Княжна II

      В голове у Пчёлы было много слов. Много мыслей. Много страхов и надежд, верить хоть в часть которых было столь же глупо, что верить в Деда Мороза. Но все имена, события, причинно-следственные связи остались за порогом «операционной», куда его две медсестры с дрожащими руками и голосами привели.              И в голове у Пчёлы осталось одно единственное слово: пиздец.              Пиздец как плохо выглядел Валера. Пиздец как страшно было слышать ту тишину, которая по одному отстреливала нервные окончания в районе спинного мозга. Пиздец как жутко звучал аппарат, считывающий пульс Филатова.              И жутко даже не от того, что полное беззвучие прерывалось пиликаниями. Жутко от того, какими редкими они бывали.              Трубки, датчики и запах спирта. Вите было не по себе от всего, что его окружало, так, что хотелось прочь… Одна из медсестёр — не та, которая по всей больнице носилась, ища человека с третьей отрицательной, а та, которая всё к переливанию готовила — боязно приказала не двигаться; а то, «мало ли что…».              Пчёлкин в спину в белом халате хмыкнул — так дёргалась девка, будто с неё бы шкуру содрали, если б что пошло не по плану.              У Валеры глаза были закрыты. Во всё лицо восседала маска ингалятора, из горла торчал какой-то невообразимый до того момента шланг. И трубки, снова трубки…              Витя старался не моргать. Ловил себя на мысли, что обязательно именно в тот миг, когда он глаза уставшие, слезящиеся от сухости, прикроет, Фил веки поднимет, и ненужной станет вся эта кутерьма с переливанием, и, вообще, бесполезными сделаются разборки, поиски предателя…              Хотя, что искать. Пчёла, видать, альтруистом заделался, раз на себя взял покушение на Филатова.              Для всех и каждого — теперь сука, паскуда, убийца. Чего теперь искать… Крови выкачают с пару-тройку литров, превратят в скелет, который и глаз-то раскрыть без чужой помощи не сможет.              А потом сжалятся. Контрольную пулю в лоб пустят. И кончится…              Только вот мать не перенесёт, уревётся до смерти. И Аня не вынесет.              Снова коротким пиканьем отозвался аппарат, что-то говорящий о состоянии Фила. Витя нихера не понимал во всех этих датчиках, которые будто с киностудии, где фильм о роботах снимали, притащили. И оставалось только надеяться, что кровь правильно шла, текла, что подходила, не была в своём составе чем-то неугодна слабому организму, напоминающему человека только отдалённо.              Пчёла на Фила смотрел. Он не шевелился. И даже клетка грудная, которая должна была подниматься и опускаться от редкого, слабого, но присутствующего дыхания, оставалась неподвижной.              Тогда то, что у Вити пульс был, заметный невооруженным взглядом, стало казаться каким-то… несправедливым. Мол, кто, блять, угодно из всей системы Белова, прогнившей до мозга костей, мог заслужить бездыханно валяться на переливании.              Кто угодно, — пусть и плохо так говорить — но не Фил.              Чем он заслужил? У него жена. Двое детей — рожденный чужими людьми сын и их с Томкой дочь… У Фила у единственного всё было, как у людей. А тут такое дерьмо.              И сердце хотело нахрен замереть. До ужаса хотело; осточертели все сегодняшние сутки.              Но продолжало биться, кровь качать.              Не только ради себя. Ради Валеры.              У Пчёлкина кровь, оказывается, была очень тёмной. Он и не знал… По тонким медицинским «проводам» под силой давления шла, как полоса компьютерной загрузки, его кровь. Витя чувствовал, что его начинало мутить и тошнить; медсёстры предупреждали о слабости, мол, после переливания у него тоже будет — в каком-то смысле — кровопотеря, но дело было ничуть не в процедуре, которая могла, должна была Филу жизнь спасти.              Он просто устал.              До невозможности. До желания в почти что детской истерии и капризности бить ногами, руками по кушетке, орать неразборчиво, осознавая, что нихера не полегчало и не изменилось от его бзика.              А что могло измениться?! Валера бы глаза раскрыл, как ни в чём не бывало, сорвал бы с себя все трубки и, Томке слёзы вытирая, посмеялся со словами: «Не дрейфь, Пчёлкин, повоюем ещё!»? Или, может, Исмаил бы смог развернуть упущенный самолёт, куда Вите стоило, однозначно стоило сесть, опередив людей, что раньше не только Беловские, но и его указы исполняли? Аня бы успокоилась, прекратив на него смотреть неверующе, забыв всё, что за последние четыре часа перетерпела?               Аня… Сама на себя была не похожа, когда её к нему Космос толкнул. Потерянная, будто зрения лишенная, головой крутящая, но ничего не понимающая, она так сильно к нему прижалась тогда, так расплакалась, что… у Вити просто не было слов.              Кроме все того же вездесущего «пиздеца».              Сам захотел за время пересадки зарыть на глубину двух метров топор войны с Беловым. И что из этого получилось? Саша в отказ шёл так выразительно, что горцы, между собой переглядываясь, почти было вставали на дыбы, грозясь один из зал «Dolls» поднять на воздух.              Витя окончательно, при всех заявил, что из игры Белого выходит — хотя, вероятно, ему, будучи на эмоциях, мало кто поверил. Даже сам Пчёла слабо верил, садясь к Махмуду в машину, что больше трём своим друзьям, кого ещё можно было назвать друзьями, руку не пожмёт. И ничего толкового…              Сам кашу заварил. А расхлёбывали другие.              Анюта… Чудом будет, если всё пережитое сможет ему простить. Даже если будет уверять, что забыла, отпустила, смирилась, на деле всегда будет помнить.              Вспоминать и, в объятьях мужа голову опуская, тихо ругаться на него за то, что произошедшее с ними со всеми вообще случилось.              У Вити сердце жалось, будто иглу для переливания ему не в сгиб локтя воткнули, а ровно в аорту. И качали, качали крови столько, что казалось, в самом деле, Филатову, чтоб в себя прийти, вся кровь Пчёлкина нужна — до последней клетки, до крайнего тромбоцита. А Валера так и лежал на соседней кушетке, проводами окутанный, как сеткой; цвет лица, частота пиканья прибора, который между ними стоял и пиликал раз в пять секунд, доверия не внушали.              Ещё и дыхание не менялось…              Всё будто зазря было. Пчёла мысли эти отгонял, невесть из каких запасов черпал остатки оптимизма, себя уверить пытался, что ничего не зазря — надо, надо это Валере, значит, будет лежать, сколько потребуется, пока ситуация на улучшение не пойдёт!..              Но уверенности в собственных словах было столько же, сколько сил в Филатове.              И он отвернулся тогда, не в состоянии глазами, что было стеклом, смотреть на тело — неподвижное, почти бездыханное и, наверняка, ледяное.              Потолок, казавшийся высоким, должен был обрушиться прямо на голову, чтоб стало легче…              …Время шло. Подаренная самим Христом Богом, не иначе, попытка потянуть время постепенно шла к концу.              А значит, скоро снова окажется на коленях — уже не потому, что сам того захотел, а потому, что сил на прямых ногах стоять попросту не осталось. И снова Саша холодно посмотрит, и ствол блеснёт матовым чёрным блеском перед самым лицом. За стеной раздастся крик, удары, слёзы, заживо рвущие нутро Анины просьбы остановиться, передумать, прекратить…              И снова возникнет четкое осознание, каким для Пчёлы станет персональный Ад.              «Прости меня, родная. Душа, жизнь моя, прости. Я сам себя за этот день, за всё, что сегодня вышло, сгрызу. А ты… прости только. Если сможешь, прости, и забудь, если сможешь…»              Кровь шла по шлангу. Витя чувствовал, что сердце часто забилось, словно работало сразу за двоих — за себя и за Филатова. И до дурного кружилась голова.              Он закрыл на время глаза.              

***

                    Не пустили.              Это было очевидно, но Пчёлкина, когда на первом этаже оказалась, когда точь-в-точь, только с разницей в пару минут повторила маршрут мужа, в операционное отделение шедшего в сопровождение медсестры, оказалась встречена тройкой мордоворотов в чёрном.              Беловские псы, ищейки, что по мордам больше походили на ожиревших питбулей, на неё посмотрели так, что Анну должно было как ветром сдуть.              Она на месте осталась, сжимая Витин шарф; чёрт бы с два её с места сдвинул даже шторм, что уж говорить про этих вышибал, чьих мозгов хватило лишь на указы разряда «сходи-выстрели-уйди».              — Не положено, — проговорил один из них на армейский манер.              Она знала, разумеется, знала, что не пустят… Ей Космос в спину почти плевался, когда Аня вырвалась и по лестнице побежала за медичкой, став вдруг до ужаса наивной и простой в своих надеждах.              Холмогоров уверял, что не пустят — вероятно, сам к этому руку приложил, по рации запретив Пчёлкину пускать за турникет, ведущий к операционным кабинетам.              Знала. Но всё равно будто воздух разом из лёгких пропал, превращая их в истрепавшиеся тканевые мешки, похожие по состоянию разве что на половые тряпки.              Анна подняла голову. Ледяная её кровь кипела, булькающим звуком отдавая в уши. Была уверена, что поднимет скандал, на который со всего центра сбегутся — как свои, так и чужие.              Но когда пальцы пощекотали мягкие кисточки шарфа, пропахшего никотином и парфюмом, какой Пчёлкин сменит, когда небеса придавят землю, воздух, взятый внутрь для крика, обернулся ядовитым газом, разъевшим слизистые.              Девушки хватило только на одно:              — Пожалуйста…              Те двое, что за спиной первого мужлана, давшего ей от ворот поворот, переглянулись, но без жалости. С явным раздражением, что грызло кости, один из них что-то неясное себе под нос пробубнил и сел на стул у стены.              Скрип ножек был таким, словно металлом об металл высекали искры.              Второй, самый высокий, но оттого не кажущийся менее плотным, вышел вперед и кинул ей:              — Ну-ка, иди отсюда. Сказали, нельзя, значит — нельзя!              Разговаривал, как с собакой — бродячей, но понимающей тяжесть своего существования без крова. Собакой, оттого желающей одиночество прекратить, за каждым встречным идущей в поисках дома.              Анна с секунду постояла и не осознала даже, как с языка сорвалось ещё одно:              — Пожалуйста. Пропустите.              — Вон, иди, — мотнули ей в ответ головой на диванчики в пустой приёмной, где не было никого и ничего, кроме опустевшего за время операции Филатова кулера и стойки гардероба. Прогоняли, но вместе с тем в зоне видимости держали.              Она снова захотела закричать. Но хватило её только на то, что вобрать опять воздуху побольше и почувствовать сужение горла, как всегда бывало при едва сдерживаемых слезах.              А когда Анна веки открыла, то в левом глазу будто образовалось слепое пятно — за пеленой она плохо увидела продолжение коридора.              Как некстати!..              Отвернулась быстро, чтоб не подумали, что давила на жалость. И послушно поспешила к дивану, на котором полтора часа назад, в таких же истериках захлебываясь, на плече у Саши плакала Тамара.              Пчёлкина вдруг так устала… Силы не копились ни черта; если б представить их можно было в виде сосуда, то Аня бы перед глазами представила бы треснутую колбу, через битый край которой утекало всё — и воздух, и вода, и мелкие песчинки. Было тихо, так, что даже слышался в закрытом для неё операционном отсеке шум аппаратов, о которых она имела лишь примерное представление. И шум этот бил по нутру, как канонадой.              Один из мордоворотов — Анна не знала, какой именно, на пешек Сашиных не смотрела лишний раз — своими рассуждениями вслух, которые, видать, намеренно озвучил, хмыкнул:              — Вообще не догоняю, что за цирк Белый устроил… Третья отрицательная, прям, какая редкость. У меня, вон, тоже третья отрицательная, чё, меня нельзя было?              — Ничё-то ты не понимаешь, Цыпа, — ответил ему один из других.              Раздался звук странный, глухой; Пчёлкина, руками закрывшая рот, на миг подумала, что это у неё внутри что-то билось, стучало так страшно. А вышибала, стволом постучав по виску своего «коллеги», успел увернуться от его кулака, и добавил, когда смех третьей пустой головы перешёл в сипящий кашель, но добавил уже совершенно серьёзно. Даже голос сделал тише:              — Саша ему час лишний подарил.              — Подарил…              То слово Анна даже не сказала, она его выплюнула, позже осознав, что должна была молчать. Только перед собой посмотрела, зная, что в спину ей глядели, думали по лицу заехать, — чтоб затихла.              — Господь Бог, что ли, ваш Саша Белый? — хмыкнула она. Распрямила шарф на коленях, тот чуть колол ладони, до сих пор ноющие от долгих ударов, смещающих суставы в руках.              — Подарил… Себе он час подарил, а не Пчёле!..              — Ты чё, мадама! — вскинулся за спиной её один из охранников. Анна даже не шелохнулась, только вдруг усмехнулась куда-то в себя, и на ресницах снова затанцевали слезинки, которые балансировали, равновесие ловя, но не падали.              Да лучше бы упали.              — Ты хоть соображай, чё говоришь, алё!..              Стул по плиткам ножками заскрипел, словно по ним старый катафалк мчался, тарахтя карбюратором. Пчёлкина уже не боялась; пусть хоть пальцы по одиночке переломают.              Надоело трястись, надоело — от желания истерики закатывать, кулаками бить по чужим грудям, полым, бессердечным, и до мечты разучиться двигаться, разговаривать и, вообще, дышать.              К ней пошли.              Аня почти было оглянулась, но шаги стихли у порога, разделявшего коридор и вход; сразу заместо них раздалось два голоса, один из которых что-то возмущенно тарахтел, а второй, тот, который про «подаренный час» говорил, восклицал:              — Тихо, тихо! Бабу-то не трогай, — глухой удар ладони по груди, которым приказывают «остыть», в тишине напоминал открытие люка бомбардировщика, с которого летели боеголовки.              — Чего ты от неё сейчас хочешь?!..              — Чтоб слова выбирала!              — Будет выбирать. А теперь всё, остынь.              Пчёлкина не оглянулась на своего защитника, не поблагодарила пустоту перед собою. В конце концов, что, можно подумать, сделали что-то из ряда вон выдающееся?!              Она только сглотнуть попыталась ком, что грёбанной брекчией встал поперёк горла, и не смогла даже малой его части пропихнуть вниз по задней стенке.              Тихо ругнулся Цыпа, но прочь всё-таки ушёл. Анна сдержалась, чтоб не назвать его трусом, а после, осознав, что, видать, разучилась чувствовать ту тонкую грань между смелостью и самоубийством, снова расправила шарф на коленях.              И кто-то, за её спиной сидящий, принялся душить удавкой, причём с таким знанием дела, что сразу захотелось трёх вещей — кричать, плакать и умирать.              Господи. Сколько же молитв надо вознести, сколько раз необходимо через себя переступить, что ещё надо пережить, чтоб это прекратилось?! Что необходимо, чтоб Белый в себя пришёл, наконец, чтоб прекратилась вся эта дурость, чтоб стрелки дёрнулись, расходясь в стороны от Вити?              Дурень. Пчёлкин, какой же дурень… Сердобольный, справедливый. Кому тут было дело до его чести? Только и вышло, что крайним во всех грехах сделали, хотя никто на себя и не думал, уверенный, будто единственным их неприятелем был бывший брат.              Конечно, кто, как не он?!              Анна всё гладила шарф, всё гладила и гладила. Слёзы душили и зрения лишали, а вместе с тем, кажется, и уши собою закладывали — отчего иначе она всё слышала, как через толстый слой воды? Плевать хотелось, чёрт бы со слухом этим; Господи, какой же он смелый… До тупости смелый. С какого вообще перепуга решил всё на себя принять?              Почему вдруг настоящий убийца должен смыться и остаться безнаказанным?              Голова превратилась в чугунную болванку, всё тянулась куда-то вниз, на колени или, того хлеще, к полу в молитве, за которой пару раз заставала горцев Хидиева.              Вдруг по ногам потянуло морозцем. Открылась дверь.              

***

             Она ничего не слышала и не видела — это Исмаил уяснил, когда, из-за стеклянных дверей центра удостоверившись, что Анну никто не пас, с Расулом и Асланом зашёл внутрь. Конечно же, шавки Белова сразу принялись вякать, орать, чтоб прочь шли, мол, их не звал никто…              Аслан скривился — что-нибудь новенькое за это время бы могли придумать — и, руки вскидывая, приказал:              — Да всё, всё, спокойно, не нужен нам этот ваш Белов! Мы к переводчице своей!              И Пчёлкина тогда даже головы не подняла. Словно вокруг неё был опущен купол из прочного стекла, не пропускающий ни звука.              Хидиев хмуро свёл брови, когда Бакиров, уточняюще промычав, мотнул головой, мол, «сам справишься, или подстраховать надо?».              Исмаил пихнул брата в локоть:              — Пригляди-ка за ним, — и головой дёрнул к Аслану, который как-то уж слишком самоуверенно и спокойно шёл к посту охраны. А те уже принялись жать по кнопкам рации, с кем-то из вышестоящих связываясь; ну, точно щенки!..              Бакиру, в отличии от Аслана, дважды повторять не приходилось. Он только хмуро взглянул на девчонку, что с шарфом возилась, — как, в самом деле, полоумная, ну, чего комедию ломает, ещё бы обмоталась им!.. — и с таким же хмурым лицом вышел на помощь к брату не по крови, а по духу.              Хидиев остался рядом с Аней. Она все ещё его не замечала. Исмаил бы подумать даже мог, что наблюдал не за девушкой, которая своим звонком спастись дала всей структуре Хидиева, а за точной её статуей, высеченной ни то из белого мрамора, ни то воска — вот какой бледной была Пчёлкина. До ужаса бледна, в сравнении с ней даже труппы покажутся более румяными.              Такая тихая, такая равнодушная к воплям вокруг — он увидел в Ане вдруг отражение скорби, что и без того была страшна в своей густой мрачности. Что уж было говорить про скорбь женскую?              Женщины, вообще, умели всё делать более прочным. Слёзы их отчаяннее. Любовь крепка и тяжела в случае падения. И скорбь женщины горьче, и мужчина, которого женщина любила, становился сильнее.              И на кой чёрт тогда этих созданий называли слабым полом, когда каждая вещь, к которой прикасалась тонкая рука, превращалась во что-то нерушимое?              И почему ты, милостивый Аллах, на плечи красавиц, что были рождены делать мир крепче, возлагаешь такие же мощные тяготы?              Исмаил выдохнул; Бисмилляхи… Что же такое?              Он направился к ней, к Анне, какую хотелось пожалеть. Хотел вплотную подойти и руку дать, которой бы не лишил Пчёлкину до тех пор, пока всё не прекратилось. Хидиев кинул взгляд на Расула, который, учась дипломатии в условиях горячей войны, пытался вытащить из охраны Белова какую-нибудь информацию — от Ани сейчас чего-то, каких-то имён, дат и мест было бесполезно добиваться.              Хватит с фрау, пусть выдыхает, устала… Ей ещё ночью этой в Берлин лететь.              Исмаил не смог сесть к ней на диван, как ни один мужчина не должен сметь сидеть в присутствии женщины. Остановился в позорных трёх шагах от Анны. И до того, как Хидиев позвал её по имени, — или по фамилии, что первым бы пришло на ум, Пчёлкина тогда, наконец, подняла голову. Видать, от упавшей на неё тени.              Секунду она не двигалась. Кажется, даже не смогла узнать бородатого лица из-за слёз, которые застелили собою веки ей.              А потом, когда Хидиев всё-таки протянул к девушке ладонь, предлагая подняться, Анна вдруг взглядом прорезалась, как птенец, рожденный слепым, но со временем увидевший всё, что его столько времени окружало.              И увиденное ей не понравилось. Пчёлкина вдруг вспыхнула, как вата, смоченная в горючем, и на ноги поднялась.              Шарф, который так нежно раскладывала на коленях, комом улетел на диван.              — Подонок!!!              Рефлексы горца, воспитанного в поколение войны, обмануть ей не удалось. Анина рука взмыла над головой и могла приземлиться ровно на щетинистую щёку Хидиева, если б он этот момент проморгал.              Но Исмаил за запястье схватил и дёрнул резко вниз, заводя Пчёлкиной за спину. Она всхлипнула тогда так, что и ругательство её показалось «цветочком».              Расул только к ним дёрнулся. Хидиев, самого себя не узнавая во внезапном крике, приказал, почти что вереща:              — Стоять!!!              — Нет уж, пусть прибегут! — воскликнула Аня и второй рукой, той, плечо которой ныло от столкновения со стеной, опрометчиво ударила по груди Исмаила.              Он дрогнул, как дрогнул бы любой человек, получивший по рёбрам, но подавил свой кашель и перехватил и вторую ладонь переводчицы. А та бесновалась, и ярость её, как любая женская эмоция, только сильнее бушевала, кипела, бурлила, готовая Анну заживо в себе же и сварить.              — Давай, давай, позови их! Вы же все одной масти, все проблемы решаете шестёрками, сами ни за что и никогда не ответите! Так давай, чего ты стоишь, ну, давай!!!              — Прекрати истерику!              Хидиев её дёрнул за запястья, какие увёл за спину Пчёлкиной. Она в его руках тряслась, как кукла, каких в театрах юных зрителей были целые склады, и слёзы, кристаллы, собою блеска добавляющие изумрудам, что в глазницы вдавили и ресницами обрамили, были такой же ювелирной работой.              Красивая, но вместе с тем пугающая злоба Анну душила, покоя не давая ни ей, ни остальным.              — Объясни мне, на кой чёрт вам этот Белый потребовался?!.. — вдруг послушалась Аня. Уже не крича так, что можно было уши зажимать и на пол падать, спасаясь от попадания осколков разбившихся стёкол, она шепотом сиплым плакала, то падая лбом на грудь Исмаилу, то прочь от него отрываясь и ядом плюясь.              — Чего ты от него хотел? Зачем он тебе был нужен?.. На кой чёрт именно сейчас вы к нему поехали?!              Хидиев не понял ничего. Аня, рыдая, словно не могла толком говорить, только всхлипывала, отчего слова её превратились в кашу.              Он на месте стоял. Роскошью было бы на Бакира и Аслана посмотреть, чтоб понять, знали ли они, о чём Пчёлкина говорила, в чём упрекала так горячо — братья бы его взгляд растолковали, как призыв в помощи.              А помощи ему было не надо. Только объяснения — ясного, толкового.              Исмаил снова вздёрнул девушку в запястьях. Она зашипела и не переставала воздух хватать сквозь зубы. Хидиев, самого себя не узнавая в холоде голоса, что то проявлялся, то пропадал бесследно, уступая крикам, осторожно спросил:              — А сама как думаешь?              — Надо было раньше у тебя спросить! — воскликнула снова Аня громко, привлекая псов с поста охраны, и попыталась вырваться.              Номер заранее был дохлым. Оттого снова вспыхнула, как будто в кислоту плеснули чан воды. Волосы её спутанные взмывали и опускались, хлестали Исмаила по щекам, когда Пчёлкина оскалилась бешенным животным:              — Меня саму вопрос столько мучил, на кой чёрт вообще вдруг тебе захотелось с Сашей подружиться — тем более, когда все доли уже распределены. И Витя всё пытался это понять, но ему ещё удавалось отшучиваться, что, мол, тебе самому надо от ворот поворот получить, чтоб успокоиться и про Белова забыть. Я смеялась… Теперь не смеюсь. Потому, что если б не твоё «дружелюбие»… Всего бы этого не произошло.              И тогда уже Хидиев не смог чего-то там не понять.              Он крепче сжал пальцы на запястьях, что были точно веточки пустынных акаций, и дыхание перевёл.              Не помогло; Исмаилу будто буран выл в лицо, не давая воздуха, и оттого сердце, заскучавшее по кислороду, забилось чаще. Чаще в стремлении своё имя запятнанное, враньё, глупость, которой он не хотел допускать, отмыть — кровью чужой.              Пчёлкин. Соврал, гад. На него всё перевёл, мол, это «Исмаил такой плохой, Исмаил на месте усидеть не может, всё чего-то добивается» от человека, чьего имени Хидиеву слышать не хотелось в лишний раз.              Он снова вздохнул; Бисмилляхи, Бисмилляхи, что же это такое делается? Пчёлкин, значит, соврал, хотя сам и делал всё для того, чтоб в Москве задержаться, чтоб в клубе, где бесстыдные девки на пилонах крутились, переговорить с Сашей.              И что из этого вышло?! Кого у него вышло обмануть?!              Анна в лицо Исмаилу смотрела внимательно. Хидиев на мысли себя поймал, что, если б в руках у него не жена Пчёлкина была, а сам Витя…              Ох, смерти бы ишак попросил, видит Аллах, смерти!..              — Исмаил, — позвала она вдруг. Хидиев не хотел на переводчицу смотреть, но Анна снова позвала.              Так тихо… Птицы, закованные в цепи, тише бьются о прутья.              У Пчёлкиной глаза были большие. Слёзы на веках играли блеском, отчего только крупнее, только ярче выглядели эти зелёные очи — как райские сады, деревья которых этими слезами и поливались. Болезная красота.              Губа Ани задрожала, когда она сделала шаг назад, как в тумане растирая запястья, и спросила:              — Зачем тебе это было надо? Вот… для чего?..              И Исмаил тогда вдруг очень просто понял, будто ему сам Всевышний то на ухо прошептал, что сказать правду он ей не может. Никак. Не сейчас.              И без того с ума сходит, по ней видно, но то и понятно — не ясно, что с ней тут делали Беловские псы по указу главаря и по своей собственной инициативе. За мужа трясётся, который обманом пытался себя перед ней обелить.              Слишком сердце у неё больное для правды, которая, если сейчас прозвучит, то это самое сердце из груди и вырвет. И, может, это было бы на руку даже, но Хидиев взглянул на Анну.              Она мозолила глаза, как их мозолят попрошайки, вынуждала себя чувствовать виноватым, хотя и не делала ничего — только ответа ждала, губы поджимая.              Белый свет медцентра резал глаза. Пять человек — Бакир, Аслан и трое из русских — за ними смотрели, кажется, забыв даже о пререканиях.              Исмаилу всё происходящее в один миг осточертело до ужаса; он выдохнуть хотел, а смог только рыкнуть бешено, и шею размял резким круговым движением.              Пчёле ещё объяснит наглядно, в чем преимущество правды над ложью — она не вскроется никогда, потому, что всем и без того известна. А вот жене его… ложь эту и преподнесёт.              Ради своего же блага.              И Хидиев руки засунул в карманы брюк. На Аню посмотрел — её лицо было таким же малокровным и ничуть не покраснело от слёз, то бегущих по щекам, то застывающих в горле.              Исмаил рубанул, как алебардой махнул:              — Раз я счёл это нужным, значит, так в самом деле было надо.              Она почти не шевельнулась — так сказать можно было бы, если б за каждым её движением не наблюдал. Но Хидиев увидел, как дрогнула всё-таки Анна — губа затряслась, словно ровнехонько промеж рёбер ей до самой рукоятки пропихнули кинжал, и на ладонях выступили вены.              Исмаил будто в берега Коцита ступил, когда Пчёлкина голосом, способным смягчить даже самое твёрдое сердце, вдруг задрожала:              — И ты туда же. Всё в «расчёты» и должно упираться…              Хидиев не шевелился. Не потому, что большего сделать не мог — мог, конечно, мог. Мог выйти обратно на мороз к своим людям, мог пойти к братьям, которые пытались пробиться внутрь кабинетов центра, а мог и попытаться Анну переубедить.              Но не стал ничего делать; право решать, что дальше совершать, оставил за Пчёлкиной.              А она смотрела долго. Даже когда слёзы, белёсой пеленой застилающие то левый, то правый глаз, скользнули по щекам, не прекратила на Исмаила смотреть.              Он держался обелиском, стелой, неподбитой башней, и, мама, никто не знал, насколько Ане хотелось, чтоб эта его непоколебимость рухнула. Хотя бы сейчас…              Она себя вдруг возненавидела сильно. Так, что если б кто-то попытался удушить, она бы даже рефлексы переборола и не стала мешать тому, кто сводил бы руки на её шее.              «И на кой чёрт вообще вдруг в какой-то момент стала надеяться на кого-то там?.»              Почему вдруг вообще уверила, что Исмаил придёт на помощь, что его люди будут на её стороне?              У них — свои интересы, свои цели и задачи, у них в приоритете сделка с герром Кальбом, которую Хидиев во снах видел с девяносто пятого года, и плевать они хотели на Пчёлу! У них расчёты, у них нужды и потребности, такие же, какие и у Белова, дела нет ни одному, ни другому до Вити, за которого оба так хватались!              Для них он оказался расходным материалом.              Анна вздохнула; сердце за долгий выдох о рёбра ударило с семь раз. Закружилась неспешно голова, подобно косой юле, и она тогда отвернулась прочь.              Шею сдавили с силою, под глазами простреливало белым-красным, и хотелось выть. Но Пчёлкина кусала себя, — губы, щёки, язык, всё, до чего могла дотянуться зубами — сдерживая этот свой скулёж, который как никогда до того близко подобрался к горлу.              Больно… И забыла, что могло быть так больно.              «Надо было надеяться на себя» — проговорила тогда сама себе Аня и, зажмурившись вплоть до головокружения и боли в малярах, потупила взгляд. «На себя, только на себя. И ни на кого больше. Вот и получила, пожалуйста, что и требовалось доказать. Уроком будет. Дура!.»              — Пчёлкина.              Исмаил за спиной её сделал несколько шагов вперёд. Она планировала обернуться, чтоб не почувствовать промеж лопаток ещё одного ножа, но вдруг лица этого — тёмного, колючего, поистине волчьего — не хотела видеть. И потому только кулак прижала ко рту, уверенная, что за костяшки возьмётся зубами, укусит, если станет совсем уж худо.              Хидиев за плечо её думал тронуть, но воздержался, уверенный больше, чем на сто процентов, что едва пальцы положит на руку ей — и Анна вскинется, отбросит ладонь прочь.              Времени не тратя на сентиментальность, которая не была нужна, — ему по дефолту, ей не требовалась конкретно сейчас и точно уж не от Исмаила — он напомнил:              — В нашем деле без расчёта никак. И ты это знаешь. Не обманывайся.              Исмаила вдруг захотелось придушить. Хотя Пчёлкина и знала, что говорил он чистую правду, но сердце и разум продолжали драться, — не на жизнь, насмерть — всё желая взять вверх над другим.              Она всё понимала. Но не такого расчёта от Исмаила ожидала. Не после того, как Витя прекратил дела решать с московской братвой, как сделал выбор в пользу идеи Хидиева, что два года назад из себя представляла одни лишь перспективы без малейшего намёка на реализацию. Не после всего того…              Расул смотрел прочь, едва сдерживаясь, чтоб не утащить раздражающую его барышню прочь. Сам змей ему заточкой по рёбрам изнутри водил, скребясь, в этом Бакир не сомневался ничуть, и бесящее чувство не пытался усмирить, как никто не пытался усмирить истерику Пчёлкиной.              И на кой чёрт все вокруг неё плясали, в рот пытались заглянуть? Прям, нашлась, княжеская кровь!..              Бакиров покосился взглядом на Аслана. Тот так внимательно глядел за Исмаилом, который, проявляя чудеса дипломатии, Пчёлкиной пытался в голову вбить утерянные истины нелёгкого нелегального дела.              Аллах милостивый, что только нашли?..              Взгляд человека, ответственного за охрану, шёл по помещению и цеплять старался всё — искал движения в окнах, ждал теней на стенах, вслушивался в далёкие звука из отделения, охраняемого тремя тюфяками, которых в крендель скрутить и в подсобке запереть — дело пяти ударов.              Одно плохо, пока одного будут убирать, второй заверещит, а третий по рации звякнет наверх, откуда прибежит подкрепление…              Расул продолжал глазами вести по входу. И потому заметил, что за стеклянными дверями, чуть пошедшими рисунками от морозца, росли две фигуры.              Одна с темнотой ночи и чёрными машинами сливалась, а вторая ворохом рыжих волос и какой-то водолазки ли, ни то блузки, бросалась в глаза.              То ему не понравилось конкретно. Когда второй силуэт подошёл совсем близко и уже за ручку схватился, Бакир подобрался у порога; ствол прижался в позвонкам, просясь в ладонь.              Рыжей оказалась баба.