг ни она, ни Кос, каждое слово этой откровенности слышавший прекрасно, не дышали.              И для актрисы осталось загадкой, насколько Саша ей поверил, — а по взгляду, на миг устремившемуся в самую глубину мыслей Белова, она поняла, что он всё-таки мог допустить нелестные высказывания от Пчёлкиной. Но, когда взор снова прояснился, в глазах мужчины свернули льды.              Он сжал-разжал лицо ей:              — Ты прощения просить будешь?              И Анна, осознавая, что то, вероятно, в тот миг должно было стать ей панацеей, не смогла переступить через гордость. Посмотрела на Сашу внимательно, осознавая, что на его пальцах останутся следы пудры и румян, качнула отрицательно головой, когда глаза застелила мутная пелена — смесь оскорбления и злости.              Белый её отпустил, почти лицо толкая. На грани раздраженности и грубости. А потом он повернулся к сестре, которая в старательности била мужа по рукам, лицом становясь такой же красной, как редкие коралловые лепестки лилий на её рубашке. С секунду подумал, стоило ли к бывшей Князевой сильно близко подходить, пытаться взять за локти, но был остановлен плечом Валеры.              То был намёк Пчёлкину не трогать. И Белов, не понимая, какого хера вдруг решил послушаться, пощадить этим невесть кого, утёр лицо мокрой рукой с остатками дорогущей косметики, стоящей, как средняя зарплата половины населения страны:              — Ань, прости её. Она… чёт перегнула палку.              — Нет уж, это мне стоит извиниться! — вдруг воскликнула Пчёлкина так, что даже скупо плачущая от оскорбления своей гордости Тарасова вскинулась.              В следующий же миг, как по мановению палочки, с её лица пропало бедное выражение, вынуждающее актрисе сочувствовать хотя бы из-за соображений человечности. Лишь остатки туши под нижними веками, что осели от излишней сырости, напоминали о недавнем ущемлении Тарасовой.              Анна вздохнула, чувствуя, как от кислорода только сильнее трещал огонь под рёбрами и, возможно, не без излишней драмы, но оставила последнее слово за собой:              — Ты не стоила ни моего времени, ни нервов, ни даже стакана воды.              И тогда, кажется, кто-то обронил спичку, а стёкшая с Тарасовой вода обернулась горючим. Актриса взвилась в стократ сильнее, принялась вырываться из рук Космоса так, что он, быстренько подавив желание одобрительно присвистнуть, понял — если упустит, то не избежать драки между барышнями.              На помощь Косу пошёл Филатов, на которого Кордон чуть ли не прыгнула в попытке оказаться возле своей тезки. Белый на сестру с явным неодобрением взглянул, а поднявшийся гул Анне придал невероятных сил и дерзости.              Она подняла ногу и резко опустила её на стопу Вите. Не так сильно, чтоб сильно навредить, но достаточно, чтоб на миг ослабить хватку и дать супруге возможность улизнуть.              А Пчёлкина, свободы добивающаяся так отчаянно, этой самой возможности не упустила.              Она развернулась и быстро, очень быстро для любого человека, а для женщины на каблуках и подавно, направилась к выходу. На ходу, под оклики, кажется, всех, Анна, хоть и сжалась нутром до такой степени, что почти окаменела, подхватила сумочку.              Когда сдёрнула с вешалки пальто, Витя уже пришёл в себя. Направился за ней, не тратя на прощания с братвой и секундного взгляда. Актриса провожала лестным:              — Шмара, убью!.. — и Пчёлкина тогда толкнула дверь, ведущую к лестнице вниз, к самой Золоторожской набережной, а сама мыслями думала, что, когда сопровождающие её чеченские головорезы спросят, как прошли переговоры, то ограничится одним словом.              Переговоры прошли просто незабываемо!..