Il gambetto (Гамбит)

      Незаметно подкрался Адвент с безмолвными молитвами и запахом жареных каштанов; тихими шажками наступило Рождество, а за ним — праздник Богоявления, когда три волхва принесли дары младенцу Иисусу.       В тот день город проснулся в морозном сиянии. В кое-то веки зима взяла свои права и вцепилась в лагуну ледяными когтями. Пышный снег — столь редкий гость в этих краях — укутал город слепящей белизной, припорошил крыши домов и улицы, кружевом застыл на окнах и со скрипом приветствовал первых прохожих. Лагуна тоже не осталась нетронутой, отражая праздничное убранство Сан-Марко. По лазурным каналам, предусмотрительно прорубленных ото льда, тянулись колеи гондол.       Патриции, как и полагалось, готовились к вечерним приёмам. В каса знатных семейств уже кипела работа: слуги начищали серебряные кубки до зеркального блеска, сметали грязь, а с ней старые грехи, повара — колдовали над фаршированными павлинами, а хозяйки — в последний раз проверяли, достаточно ли в залах свечей и ладана, чтобы произвести впечатление на гостей.       День выдался солнечным в назидание сумрачному вечеру, когда каса распахнули двери своим гостям.       В каса мессера Контарини царил что не на есть самый торжественный дух. Почтили сей дух и дож со свитой, и кардинал прямиком из Рима, и гости иностранные. Пока мужчины пировали в шуме своего зала, женщины перешептывались и угощались в тишине своего. Впрочем, стоило со столов исчезнуть десерту, как тишь поглотила оба зала.       — Святой Августин говорил, что вера — это корабль в бурном море… — произнёс один из гостей, седовласый мессер Дандоло, обводя присутствующих взглядом, будто ожидая немедленного согласия.       — И всё же, — «Блажен, кто не усомнится во Мне». Но скажите, синьоры, если лжец верит в свою ложь — грешен ли он? Ведь Иуда тоже верил, что поступает правильно… — подхватил мессер Морозини, поправляя тяжёлое кольцо с гербом своего рода.       — «Сердце человеческое — глубже всех» — процитировал кто-то из свиты дожа, поправляя горностаевую оторочку. — Вера слепца — не добродетель. Вспомните фарисеев: они искренне считали себя праведниками.       В углу кто-то вздохнул. Разговор снова затягивался в трясину благочестивых бесед. За окнами смеялись пьяные гуляки, звенели колокола Санта-Мария-делла-Салюте — жизнь шла своим чередом. Но здесь, в салоне мужчин, время текло медленнее, чем воды в замёрзших каналах.       Гости молодые да и те, что еще не успели встретить первую седину, прогуливались из стороны в сторону только что б разбавить благочестивую скуку, пока старики поминали писания и мощи, покрытые трухой и песком. Ни задорных танцев, ни прославленных путан, ни голословных маэстро слова.       Молодой наследник влиятельного рода Лоредан, едва сдержал зевок. Его пальцы нервно постукивали по ручке кресла — он предпочёл бы сейчас быть где угодно: в бараттерии с картёжниками, на Карампане в храмах ночных блудниц, даже в душной канцелярии Сената — лишь бы не слушать эти бесконечные рассуждения о добродетели.       — Простите, достопочтенные, но если вера требует слепоты — не лучше ли тогда быть честным грешником? Вон за окнами весь город празднует, пьёт, веселится… И знаете что? Их «грешные» молитвы кажутся куда искреннее наших благочестивых рассуждений.       — Богоявление — не время для вольнодумства, Юноша! — сухо отрезал старый Дандоло, и, казалось, разговор снова покатился по накатанной колее: о святости, о долге, о том, как тяжела ноша власти…       — Синьор Стораро, — встрепенулся мессер Дарио, что едва не клевал носом собственное вино, — а позовите свою малютку синьору Филато. Пускай повеселит нас хоть стишками Лоренцо!       Одна фамилия Беатриче имела эффект пушечного выстрела — только замуровавшийся в застенках про нее монах не слышал. К нескрываемой радости блюстителей нравов, интерес патрициев перед диковинной синьорой Филато понемногу стихал. Правы были злые языки, что роптали на переменчивость венецианцев.       Впрочем, десятки глаз устремились на флорентийского посла Асканио Стораро, который вдруг обнаружил необычайную заинтересованность узором на своем бокале.       — Мессер Дарио, — начал он осторожно, как-то недобро усмехнувшись, — неужели вам мало тех поэтических изысков, что уже звучали сегодня?       Но было поздно. Хоть чтения синьоры теряли интерес, но даже на мели рак может сойти за рыбу, а постная треска — жирной куропаткой. Изнеможенные скукой и отчаянием гости уже оживились, и остановить рухнувший со склона гласный валун стало невозможным. В секунду комната заполнилась аргументами из писания — одно другого убедительнее, — дабы даме позволили прийти. Чуть ли не одним голосом они взывали посла вывести в свет синьору.       Последний готов был возвести очи до небес. Его пальцы нервно барабанили по ручке кресла. Уж сегодня он-то надеялся провести вечер без падчерицы Его Великолепия. Разве подобает благородной даме, пусть даже столь просвещенной и скромной в помыслах, находиться в чисто мужском обществе? Сколько уже раз он нарушил все правила морали. Он бросил взгляд на группу старших патрициев у камина — те перешёптывались, явно не одобряя подобных предложений.       Но увы, святые угодники, все одно: стоит Беатриче появиться, как собрание почтенных мужчин превращается в ватагу восхищённых юнцов, еще с ней не знакомых. Все внимание перекатывается с него. К несчастью, без нее и приглашения не видать. Доброе знакомство с мессером Дарио приоткрывало двери многих каса.       — Мессер Дарио, если бы я не знал вас, то подумал, что вы влюблены в скромную флорентийку! — протянул кто-то.       — Мессере, зная вас, я бы подумал, что вы бедствуете, коль пустились в молитвенные причмокивания под проповеди, — лицо мессера Дарио исказилось в язвительном добродушии.       Старики грозились, что женщина в их обществе оскорбит почтившего прием кардинала, так несвоевременно отлучившемуся по нужде. А молодые уверяли: «Брюхатый кардинал и сам того, не прочь отдохнуть от церковных догм!» Будь тут дож, также не вовремя запропастившийся, то хриплый голос старцев не потонул бы в хоре просьб. Даже сам хозяин вечера, заскучавший на одних Псалмах, как пес на травяном кушанье, настаивал на ее присутствии.       Не меньше десяти минут синьоры упрашивали его позвать падчерицу Лоренцо. Они лобызались перед ним, как пропащий дворянин перед самим епископом за индульгенции, припоминая все благодушие посла и эрудированность. Асканио невольно расправил плечи под этим дождем комплиментов. Его тщеславие, этот вечный спутник дипломата, было польщено.       Асканио сдался и подозвал слугу.       Тем временем Беатриче пребывала в состоянии подобном тому, как корабль, затерявшийся море, пытался подловить порывы ветра. Она то с натужной улыбкой кивала, то невпопад цитату кидала, то и вовсе предавалась грезам, уставившись на строку в книге. А какие мысли ее терзали — одной Беатриче было ведомо.       К ее смешанному с разочарованием счастью, последние недели приносили неожиданное облегчение — частые приемы постепенно начали обходиться без ее поэтических выступлений. Будто кто-то по старой памяти еще упоминал Асканио о «вашей очаровательной флорентийке», но в вихре празднеств эти просьбы растворялись, как круги на воде. Сокрушения по утрате былой славы почти сточились в гладкие камни. То и дело Беатриче просиживала часы в женском обществе. Да и поощрительные слухи от каракатицы, дуэньи Патриции, свое дело сделали. Уже многие матроны, прежде косившиеся на флорентийку, теперь готовы были поверить ей на слово.       Единственно плохо — не дознаться ей теперь для Лоренцо о планах патрициев. А в женских покоях… Здесь говорили о погоде, о новых тканях из Фландрии, о свадьбах и крестинах. Хотя — кто знает? — быть может, именно здесь, среди этих, казалось бы, пустых разговоров, скрывались нужные ниточки?       Сегодняшний вечер был тяжелее обычного. На прошлом приеме ей чудом удалось выцарапать у мадонны Морозини, сменившей гнев на милость, приглашение в женский кружок по шитью, Беатриче во всю готовилась к встрече с его председательницей и припоминала все сочинения, послания и строки. Чего только не говорили о матроне Дандоло! В коридорах Сената шептались, что она не позволяла мужу и лишнего беспечного дела или приговора, у церквей кумекали — мадонна Дандоло помнила каждое навечерие, пост и мзду не забывала жертвовать, а на кухнях — подмяла под себя мужа, заставила чтить календарь с пятницами и субботами, а тот только и рад, что сам делится всем узнанным и увиденным поодаль от дома.       Однако по чьей-то инициативе встреча случилась раньше, и синьорина впервые кляла щедрого мессера водившего дружбу с послом. К такой строгой братии она не была готова. Только бы слепой не заметил эти колкие взгляды и прикрытые любезностью шпильки в сторону ее распущенности. Сколько ни старалась бы синьорина, но все находился кто-то недовольный.       Тем не менее она терпеливо поддерживала учтивый тон и строгую беседу с доннами.       — Мадонна, — ответила Беатриче, опуская глаза с показной скромностью, — мой покойный отец говорил, что Писание подобно солнцу: оно светит и праведнику, и грешнику, — она сделала паузу, давая словам проникнуть в сердца. — А Лоренцо… Его Великолепие часто повторял, что истинная поэзия рождается там, где встречаются божественное вдохновение и человеческое смирение.       На какое-то время ей удалось захватить внимание общества. Рассказывая о флорентийских благотворительных братствах, Беатриче искусно умудрилась вплести цитаты Фомы Аквинского. Даже мадонна Дандоло одобрительно кивала.       Слуга застал ее в момент, когда она в третий раз пыталась прочесть послание Коринфянам. Весь водоворот чувств — ужас и отчаяние смешавшиеся со скрытым старым тщеславием под маской смирения, — отразившийся на ее лице не поддавался описанию.       Конечно, ныне редкое, но все еще щедрое мужское обожание от ее чтения не сравниться с сухим одобрением матрон. Вместе с тем ей жизненно необходимо было придерживать свой фасад святости: задуманное ею требовало безупречной репутации. Погнавшись в искушении за вниманием одного-единственного, Беатриче следовало довольствоваться малым, ступая на горло собственного честолюбия.       Вот только-только, как ей казалось, удалось наладить призрачное перемирие с мадонной Дандоло, одной из покровительниц морали в Венеции, только эта мадонна первые за вечер обратилась к ней без привычной кислой мины, как мужское эго и это растоптало!       — Но, синьор, — начала было мадонна Дандоло, и Беатриче с ужасом заметила, как в глазах почтенной матроны снова появляется та самая подозрительность, — разве уместно…       — Его превосходительство мессер Стораро особо просил, — слуга почтительно добавил.       В сей час кошмара хуже не представить! Беатриче сидела на распутье, где одно решение не лучше другого: пойти в мужской к послу, где только самим патрициям была ведома ее невиновность и чистота, или остаться среди дам, прослыв строптивицей.       Она глянула на собравшихся дам. Мадонна Дандоло уже поджала губы, мадонна Брагадина многозначительно переглянулась с соседкой, а молодая жена мессера Контарини едва заметно ухмыльнулась, явно предвкушая новый виток сплетен.       Так или иначе она станет объектом пересудов. Под неодобрительные прищуры, которые причем увещевания обождать не усмирили, слуга вывел синьорину. И как ей выйти сухой?       В этот раз дорога пролегала через лестничный пролет, аркаду вокруг кортильи и небольшой холл. Вот только Беатриче сразу не завели, а велели ждать. За это время чванливые старики успели взять свое и настояли дождаться одобрения хотя бы дожа. А тот как назло не являлся.       Минуты тянулись мучительно медленно. Синьорине ничего не оставалось, как прогуливаться по узкому, но длинному холлу, усеянному росписями, парой антиквариатов и несколькими дверьми.       Она уже в который раз рассматривала фреску с изображением суда Соломона, когда из-за одной из массивных дверей донеслись приглушенные голоса. Вначале Беатриче не придала этому значения, пока не услышала знакомое имя «Медичи». Сердце ее забилось чаще. Осторожно оглянувшись и убедившись, что в коридоре никого нет, она прильнула к дубовой панели, затаив дыхание.       — …договор с Миланом подписан, но Лоренцо даже не подозревает… — возвещал на венецианском мужской голос с явным испанским акцентом, однако слова звучали настолько кораво, будто он не как иначе с тосканских или прилежных земель.       — Ti proponi de distrugger la nostra union con Milan e Firenze? — раздалось в ответ, и Беатриче едва не вскрикнула от удивления. Это был голос дожа, но какой-то… сдавленный, неуверенный и больше похожий на жалкий писк. — Могущество нашей республики держится на этом союзе. Если его не будет, то что вы можете предложить взамен?       Этот разговор не предвещал ничего хорошего. Раз извечно полный бравады Агостино вдруг оторопел, то пред ним возвышался по меньшей мере турецкий султан! Но кто еще мог держать дожа за яйца?       — Союз с Римом.       — Да, но если вместо трех ножек в стуле поставить две, то сможем ли мы усидеть на нем? — только можно было гадать, сколько сил вобрал дож, чтобы так твердо парировать.       — Можно сделать лавку… — остроумно вставил кто-то третий, и по тому, как этот голосок скользил по словам, словно сани по льду, можно было безошибочно представить самодовольного щёголя с напудренным лицом.       — Союз с Римом, — твердо повторил испанец. — Его Святейшество гарантирует Венеции торговые привилегии…       — Привилегии? — дож заерзал, и Беатриче представила, как его толстые пальцы нервно теребят золотую цепь на груди. — А что насчет Флоренции? Лоренцо — наш союзник…       — Лоренцо Медичи скоро станет проблемой прошлого, — присоединился кто-то четвертый, с четким тосканским наречием, которое не раз играло по улицам Флоренции. — Если Венеция не присоединится к новой игре, то окажется на обочине.       — Игра? — дож фыркнул, но голос его дрогнул. — Вы называете игрой предательство вековых договоров?       — Неужели дракон ущемился, что его назвали словом истинным? Почтенный Агостино, это Венеции пристало играть в политические игры. Однако ваш брат был прав — ваш удел умывать руки!       — Простите?! — ощетинился дож.       — Не прощаю! Его Святейшество оскорбился, когда Венеция проявила норов.       — Ваше Преосвященство, Венеция всегда была верным союзником Святого Престола…       — И вы решили отправить нам безмозглого Робера Сан-Северино, да и против кого — неаполитанцев! — извечных ваших врагов. Но поскупились! В Марко взыграло благоразумие. А теперь и этот выскочка Медичи, этот подлиза и ростовщик все уши прожужжал и глаза вымыл Иннокентию — старый хрыч! Если так продолжится, то орден потеряет свое влияние. Несомненно, Лоренцо кого-то в наши ряды запустит.       — Он уже готовит сыновей на закланье в кардиналы! — добавил тосканец.       Скрипнули ножки кресла.       — Так что вы на этот раз от нас требуете? Мы и так делаем все возможное…       — Этого недостаточно, — сурово объявил тосканец. — Вы должны пойти против Флоренции войной.       В горле синьорины встал ком, горячий и неподатливый, будто раскаленный кусок железа. Она чувствовала как в студеном коридоре стекает пот по вискам и спине, а в жилах стынет кровь. Санта Мадонна! Да кто же тот кардинал, что бранится не хуже моряков? В окружении Лоренцо предатель? Неужели и дож с ними? Столько вопросов ее никогда не преследовало! Каждый новый обрывок разговора рождал десяток новых загадок. Беатриче не могла понять радоваться ей или проклинать рок, приведший ее в этот злосчастный коридор. Обладая этими знаниями, она становилась опасным свидетелем. А в Венеции свидетели имели неприятное свойство… исчезать.       Дож завопил:       — Pazzia! Siete matti, Vostra Eminenza!       — Зачем же идти военной, мессер Андреа? — мягко пожурил испанец. — Нет-нет! Это лишняя трата душ. Да и незачем поднимать пыль, если мы всего-то желаем мира?       — Уничтожим это чертово племя, как они нас! — сплюнул тосканец.       — Полно. Это ваше желание идти мечом и огнем, Андреа. Достаточно расправится с Лоренцо и лишить ассасинов союзника и силы. Уничтожим это гнездо содома и хаоса! Флоренция, как и раньше, будет цвести подобно райскому саду.       Агостино расхаживал, горланя: «Matti! Sughi de sàngue! Anticristi!» Можно лишь было представить его исказившееся лицо.       — В кои-то веки в вас взыграла совесть, — съязвил щеголь. — Где же вся ваша феррарская бравада?!       — Очень опрометчиво, молодой человек! — казалось, Агостино закивал головой. — Осторожность не повредит… Феррарская война поджала финансы…       — Хозяева не обязаны кормить нерадивых слуг. Особенно таких жирных, хряк недорезанный. Неугодных меняют.       — Вы забываете, с кем говорите, щенок! Совет Десяти…       — Кучка остолопов!       — Вас вышвырнут! Венеция веками стояла против всех, кто пытался её сломить.       — Нет, ваша светлость, — испанец говорил почти ласково. — Это вы забыли, кому обязаны своим троном.       — А вы не забыли кто развязал ему руки? Вашей псине было велено запугать горожан, а не убивать!       — Расточительно тратить ножи ради постановки на трупах и скучно, — пробубнил щеголь. — Все равно вину повесили на ассасина.       Челюсти Беатриче сжались, а на лбу выступила жилка. Каков наглец и душегуб! Хоть из-за невиновности Эцио она могла вздохнуть, все ее нутро распирало от ненависти к этой компашке кровопийц. Эти люди, эти… чудовища в шелках и бархате!       — Вышвырните его — и, кишки папы, но я клянусь, мы перекроем вам «кровоток». Тогда сможете ли вы усидеть на своем гнилом табурете?       — Ах, да! — приободрился дож. — После смерти Эмилио мы долго не могли отыскать подходящего человека, однако я нашел. Мессер Ф…       Хлопок по столешнице.       — Хватит! — взревел испанец. — У вас нет выбора! Ваше семейство опять подвело: корабль на Кипр. Почему он не в пути?       — Мой брат…       — Винить мертвого нет смысла, если только вы не хотите вернуться к временам Папы Формоза. Вы — дож, и все было поручено вам и только вам держать ответ!       — Так лагуна замерзла, сами видите! А ребятки не успели собрать.       «Святая простота, ни дать ни взять», — перекривилась Беатриче.       Талант словоблудия Агостино, раскрывшийся за дубовой дверью, не шел ни в какое сравнение с вытворявшимся в Сенате. Пудрить мозги — призвание! Этот лиходей крутился и вертелся, как черт на веревке, гундел, клевещил то на комиссию, то на Большой совет, то успевал упомянуть крещение чьего-то племянника, избегая прямого ответа. Трещанию не было ни конца ни края. Он словно боялся последствий за прямой ответ.       Прямо у двери хлопнуло и лязгнуло. Синьорина в ужасе отшатнулась, но следом привстала с другой стороны.       — Не прикидывайтесь дураком, винное брюхо! — слишком близко выражался третий. — Еще за неделю до отплыва братья собрали средства. Ваш новый счетовод все лично просчитал и мне передал! А что вы удивляетесь, как баран на новые ворота, будто не знали? Ваши кузены прозорливей оказались.       Дож нервно, как-то по-бычьи выдохнул. Видно, новая уловка тоже не отвела грозу.       — Похоже, у нас завелся предатель, иначе бы Совет Десяти не решил арестовать мессера Гримани за контрабанду оружия и выдать временный запрет на выезд всех его кораблей и допуск на Риальто.       — Так вычислите этого предателя. Капитан с ним разберется. Даю вам сроку до начала марта. Корабль отправится первым рейсом. К этому времени вы должны дать ответ по Флоренции. И если вы хотите, как баран, продолжить носить свой рог, то лучше ответ иметь положительный.       На минуту все стихло. Послышалось какое-то шебуршание, а затем испанец протянул:       — Ах, да! И вы так не разобрались с ассасинами в своем городе.       — Да, но не лучше ли их держать при себе на виду и знать об их действиях? — тут-то голос Агостино вернул прежнее очарование.       — А разве они вам так просто все расскажут или у вас есть шпионы? — отрезал испанец.       — Была возможность, не скрою. Однако быстро нашлась замена. Таких пташек никто и не замечает. Можно и не только знать, но и направлять, как нам нужно.       По комнате разразился жуткий, сардонический гогот и неловкое хихиканье.       — Чудно! Признаюсь честно, я очень сомневаюсь в вашей преданности, Агостино. Не заставляете мне лишаться очередных союзников. Если вам что-то потребуется, то обращайтесь к моему помощнику. Иначе можете стать гостем среди стола мумий Фердинанда Неаполитанского.       Все четверо вознесли:       — Да направит нас Отец понимания!       Беатриче молнией ринулась ко входу в зал. В следующий миг двери отворились. Оттуда вышли дож, рослый, как дуб, но слегка в теле кардинал и еще кто-то за их спинами, черноволосый. Их было трое, но двери за ними магически сами закрылись. Видать, четвертый скрылся.       На Агостино лица не было — его обычно румяные щеки приобрели землистый оттенок, а губы сжались, словно он едва сдерживал приступ тошноты. Он едва не сливался с белеными стенами коридора. Передвигался он суетливо.       А рядом красным пятном отливаясь, плыл кардинал, ровно, царственно, не переваливаясь с ноги на ногу, в отличие от последнего, походкой свойственной испанским грандам. Как тот же испанский гранд, он был росл и широк в плечах. Лицо кардинала, хотя и не первой свежести, выглядело моложавее, чем у многих венецианских сенаторов. Легкая округлость стати, особенно заметная в переливе блестящей сутаны, давала явно знать, что сегодняшний гость, как и прочий кардинал, не был чужд вина и пряностей. Однако его пристойное римлян и испанцев смуглое с золотистым оттенком, свежевыбритое лицо безжалостно портил огромный орлиный нос, достойный еврейских лиц. На высокопоставленного компаньона — скорее уж подчиненного — кардинал поглядывал с прищуром, кривя нижнюю пухлую губу.       — Ох, синьора Филато, неужели без нас мессеры успели заскучать, раз вас решили позвать? — Агостино заулыбался, но улыбка вышла корявая как палаш.       Он схватился за живот, изображая добродушное веселье, но тут же сник, услышав чье-то недовольное кряхтение за спиной.       — Позвольте представить вам нашего гостя — Его Высокопреосвященство Кардинал Валенсии Родриго Борджиа.       Беатриче подняла глаза. Дьявол в кардинальской юбке, враг ассасинов, враг Эцио, испанец, заведующий курией вице-кардинал, Магистр орденов тамплиеров, кардинал Валенсии — и все это один человек, Родриго Борджиа. Ещё пару минут назад она бы проявила всю обходительность и почтительность, какую заслуживает столь высокий сан, недоумевая и сомневаясь в справедливости ненависти Эцио. Но теперь после всего услышанного, после циничных планов войны и призывов к убийству Лоренцо — ее покровителя, почти отца — ее охватило такое отвращение, что она едва не скривилась, глядя на это поросячье рыло. С тройкой волосков торчащих на челе и висках, которые остаются от обширной плешивой тонзуры, и жирным блеском на черепе этот толстогубый мужлан явно демонстрировал болезнь души, идя в разлад с изречениями мудрейших.       Вот только и знака о собственном знании синьорина под страхом смерти не могла выдать.       — Родриго, позвольте представить вам синьору Филато.       Но в следующий миг синьорина пробила внутренняя злоба. Только дож шагнул в сторону, как за ним показалась стать не кого-нибудь, а самого римского посла. Пьетро Колонна. Глаза Беатриче недобро блеснули: так вот, кто оказался плотоядным щеголем! Чуть не отшатнувшись, она с трудом удержала ровное лицо, хотя с удовольствием бы хмыкнула. Какая насмешка жизни: ухажер оказался врагом!       Стоило Агостино назвать ее имя, как мрачное, полное недовольства и желчи лицо посла посветлело, разгладилось и помолодело, подобно цветку напитавшемуся влаги. На губах расцвела нежная, едва сдерживаемая улыбка, а щеки залил румянец. Как же забавно, что этот палач, только что требовавший голов Лоренцо и Эцио, сейчас дрожал от одного ее взгляда как мальчишка.       Кардинал Борджиа протянул крупную, пухлую ручонку, привыкшую к чему-то тяжелее рубинового перстня и кадило. Беатриче, как того требовал этикет, склонилась и едва коснулась губами холодного камня, чувствуя, как от чужого взора по спине пробегают мурашки.       — Синьору? Разве в ее возрасте не пристало быть мадонной?       — О, ваше преосвященство, синьора Филато — особа исключительная! — он засмеялся слишком громко. — Падчерица самого Лоренцо Медичи, между прочим!       Последние слова повисли в воздухе.       — Ах, вот как? — Родриго смягчился в голосе и по-кошачьи улыбнулся. — Тем более интересно…       Бровь кардинала издевательски изогнулась. Два уголька черных, выпученных глаз, оценивающе и сально, скользнули по фигуре девушки, будто взвешивая ее на невидимых весах. Этот взгляд ощущался почти физически. На секунду синьорину передернуло, точно ее облапали на задворках таверны, а не почтили вниманием в патрицианском доме.       Отныне Рим представился ей местом скорее дьявольских недели Божьих начинаний.       Неловкое молчание, грозившее затянуться, удачно прервал слуга, посланный по велению склочных стариков. В обход тому, дож сам предложил руку Беатриче и ввел в зал под всеобщее улюлюканье.       — Надеюсь, вы и в этот раз сможете нас повеселить.       И только в этот миг в ее памяти всплыла проблема не меньшей важности: сохранить репутацию непорочной донны пред суетливой толпой чужих мужей.