Il gambetto (Гамбит)

      Гул приветствий оглушил Беатриче. В ушах зазвенело. Глаза не то в ужасе, не то растерянности расширились. Спертый дух и жар свечей ударили в лицо. Десятки восковых масок, расплавленных в свете, карикатурно уродливых, с разинутыми в притворном восторге ртами и пустыми глазницами уцепились в ее стать. В этом головокружительном хаосе очи еле-еле уцепились за самодовольную мину Асканио.       В ту минуту синьорина походила на агнца, затерявшегося в дремучем лесу. С каменным лицом она словно отупела. Ни приветливого слова, ни ладной улыбки, ни почтительного жеста. Однако небольшая залегшая складка меж бровей указывала на задумчивость гостьи, как если бы она решала сложнейшую арифметическую задачу.       Беатриче и правда путалась в раздумьях. Единственно, что ее волновало: как выдержать эту ночь. Всю ее снедало желание как можно скорее добраться до воровского логова, до Антонио с Эцио и поведать узнанное. Она уже представляла, как те удивятся, как исказятся их лица от гнева, как они вновь пустят вход свои клинки, как вновь прольется кровь… Кровь… Как бы ей хотелось, чтобы все кончилось миром. Чтобы слова оказались сильнее мечей, а разум победил ярость.       Меж тем, пустив чтицу вперед, дож проковылял до своего пьедестала. Рядом на не менее пышном кресле шурша юбками уместился кардинал. Пьетро же подобно юнцу уселся у ног кардинала на небольшой ступеньке. Точно верная шавка! Ее едкий, но редкий взор уперся на двух римлян. Даже больше на самого Родриго, нежели горе-ухажера.       Кто-то что-то воскликнул — похоже это был сам мессер Дарио, что немного странно, если не любовно, то зачарованно поглядывал на нее. Беатриче только и смогла что разобрать «Прочтите нам!»       В секунду ее как будто окатили ушат водой. Разум, только что погруженный в тревожные размышления, вскипел, забурлил. Нежное личико обернулось к страждущей публике. Она прекрасно знала, чего ждут от неё патриции: всё тех же сладкозвучных строф Лоренцо, что так веселили их на прошлых пирах. Но сейчас в её руках не было вожделенного сборника (ради ее чести, следует признать, что Беатриче едва не на память помнила красочные строки), да и желания развлекать этих лицемеров не возникало. Но читать надо было. Сквозь злость и страх.       Да только что, вновь возник насущный вопрос. Статная фигура мессера Дандоло лишь напоминала, кто ожидал Беатриче в соседнем зале и от кого зависит ее репутация. Лишнего ей нельзя было сказать. И в который раз брови сошлись на переносице. Но толпа все больше ревела, как разъяренный улей, и требовала своего. Пальцы судорожно листали писание. Негоже стоять истуканом и тянуть час!       Ободренные скорым концом скуки, мужчины примолкли. Впрочем, молодчики, раскрасневшиеся от вина и азарта, едва не рвали связки в своём гомоне. Некоторые, не стесняясь, подходили вплотную, усаживаясь прямо на краях толпы, их горящие глаза жадно ловили каждое движение флорентийки. Старики причмокивая хмурили брови и кривились. Они постукивали костяшками пальцев по ручкам кресел, выбивая раздражённую дробь — не столько от желания услышать чтение, сколько чтобы поскорее покончить с этим неприличным зрелищем. Кто-то уже совсем сетовал на немочь гостьи.       А кардинал… Кардинал лишь лукаво улыбнулся, от чего пробивал мороз по коже и приковывало к месту. Его прищуренные глаза, будто две узкие щели в маске, продолжали изучать флорентийку. Он не шевелился, не присоединялся к общему гулу, но его молчаливое присутствие угнетало сильнее.       Беатриче кратко смерила взглядом и едва не вскипела от воспоминаний услышанного. Да каков мерзавец! А дож-лицедей, что поклялся быть другом и союзником! Неслыханные правители своих паств!       И когда уже мессер Дарио горько покачал головой, когда Агостино едва не икнул в ответ на шепоток Родриго, когда уставшая в ожидании толпа готова была гнать молчаливицу, Беатриче оживилась. Открыв единственную при ней книжицу и прочистив горло, она с высоко поднятой головой все-таки обратилась к возбужденной публике:       — Почтенные мессеры, в сей торжественный и сакральный день мы чествуем трех королей, что принесли дары Спасителю нашему. И насколько бы сонеты моего опекуна и государя Флоренции не были бы интересны, веселы и смелы, однако кощунственно портить ими честный дух торжества, — пальцы сами нашли закладку. — А зная, что нас почтил гость из самого Рима, то не следует нам в его присутствии предаваться потехе. Дабы почтить Его Преосвященство, я прочту вам одно из посланий Писаний.       По залу прокатился недовольный рокот. Молодые патриции переглядывались с явным разочарованием, тогда как старшие члены собрания одобрительно кивали, довольные таким проявлением благочестия. Один из седовласых сенаторов даже снисходительно махнул рукой:       — Читай, деточка!       Беатриче поклонилась.       — «Propter quod inexcusabilis es, o homo omnis qui judicas. In quo enim judicas alterum, teipsum condemnas: eadem enim agis quæ judicas».       Юноши и мужчины постарше, разочарованные отсутствием любимых фривольных стихов, горестно вздыхали, перекатываясь на креслах, как капризные дети, дули губы и закатывали глаза, точно пред ними читали не Священное Писание, а доклад о городских налогах. Старики же, напротив, качали седыми головами в такт чтению. Их сухие лица выражали строгое одобрение, почти мутные глаза жутко поблескивали смесью удовольствия и благочестия.       Несомненно, синьору Филато больше никуда не позовут читать, но ныне ей это уже не несло особой важности. То была малая цена за больший дар.       Кардинал же явно прожигал в Беатриче дыру. Его взгляд чувствовался по всему телу, подобно тому, как кто-то проводил по коже острием кинжала. Время от времени его пухлые губы чуть дрожали, будто он шептал про себя что-то, какие-то заклинания или проклятия. Но синьорина продолжала читать ровным, почти бесстрастным тоном, лишь крепче сжимая книгу, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Но вопреки всему, чем сильнее ощущался его тяжелый, почти испепеляющий взор, тем тверже и ровнее становился ее голос.       Впервые острая нужда осторожности в сочетании с непозволительным и причем преступным желанием уязвить обрюзглых ханжей придавала ей сил. Казалось, для синьорины не осталось никого: только она и кардинал. О с каким бы наслаждением Беатриче обличила его, сразу выдала все планы и сговор с дожем, а лучше без объяснений на него набросилась, вырвала его и так жиденькие волосья. О, а может это он тогда заявлялся в обители Теодоры? Хотя это уже не имело особого значения. В любом случае свиному рылу добром не галеро, а скальп носить. Но ведая о неутешительных последствиях, желания существовали только в воображении.       Да простит Господь за непозволительные мысли во время чтения Писания!       — «И как, по данной нам благодати, имеем различные дарования, то, имеешь ли пророчество — пророчествуй по мере веры; имеешь ли служение — пребывай в служении; учитель ли — в учении; увещатель ли — увещевай; раздаватель ли — раздавай в простоте; начальник ли — начальствуй с усердием; благотворитель ли — благотвори с радушием».       — Satis est! — прервал Родриго.       Беатриче прикрыла книгу, но голову не подняла, даже не взглянула, боясь выдать скрытое торжество. То как нервно он воззвал, едва не спотыкаясь на одном слове, скрывало много. Писание возымело эффект, но какой?       — Милая синьора сегодня прочла нам довольно поучительный текст. Вы напомнили нам сегодня мудрые слова апостола, которые должны стать зеркалом для каждого здесь присутствующего, — кардинал обвел зал тяжелым взглядом, останавливаясь на каждом из патрициев. — И вот сегодня, взирая на это благородное собрание, я вижу, как многие из нас, упоенные мирскими удовольствиями, забывают, что истинное служение требует не пышных речей, но ежечасного труда души; не праздных развлечений, но строгого следования заповедям; не показного благочестия, но искреннего смирения — ибо «любовь да будет непритворна», как учит нас тот же апостол, «отвращайтесь зла, прилепляйтесь к добру», и пусть никто из вас не думает, что высокое положение или богатство избавляет от необходимости быть примером для паствы, ибо «все мы дадим отчет перед судилищем Христовым», и горе тем, кто, подобно лицемерным фарисеям, чиста лишь внешность чаши, тогда как внутри она полна хищения и неправды! Но уповаю, что венецианские патриции, чья мудрость столь восхваляема, не впали ещё в мерзость запустения нравов и помнят, что милость превозносится над судом. Но думаю, коль сегодня вы решили почтить меня столь приятным слуху чтением, то пусть благословен будет весь этот вечер.       По залу разнеслись аплодисменты. В этот час каждый несмышлёный наперебой стремился хоть словом, хоть делом услужить Родриго — кто громче, кто витиеватее, как если бы соревновались в низкопоклонстве, — ведь слово кардинала значило многое для союза с Ватиканом. Зал только распалялся в восхвалениях, не забывая упомянуть милость Асканио и жалкую роль флорентийской гостьи.       Особенно рьяно старался Агостино менявшийся в цвете лица. Его тучная фигура судорожно извивалась в подобострастных поклонах, щедро целуя и пожимая руки, широко улыбаясь, протирая лощеное вспотевшее лицо и поглаживая бороду, будто не дож перед кардиналом, а шут — перед королём. Верно, своими сладкими речами и поддакиванием, как когда-то с Беатриче, он хотел затуманить разум Родриго и оттянуть союз с Римом. Но его овечьи глаза беспокойно поглядывали на синьорину. Он-то точно все понял!       От злости Беатриче готова была сжевать собственный чепец. Каков хитрец! Извернулся и даже глазом не моргнул! Теперь она понимала какого была наивна надежда, что праведные слова укорят толстокожего кардинала, как слова старика — даму в Декамероне. Впрочем, этого ей и стоило ожидать от прогнившей до основания души. Ее глаз зацепился за сардонический оскал синьора Колонны. Почему-то это напомнило ей Никколо. Тот тоже бы рассмеялся в лицо и ее глупости, и раболепию толпы.       Ох, как бы сейчас не помешал его совет! Кроме того, что сообщить Эцио, что ей самой делать, как поступить? Беатриче, как вчера, помнила его совет: «Не философствуй, не высовывайся, поднимись в этом обществе!» Вот только, зная об угрозе, нельзя сидеть сложа руки и вышивать золотом. Как можно было не высовываться, зная, что завтра, быть может, мечи тамплиеров уже обагрятся флорентийской кровью? Ей хотелось как-то помочь не только ассасину, но своему опекуну, оправдать возложенную надежду.       В голове складывался план, опасный и дерзкий в том числе для маленькой синьорины. Нужно было найти способ предупредить Лоренцо, не раскрывая источник. Может, через купцов; может, через тех же воров… Но сначала — к Антонио с Эцио. Они всегда знали, как обойти запреты.       А пока… пока придется продолжать играть свою роль. Улыбаться этим звериным мордам, склонять голову перед хряком в сутане, делать недалекий вид. Но за этой маской послушной девицы отныне скрывалось нечто иное — решимость крохотного бойца, готовящегося к схватке.       Меж тем лобызания продолжались, однако о чем говорили для Беатриче не имело значения. Вместе с ними вернулись разговоры о картеле для специй, который усел выкупить самые первые места в расписании отплытий на весну.       Решив, что хватит даме быть на виду, довольный синьор Стораро поднялся с насиженного места и повел Беатриче к выходу. Но прежде чем оба переступили порог пред ними с изящным поклоном вскочил извечно благодушный и, несмотря на свой почтенный возраст, веселый мессер Джованни Дарио. Его тонкие, чуть ироничные губы растянулись в обворожительной улыбке и все лицо украсилось элегантными изгибами морщин. Мессер Дарио принадлежал к типу мужчин, кого старость исключительно красила в лице.       — Ah, Signor Storaro! — он возвел руки, точно обнимая весь свет. — Ты так спешишь увести свою прелестную спутницу, будто боишься, что мы её съедим! Хотя, признаюсь, некоторые из наших молодых львов, кажется, уже точили зубы…       Беатриче тут же зарделась, а синьор Стораро вперил взглядом на группу патрициев, смущенно заерзавших.       — Но я не для того вас остановил! — его длинные пальцы зашевелились в воздухе, подчеркивая каждое слово. — Как же я мог позволить вам удалиться, не сообщив радостную весть! Я только что беседовал с нашим уважаемым дожем, что наша скромная Венеция просто задыхается без вашего блистательного присутствия.       Внезапно честолюбивый Асканио дернул бровью. Теперь настала его очередь проглотить собственный язык от лести.       — О, не смотри на меня так строго, старый друг! — тот сделал шаг вперёд, ловко перехватывая инициативу, и фамильярно положил руку на плечо Асканио, хотя их знакомство едва ли насчитывало пару лет.       Растерявшийся флорентийский посол молча, но вежливо похлопал того по ладони и как-то пугливо зыркнул на дожа. Тем не менее улыбка и радость так и не сходила с его лица.       — В середине весны, как зазеленеют луга и пройдет пост, я устраиваю праздничную охоту в честь завершения строительства моего нового каса! Помнится, на последнем банкете вы рассказывали, как в юности обгоняли флорентийских лучников, мчась на взмыленном коне? Признаюсь, я тогда усомнился… но нынче у вас есть шанс доказать.       Затем старый дипломат повернулся к Беатриче и мелодично зашептал:       — А вас, синьора Беатриче, я просто не смею отпускать без обещания приехать! — его глаза — все такие же пронзительные и насмешливые, как в молодости — сверкнули хитринкой. — Ваше присутствие украсит наше общество куда больше, чем любая добыча. Но не переживайте. Сокол, лук и стрелы найдутся для каждой дамы, как и подходящая для них компания.       Рука мессера Дарио описала широкий жест, будто подчеркивая щедрость будущего празднества.       — Ну что, старый друг? — заключил он, слегка подмигнув. — Неужели откажешься от такого предложения? Ведь даже самый занятой дипломат должен иногда позволять себе… просто радоваться жизни. Мои леса кишат дичью, а псарня полна гончих, чей нрав не уступает их хозяевам в горячности. Но главный трофей — честь. Ведь если синьор Стораро окажется столь же искусен в седле, как и в дипломатии…       Ох, венецианцы знали толк в искусных речах, чтобы заставить сделать им угодное! Последнюю фразу он произнёс с нарочитой невинностью, зная, что такой намёк заденет и Асканио, и Беатриче — и заставит их принять вызов. И не прогадал, лис!       Амбиции всегда текли в крови флорентийцев и вновь взыграли в Асканио. Тот согласился. Тем не менее флорентийский посол сам резко начал собираться, льстя и расточая скорбные прощания с хозяевами приема, хотя еще пару минут назад казалось, что он будет сидеть до последнего. Причем больше всего это расстроило саму Беатриче: ее планы придется отложить.       Вот только в гондолу Асканио сел совершенно неузнаваемым. Азарт и слащавая улыбочка сошли на нет. Его пальцы нервно барабанили по борту, а взгляд, острый и недовольный, впивался в удаляющиеся огни Ка’Контарини. Он жевал губы.       — Старый черт Дарио! — на тосканском сплюнул и перекривил голос, передразнивая сладкоголосые интонации венецианца. — Лишь дурак в Венеции скажет такое иностранному послу! И такой дурак уже на следующий день ютился бы в темницах палаццо. Все об этом знают, но, видно, мессеру Дарио позволено многое. Каков же этот человек? Но еще и дож…       Асканио смолк и больше не проронил ни слова.       А Беатриче тоскливо поглядывала на каса, пока сама в мыслях уже была в Сета. Ее мучало одно: успеет ли она рассказать все Антонио? Если Агостино такой же как Марко, то для синьорины началась гонка за время. Дож явно отыщет случай, чтобы уйти пораньше. Единственно, что призрачно обнадеживало — свита, без которой ему вовсе запрещено выходить.       Как только за ними захлопнулись двери дома, посол на счет раз взобрался на верх и поднял тревогу всей делегационной группе. Синьорина всего-то успела уговорить гондольера подождать часок другой. Не прошло и пяти минут, как секретари и помощники сонные, наскоро набросив поверх ночных рубах что попало, переминались с ноги на ногу, поправляя съехавшие набок колпаки, в кабинете Асканио.       — Quei veneziani hanno ragione! — вне себя шипел оскорбленный посол. — Я не шавка, чтобы мне надзор приставлять! Если они думают, что флорентийцы позволят держать себя на поводке… Пускать морскую пену в глаза… О, они ещё пожалеют о своих замыслах! Они уже закрыли филиал банка Медичи, хотя — Господь мне судья! — Лоренцо сам в этом банкротстве виноват, — он примолк, огляделся, затем проверил все ставни с прилегающими улицами и дверь на не в меру любопытных слуг, да на некоторых еще прикрикнул. Лишь когда, как ему показалось, лишних глаз, ушей и пьяниц с улиц не осталось, он вернулся на место. — Похоже, Синьория решила вступить в какую-то игру против Флоренции. Любой, кто входит и выходит должен проверять ближайшие улицы. Не болтать лишнего. Это касается тебя, Соранцо, в первую очередь. Ты чешешь языком направо и налево. Одно неосторожное слово — и твоё следующее назначение будет в свинарнике на окраине Прато!       Секретарь побледнел от такой непритязательной судьбинушки.       Никто и никогда раньше не видел синьора Стораро в столь иступленном припадке: брови сползли на глазницы, ноздри по-бычьи вздулись, а зубы оскалились.       — За нами и раньше следили, уж такова природа венецианцев, однако сейчас много лишнего сброда может появиться. Дома не сметь и слова на венецианском сказать. Всю корреспонденцию прятать. Я не доверяю здешним слугам. Уж больно они языкастые. Донна Беатриче, — (синьорина встала по струнке) — я не знаю, что вам повелел Его Великолепие, но отныне ваше место — строго в дамском кругу. Не смейте, вы слышите, не смейте отходить от этих жеманниц! Что у мужей в голове, то у жен на языке.       В сию минуту перед синьориной раскрылось, почему Лоренцо отправил этого тщедушного посла, готового за пару слащавых слов расплыться в комплиментах и расцеловать. Проныру и волка пиров под шкурой осла еще надо было поискать! Простой дворянин, не говоря уже о ней самой, не догадался бы, что скрывалось за добродушием мессера Дарио.       — Cosa è successo realmente? — второй по старшинству помощник потянулся.       Фыркнув на незадачливого помощника, Асканио все же пояснил.       О, Беатриче явно могла бы поведать им всем, что и как задумали венецианцы, однако тогда синьор Стораро всю душу из нее вытрясет, а, значит, и все ее ухищрения и встречи с ассасинами. О, страшно было думать, что для нее последует! В меньшей мере Беатриче ждало затворничество. Тотчас пред ней предстали картинки унылого будущего без прогулок, до одури важных новостей из внешнего мира и, скорее всего, под пятой постылого мужа, что особенно ее пугало.       Раздав инструкции, посол всех отпустил.       Однако Беатриче не собиралась готовиться ко сну. Какие бы опасности не несла с собой ночная и более того одиночная дамская прогулка, ей кровь из носу необходимо было явиться к Антонио раньше дожа. Под мнимые приготовления ко сну, она на скорую руку чиркала краткие письма Никколо и Лоренцо, пока прислужница у двери прислушивалась к эху мраморных полов и к храпу с соседних покоев. Впрочем, второе письмо для друга не успело покрыться сургучом.       Как не кстати преданная до гроба Мария дала знак, что все уснули, и синьорина, придерживая подол платья, проскользнула в коридор. Где-то в глубине дома кашлянул проснувшийся слуга. Беатриче замерла, вжимаясь в стену. Тишина.       — Никто не проснется, госпожа, — Мария махала идти дальше. — После сегодняшнего переполоха все спят как убитые.       Беатриче кивнула. Но сердце её бешено колотилось — не от страха, а от предвкушения разоблачения. Она засеменила к главной двери и, оставив там на страже прислужницу, уселась в гондолу.       Гондольер ждал у причала, завернувшись в потертый плащ. Синьорина спешила. За особую плату он начал шустро грести к Ка’Сета, как если бы дьявол гнался за ним на хвосте.       А в дьяволе пряталась доля правды. Находясь в неком трансе, Беатриче обдумывала возможные действия Агостино; ее мысли метались быстрее силуэтов домов. Не пустил ли дож шпиона вдогонку? Она молила Господа, чтобы тот позволил опередить дожа, чтобы беда миновала Флоренцию и чтобы кара пала на всех нечестивцев.       Но ночная тишь только обостряла другие звуки; грохот сердца ощущался бычьим табуном, как и прочий шорох с улиц: где-то в переулке звякнуло разбитое стекло, с ближайшего балкона сорвался сдавленный смех, а из-под моста донёсся всплеск — то ли рыба, то ли чья-то неосторожная ступня, то ли чужая — вражеская? — гондола.       Беатриче поежилась, вглядываясь в темноту:       — Кто-то есть…       Гондольер, не замедляя хода, лишь мрачно буркнул:       — Крысы, синьорина. У каналов их тьма.       Но она чувствовала — что-то не так.       У порта каса Беатриче вытянула голову и огляделась. Вода лениво лизала сваи, но ни единой чужой гондолы не было видно. Слишком пусто. Слишком тихо. В саду тоже царила тишь, лишь воры костями позвякивали да щелбаны раздавали.       На секунду синьорина замялась. Прежде ей не приходилось навещать воровское логово одной. От новичков можно ожидать что угодно в отношении дамы, а припоминая, как они поглядывали, а еще она сама устроила представление с обнаженными икрами… Да милует ее Господь! Но та доля решимости, которая в ней горела с вечера, не позволила отступить.       Смачно выругавшись про себя, как делал то отец, синьорина шагнула внутрь и припустила ко входу в кортилью.       У входа её, конечно же, преградил путь рослый детина с лицом, изрытым оспинами. Но когда жёлтый свет фонаря выхватил из темноты знакомые черты — круглый подбородок, гордый изгиб бровей, тот самый вызывающий, суровый взор, коим награждали нерадивых слуг, он присвистнул:       — Антонио в кабинете, принцесска.       Беатриче не заставила себя ждать. Она рванула вперёд, её ноги несли её по лестнице с лёгкостью дикой кошки, взбирающейся на дерево. Пять стремительных шагов — и вот она уже перед дверью кабинета, где обычно заседал глава воровской гильдии.       Тут-то её ноги вросли в пол. По обе стороны от двери стояли двое истуканов — личная свита дожа. Не веря, Беатриче несколько раз протерла глаза, прочла про себя молитву и покрутилась на месте, однако ничего не изменилось.       Она опоздала. Дьявол опередил.       Однако и отступать было поздно. Бой еще не проигран.       Беатриче приблизилась к двери и прислушалась.       — Agostino, no gavemo dubio de la to fedeltà e del tuo aiuto, — с горечью говорил Антонио, — по прошу, поясните, почему в Арсенале столько наемников?       — Сигизмунд угрожает нам войной, — смело затараторил дож, — поэтому мы должны быть наготове.       И не соврал ведь, гадюка подколодная, думала Беатриче. Еще перед праздниками поговаривали про амбиции автрийского герцога.       — Я недавно лично проводил осмотр складов в Арсенале, в том числе запасов оружия, и ничего лишнего не обнаружил. Все верно записям инвентарной книги. Сильвио еще тот кусок дерьма, однако в наемниках он неплохо разбирается. Синьория решила не мешать ему, хотя я был против.       — И она зря так поступила. Сильвио просто так время не теряет… — присоединился Эцио. — Возможно, они хотят поднять вооруженный бунт внутри Арсенала и перекинуть его на весь город. А оружие прячут. Пока заговорщики притихли, однако еще пару месяцев я слышал и видел, как тамплиеры делили корабли и оружие.       — Я предполагал, что они все просто так не оставят, но не думал, что решат пойти с оружием. Боже, собственный кузен плетет против меня заговор, но даже возьми я его под стражу будет скандал! Как я докажу его виновность? Брат пойдет на брата — ужас! — не унимался дож. — Мы будем за этим следить. Благодарю, синьор Аудиторе. Но откуда вы все это узнали?       — У нас есть свои источники.       О, несомненно, Агостино гаденько ухмыльнулся.       В кабинете воцарилась тишина. Еще мгновение — раздалось стучание. Двери приоткрылись. Пред Беатриче стоял Эцио.       — Prego.       У синьорины возникло стойкое ощущение дежавю. Второй раз за эту ночь.       Не спуская глаз с дожа и уже откровенно чихая на все приличия, она ровно проплыла на предложенное кресло. А у того ни один мускул не дрогнул, не сменилась поза, будто бы он ждал ее появления.       Вдруг Агостино расплылся в удивлении нечаянной встречи и начал сыпать комплиментах сегодняшнему вечеру в Ка’Контарини, не забывая упомянуть любую деталь чтения. Как он артистично крутился, гримасничал и приговаривал — ему самое место на сцене с фиглярами! Точно так же он недавно распалялся перед самим кардиналом.       Беатриче едва слышала этот сладкий треп. Ее внимание было приковано к Антонио, скучающе крутившего ус, и к Эцио, чья угрюмая тень легла у выхода.       — Синьора Филато, — прервал весь фарс теряющий терпение ассасин, — что-то случилось, раз в такую глушь вы решили навестить нас?       Страх резко накрыл. Говорить или молчать? Обличать государя, даже при столь малых свидетелях — всё равно что подписать себе смертный приговор. Пред ней в золоте и горностае возвышалась сама власть, которой ничего не стоило переломить хребет какой-то флорентийке. Но не сказать, значит позволить погибнуть Флоренции. К тому же, рядом ассасины, в округе преданные Антонио воры, ее опекун — государь Флоренции. Защита будет обеспечена. Все или ничего!       — Да, — вздернула нос она и как на духу выпалила: — Магистр Тамплиеров сегодня посетил празднество в Ка’Контарини, и дож лично его чествовал.       — Родриго! — взорвался Эцио, как порох, и обошел вокруг кресел. От злости его глаза почернели. — Неужели этот змеиный ублюдок вновь осмелился показаться в Венеции? Где он сейчас? Говори!       — Вы это о ком? Неужто о Его Преосвященстве Борджиа? — состроил дурака дож. А Эцио все ходил кругом и поглядывая то на одного, то на другого гостя, оценивая и проверяя на ложь. — Да, как дож я обязан его приветствовать и сопровождать. К тому же это великая честь для Венеции!       — Испанец всегда неспроста наведывается. Он что-то хочет. Опять…       — Так что же вас, синьора, так взбудоражило в нем? Вы ведь и правда пошли на риск, явились в ночь, видимо тайно…       Все обернулись в ее сторону.       Синьорина сглотнула. Почва уходила из-под ног. Пальцы впились в подлокотники кресла. Победа ускользала из ее рук, но гнуть свое надлежало до последнего. Единственно, что ей следовало опасаться — горланистой многословности Агостино. Еще были свежи воспоминания его оправданий перед Магистром и то как он пару минут тому сыпал радушием. Ежели ему дать волю, то все потеряно. Может, если она попытается также нарочито жалобно поведать, то ассасины склонятся в ее сторону?       — О, святые небеса! Из-за провала с кораблями Гримани тамплиеры плетут новый заговор, — воскликнула она и всплеснула руками. Голос звенел подобно колоколу Кампанилы, а воздух жег легкие и горло. Что ж… Кто кого переиграет? — Да против кого? Против Флоренции! Тамплиеры не успокоились. Они злы! Они хотят свергнуть Медичи! Не только Рим, но и Венеция в этом замешаны! Тот, кто должен был защищать Венецию, кто поклялся быть нашим верным союзником, оказался предателем! — пауза. Мужчины замерли и в нетерпении выпучили очи на нее. — Агостино, я действительно видела вас сегодня с Родриго Борджиа. Видела, как он шептал вам на ухо, а вы кивали, как послушный щенок! И не только это! Да простят меня все святые, но, клянусь, я слышала, как Родриго предлагал вам, Агостино, военную поддержку Рима, если Венеция разорвет союз с Флоренцией!       В кабинете повис гнетущий дух, аж дышать тяжко становилось. У окна простаивала высеченная из мрамора статуя Эцио с каменным ликом мрачнее тучи, где подрагивала одна жилка у виска; Антонио медленно поглаживал бритый подбородок, вертя головой из стороны в сторону и переваривая услышанное. Не иначе как его суть боролась между разумом, не прекращающим сомневаться в честности дворян, и сердцем, всецело доверяющего высокопоставленному союзнику. И последнее просто отказывалось верить, старалось отыскать хоть одну ложную ноту в чужих словах.       Тем часом синьорина и Агостино сверлили друг друга взглядами: она — собранным и уверенным, он — неприкаянного удивления и надругательства. Последний крепко стиснул в руках перчатки. Однако на этот раз его выдержка была сильнее чем при Родриго, и он проигрывать не собирался.       — Ах, корабли Гримани! — спокойно парировал дож и, опершись о колени, зыркнул на Антонио. — Я слышал, что его арестовали. Но, помнится, там было что-то про контрабанду.       — Это вымысел синьоры, — язвительно с нескрываемой обидой на подлый прием перекривился тот, — ее идея донести.       Беатриче мысленно цокнула на главу гильдии, потом резко воззрилась на Агостино: его глаза недобро сверкнули. Кровь застыла в жилах — это явно пройдет ей боком, но сделанного не воротишь. Господи, дай сил!       — А что с союзом? — очнулся ассасин.       — Ох, милые дамы склонны все преувеличивать и нагонять ужас, не правда ли, синьоры! Но не скрою, — Агостино вдруг расцвел улыбкой, извиняюще закивал и распахнул руки в жесте полным открытости, — Его Преосвященство предлагал мне расторгнуть союз с Флоренцией… Я сказал ему: «Ваше Преосвященство, Венеция — не продажная девка, чтобы переходить из рук в руки!»       Не успела синьорина отрыть рот и опротестовать, как дож сам впал в горячку и напал на тамплиеров. Всем известно, что лучшая защита — нападение. Беатриче едва не взвыла от отчаяния, рвя свои волосы. В который раз за этот вечер ее постигла оплошность. Насколько же она не дальновидная?       Щеки Агостино покрылись рябью от праведного негодования, глаза загорелись священным огнем обличителя. Ох, как вновь он крутился! Его речь не смолкала, а сам не давал перебить себя. Дож говорил так, словно каждое слово вырывалось из самой глубины его оскорбленной души, клялся именем Святого Марка, целовал распятие на своей золотой цепи, ударял себя в грудь — и с каждым жестом его уверенность росла, как прилив в лагуне. Даже к единому слову придраться не представлялось возможным. Все правда! Все сам выдал от первого до последнего предложения, брошенного в том треклятом каса пару часов тому. Любой дурак поверил бы, что перед ним — благородный защитник, отвергнувший предательство!       Вот только Беатриче слышала, как он жалко вякал при Родриго. Но как он мастерски все перевернул с ног на голову! Самые удивительные метаморфозы происходили с его памятью. То, что минуту назад он называл «великой честью», превратилось в «тяжким испытанием». Предложения, которые он якобы «отверг с негодованием», обретали в его устах чудовищные подробности, о которых Беатриче и не слышала.       И самое страшное — это работало. Это был весь вертлявый, проворный, как лисица, неутомимый и вечно сухой Агостино Барбариго! Черт бы побрал его жирную задницу! То, с каким жаром, небывалой миссионерской искренностью, внутренней силой и верой в собственные слова он извечно обращался к Сенату и в сию минуту! Скажи ему одно слово — он тебе двести с живописными аргументами и клятвами. А публика завороженная заглатывала слова и в экстазе взывала к нему, к дожу.       Беатриче чувствовала как ей словесно поставили мат. Она не могла и вякнуть, что Агостино действительно предатель. Ей просто не поверят. А если и усомнятся, то Агостино развеет на счет раз-два. Не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы заметить изменения в мимике ассасинов. Вот скептически настроенный Эцио невольно кивал в такт его речам, а Антонио забыл про свою обиду и внимал, раскрыв рот. Он будто вновь наполнялся надеждой в союзника.       Кончив свою нелегкую речь, дож покорно опустил голову и сложил руки на животе.       — Раз испанец тут, то, Агостино, помогите мне с ним встретится, — с металлом в голосе заявил Эцио.       — Побойтесь Бога, мальчик мой! — впервые за весь разговор покрылся бледнотой дож. — Кардинал — гость нашей республики, мы отвечаем за его безопасность. Если вы его убьёте, то Совет Десяти на вас спустит всех собак. Я не смогу вас защитить.       — Chi osa, vince!       — Одной смелостью жив не будешь, — вступился глава гильдии. — Побереги себя, друг. Мы что-то придумаем.       В словах союзников был резон. Эцио подошел к окну, глядя на спящий город. Где-то там, среди этих темных каналов и переулков, возможно, скрывался Родриго. Так близко… и так недостижимо. Годы во Флоренции и Венеции — а возмездие всё так же далеко, как и в ту ночь, когда он смотрел на повешенных отца и братьев. Иногда казалось, что весь мир сговорился защищать Борджиа. Но и вновь скрываться в бездействии не хотелось.       — Зачем? За что они хотят стольких смертей? — горько вздохнул он.       Только можно было догадываться, как изменился его лик. Синьорине стало жалко натерпевшегося ассасина. Демоны мести не отпускали его и взрывали и так кровоточащие раны.       — Ах, Эцио, мой друг, — вздохнул тот, — тамплиеры нередко скрывают свои истинные мотивы. Видишь ли, они мыслят категориями вечности. Для них это не смерти — это… садовничество. Они видят себя Божьими жнецами, призванными очистить ниву Господню от плевел и создать собственный идеальный сад.       — Идеальный сад? — хрипло рассмеялся Антонио. — Скорее выжженная пустыня, где не останется ничего, кроме их догм. Все останется прежним: толстосумы — богаче, — нищие — беднее.       — Не раз я слышал это от братьев…       — Мне не важно какова их цель: мировое господство или Эдемский сад. Враг есть враг, — ассасин наконец обернулся с непередаваемой болью во взоре.— Но все еще не понимаю. Почему Медичи? Почему они хотят уничтожить Лоренцо?       — Лоренцо — кость поперек горла тамплиеров с его искусствами и меценатством. Он держит равновесие Италии, весь этот прежний строй. Даже боюсь представить, что наступит с его смертью!       Ассасины молчали и не поднимали голов. Беатриче хмурилась.       — Я еду во Флоренцию! — встрепенулся ассасин.       — И что ты скажешь Лоренцо? — преградил путь Антонио.       — Что его предадут. Как предали моего отца, — прорычал Эцио, отстраняя того плечом. Его пальцы непроизвольно поправили плащ — привычный жест, когда мысли бежали впереди слов.       Однако глава гильдии схватил его за запястье, но не с силой — скорее, как брат, останавливающий брата на краю пропасти:       — Он заслужил больше, чем твой слепой гнев. Ты придешь к нему с чем? С подозрениями? Слухами? Без доказательств ты лишь посеешь панику — ровно то, чего хотят тамплиеры.       — Тогда я добуду эти доказательства!       Ассасины посмотрели друг другу в глаза и один другому ухмыльнулись.       — Господа, прошу извинить, но мне пора уходить, — довольный исходом, как кот, поднялся Агостино. — Слишком долго я у вас пробыл. Не только синьора Филато, но и я пошел на риск, отвернувшись от своего пути в палаццо. Но мне дороги мои союзники! К несчастью, я не смогу больше устроить внезапные встречи. Я высшее государственное лицо и почти каждый пой шаг под надзором. Благо, хоть в постель не глядят!       — Тогда как нам с вами связаться? — Антонио собрался проводить гостя.       Дож сделал паузу, будто обдумывая ответ, затем кивнул сам себе:       — Есть один преданный мне человек. Мессер Констанцо Фальеро. Вы можете к нему обращаться, а он мне все передаст.       Синьорина тут же встрепенулась. Как, отец ее подруги Патриции? Глава гильдии же скривил рот, как если бы откусил лимон. Неудивительно, опять в союзниках патриций!       — Синьора Филато, не сочтите за грубость, вам тоже пора уходить. Домашние могут спохватиться вас. Доставьте мне удовольствие и сопроводите меня до гондолы.       Даже так дож был прав. Нечего ей тут сидеть. Все сыграно и обыграно. Беатриче, сглотнув, поднялась и подхватила того под локоть, в то время как Антонио сунул ей в руки сложенный лист пергамента — письмо из Флоренции. Как ясный день было понятно, что оно от брата Джованни и что он опять спрашивает, куда сестра тратит деньги.       Стоило им выйти в кортилью, как желчь подступила к горлу Беатриче. Она терпела как могла.       — Ах, синьора Филато, — завел свою тарантеллу дож, — вы уже больше года живете у нас. Как вам наша республика?       — Венеция прекрасна! В ней кипит жизнь, — выдавила Беатриче.       — Несомненно, синьора Филато, ведь сам Святой Марк, чьи мощи мы истово храним, покровительствует ей. Венеция же стала Ему подобно второму родительскому дому.       — К сожалению, как и в доме Марка, Пасху праздновали не только верные ученики, — все же желчь вылилась, — но и посмевшие поднять на Него пяту свою.       — Но и вы не побрезговали занять его место и принять хлеб, — заметил Агостино, вздернул поросший подбородок и крепче ухватил ее локоть.       Синьорина остолбенела и смертельно побледнела. Этот подлец все знал, все! Может, ему рассказал братец Марко, на которого Агостино сейчас так походил и статью, и голосом? Да какое это имело значение!       — Вы можете рассказать об услышанном, но тогда и я не стану молчать. Лучше сойдите с кривого пути, милочка, оно вам ни к чему. У вас все ещё в будущем. Я не желаю натравливать на вас всех собак и ссорится с Медичи, пока… Ваша безопасность зависит теперь от меня и моего молчания. Одно действие, синьора, — одно предупреждение. Второе действие — пеняйте на себя. Я не смолчу. О ваших темных делишках узнают и враги, и союзники. Тогда не будет победителей, одни проигравшие.       Беатриче отпрянула, вырвав локоть из хватки. Изнутри всю душу трясло, что та чуть не ушла в пятки или вовсе покинуло тело, оставив хозяйку без сознания. Она вздернула нос. Агостино взирал на нее сверху вниз и чему-то ухмыльнулся. У него явно что-то в голове созрело. О, синьорина что угодно отдала бы, чтобы влезть ему в мысли.       — Хватит ли вам средств?       — Достаточно, — Агостино ждал этого вопроса. Сейчас пред ним замерла не гордая синьора, а маленькая насупившаяся девчонка, возомнившая неведомо что. Он знал, как с такими расправляться. — Я не Марино Фальеро. Он слишком торопился. А я… я предпочитаю, когда мятеж созревает, как персик на солнце. Под моим началом Совет Десяти. Мое слово держит их от ассасинов, как и от вас. Но давайте забудем сегодняшнее происшествие. Я не терплю крови. Я приверженец мирных решений. Все же это слишком жестоко пускать вас на растерзание Родриго. Пока… Мне не нужен хозяин. Сенат, все эти громадные советы… Они нуждаются в обновлении под единым началом. А что может быть лучше страха перед внешним врагом? — его бровь многозначительно, как-то издевательски, поднялась. — Тамплиеры так любезно предоставляют нам этот врага… Хотя все же грядет очередная война…       — Так вот ваш план… — прошептала она. — Сначала дать тамплиерам растерзать Флоренцию… а потом, когда они ослабнут…       — Считайте, как хотите. Пред вами любое оправдание теряет свой смысл.       Когда кортеж гондол скрылся в ночи, Беатриче осознала: перед ней не просто малодушный предатель. Перед ней новый Марино Фальеро. Только куда более умный, куда более опасный… и куда более терпеливый.       Эта битва проиграна. Шах и мат.