Il gambetto (Гамбит)

      С момента того разговора прошел месяц. Все то время дож охотно исполнял свои обязательства союзника и кое-как подсказывал, где искать начало клубка союзников Сильвио. Ассасины с ворами рыскали по прилежащим кварталам и изредка, когда глава гильдии давал добро, заходили в порты Кастелло. Однако Антонио скрипел зубами, глядя как его люди рыскают по всему городу, выуживая лишь обрывки приказов да перепуганных мелких офицеров. Если бы не недавняя удача, то терпение Эцио натянутое, как тетива лука, лопнуло бы и…       Тетива лука жалобно взвизгнула, и стрела Беатриче вонзилась в край мишени, едва не промахнувшись. Беатриче с досадой прикусила губу — уже пятый промах подряд.       — Mejo, ma xe ancora orribile! — прыснула Роза.       Пару дней тому синьорина огорошила Эцио просьбой научиться стрелять из лука. К ее несчастью, он не умел, впрочем, быстро нашел себе замену. От новости, что Роза будет тренировать в стрельбе Беатриче, обе девушки накуксились и заскрежетали зубами, пока опять не скатились к препирательству. Одна другой щедрее поливала ругательствами на собственных наречиях, что вовсе не мешало досужей воровской публике потешиться бабской сваркой.       Как и при первом знакомстве, понадобилось все красноречие Антонио и авторитет Эцио, чтобы образумить строптивиц. Для Беатриче это было вдвойне неприятно, ибо Аудиторе останется не удел ее попыток соблазнения, и только условившись, что тот будет следить за шалопайкой, согласилась. Тренировки все же начались.       Теперь Роза объясняла технику стрельбы, как если бы пред ней топталась деревенская дурочка, Беатриче же отрабатывала движения с преувеличенным усердием, будто доказывая, что не нуждается в поучениях этой рыжей венецианской ехидны. Каждый её промах сопровождался едкими комментариями воровской королевы, каждый удачный выстрел — презрительным фырканьем. Во время прицела, сдавалось, синьорина представляла вместо соломенного круга лицо соперницы.       — Так что ты говорил про этого ублюдка Сильвио? — опомнилась воровка. — Антонио, сукин сын, меня все не пускает дальше Риальто и старого штаба.       — Да, так вот, как передал Агостино, — потянулся, разминая замлевшую спину, Эцио, — один из подчиненных Сильвио жил неподалеку от Арсенала. Мы его там перехватили, взяли горяченького прямо у складов.       — В Кастелло? Неужели Антонио потряс своей немытой задницей и решил поговорить с местным воротилой? Локоть выше! — вдруг рявкнула она, грубо поправляя стойку Беатриче. — И не задерживай дыхание, балда. Ты же не на исповеди в поповской лавочке, в конце концов!       — Без понятия. Мы взяли его, так он как запел лилейным голоском, что он тут только месяц работает и ничего не знает, да все мямлил как заведенный, что его подставили. Ну вскоре он заговорил, как миленький.       Где-то на десятый раз стрела со свистом вонзилась в мишень, но не в яблочко. Роза недовольно скривилась и повернулась к ассасину.       — Что рассказал?       — План бунта, — сплюнул ассасин. — Поздно ночью, когда стража будет отвлечена взрывом на складах, какие-то ворота, наверное, Арсенала откроют изнутри — и наёмники хлынут в город и двинутся к палаццо.       Он перевел взгляд с одной девушки на другую, и шалопайка ревностно за ним проследила.       Беатриче, с неподдельным усилием сжимая лук в уже покрасневших пальцах, выпустила стрелу, которая, описав дугу, вновь вонзилась в самый край мишени.       — Опять мимо! — воровка, склонив голову набок, разглядывала результат с преувеличенным интересом. — Знаешь, бабенка, если бы наши воры так стреляли, мы бы давно все повесились от голода. Или нас повесили бы, — она резко дернула тетиву пустого лука перед самым носом соперницы. — Ты хотя бы понимаешь, почему промахиваешься?       — Может, потому что у меня перед глазами постоянно мелькает чья-то противная рожа?       Та, не выдержав, выхватила лук у Беатриче:       — Anca la vecia cieca de Giudecca la tira meio! Смотри и учись, ваше сиятельство!       Её стрела рассекла воздух и попала точно в яблочко. Синьорина поджала губы, жалостливо зирнула на расставившего по сторонам руки Эцио и отобрала лук. Скорее небо обрушится на землю, чем он приободрит, пока дело не дойдет до драки.       — Смело. Значит, Сильвио решил поиграть в дожа? — воровка сморщила нос и насупилась.       — Если бы, — Эцио похлопал подругу по плечу, чему та несказанно обрадовалась. — Капитан клялся, что никогда не видел Сильвио в лицо, что уж говорить про место его пребывания. Это ходячий призрак в городе.       — А отследить у дворца?       Беатриче, наконец попав в мишень, торжествующе посмотрела на Розу, и добавила:       — Сильвио давно не появляется в Синьории.       Аудиторе мрачно провел рукой по подбородку, ощущая щетину. Месяц погонь за призраками, а воз и ныне там.       — Призрак или нет, а кровь на его руках настоящая. Кровь Мочениго и остальных. Он связан с теми заговорщиками, что мы вычислили осенью: мессеры Тревизано и Контарини.       Роза перестала вертеть стрелу в пальцах.       — Тревизано? Это тот толстый торгаш, что вечно сопит, как тюлень, или еще кто-то? А Контарини… Чёрт, их в городе как собак нерезаных! Который нужен?       — А еще какой-то тосканец по имени Андреа, — пробубнила синьорина, вспоминая разговор тамплиеров.       От этого имени ассасин встрепенулся, навис над ней, требуя объяснений, и та, растерявшись, пробормотала обрывки подслушанного разговора тамплиеров о тосканце, отвечающем за денежные переводы. Этого было достаточно, чтобы в его разуме логика сама собой выстроилась подходящую цепь, даже вздорное мямленье о доже и Сильвио не долетело до уха. Что ж, Агостино на славу постарался, раз и тени сомнения в глазах ассасинов нет.       Но и опускать руки Беатриче не хотела. Коль те не желают ей верить, то она сама попытается разоблачить. Вот только как это провернуть, ей было неведомо — она чувствовала себя сорокой, попавшей в железную клетку заговора, а открыть клетку никак не могла.       На радость флорентийцев письма посла и падчерицы долетели до Лоренцо быстрее ветра. А с приходом февральских заморозков в каса флорентийского посольства то и дело вспыхивали пересуды: Лоренцо Великолепный отдал свою дочь Маддалену за Франческо Чибо, бастарда Папы. В день, когда с вестью из Флоренции явился курьер, Мессер Стораро сжимал письма так, будто хотел выжать из пергамента яд или сжевать в пылу ярости.       Слухи из Флоренции всколыхнули всю Светлейшую. Венецианцы, всегда страстно наблюдавшие за чужими скандалами, теперь не скрывали злорадного любопытства. В своих домах, кампо и коридорах палаццо они тоже не брезговали перемыть косточки Его Великолепию, спевшегося с отребьем.       Жизнь в посольстве ныне напоминала растревоженный улей. Как гордый и достойный сын своей республики мессер Стораро не просто негодовал. Его ярость была сравнима с гневом низвергнутых Юпитером титанов — слепой, всесокрушающей и бесплодной. А помощники с секретарем меж составлением докладов и корреспонденции перебрасывались обрывками ехидных фраз из писем своих родственников. Возмущение кипело. Где это видано, чтобы знатный флорентиец, потомок древних родов, решился вновь связаться с грязной римской кровью! Флоренции хватило того, что жена-дурнушка Его Великолепия — Орсини! Для них это было не браком, а капитуляцией, унизительным слиянием с прогнившим папским двором.       Беатриче же не могла решить, что больше ее ошеломило: решение Лоренцо или наличие бастарда у самого Папы Римского. Для нее мир уже давно перевернулся с ног на голову, а это было лишь еще одним подтверждением его потерянности в хаосе.       А тем временем, в тенистом дворе каса Антонио, ассасины с присущей им политической непредвзятостью встретили эту же новость с тяжёлым, но вздохом облегчения. Для них это значило одно — саботаж тамплиерских замыслов и отсрочка. А, значит, они могли переключиться полностью на Венецию.       «Его Великолепие, как всегда, предпочёл кинжалу — брачный контракт, а осаде — альков. Купил он мир Флоренции ценой одной женщины, — язвил Никколо в своем письме к Беатриче, — и купил дешево, надо признать!»       Хотя он также презирал эту сделку, этот торг. Да, ему претила сама мысль, что судьбы государств решаются в брачных опочивальнях, а не на полях сражений или в залах совета. Впрочем он не мог не восхититься дьявольской полезностью этого хода прямо пред носом тамплиеров.       Однако не только о Лоренцо писал Никколо, но и об Агостино. Вот эти рассуждения были неутешительны:       «Обманщик всегда найдет кого обмануть, а такая лиса политики вылезет из любого капкана. Сейчас же, когда Агостино на наивысшем посту, хоть ограничен во власти, у него достаточно ресурсов, чтобы подстроить свою невиновность. Притом, если я сообщу это моим братьям, то они мало мне поверят. Я всего лишь подмастерье, — сокрушался старый друг. — В отличие от меня, Антонио и Эцио, ты не самый надежный союзник. К тому же Антонио всех убедил, что Агостино — самый верный союзник. Даже сейчас мне мало тебе верится. Если же это правда, то ты в самом плачевном состоянии, как и наше братство. Нет ничего опаснее, чем пустынный мираж нашего благостного состояния. Вряд ли тебе такое удастся, но попробуй раздобыть доказательства, обличающие Агостино как тамплиера и врага. Возможно, тогда ты преуспеешь в излечении слепоты братства. Только помни, ввиду природы человека, насколько бы ощущаемой ни было твое доказательство, человек, а тем паче ассасин, чьи сомнения лишь мантра его же невежества, поверит первый делом очам своим».       Но как Беатриче, иностранке, отыскать доказательства? На память пришел разговор еще в день коронации дожа со странным патрицием, который, как теперь стало ясно, был ошибочно принят за тамплиера. Правда ни его лицо ни фамилия так и не остались известными.       И тут-то, когда уже пятый день Беатриче раскидывала умом аж до головной боли перебирая в памяти все лица, все случайные встречи и обронённые фразы, к ней пришло озарение, ясное, внезапное и ослепительное. Она все же знала, кто так же, а, может, и почище ее был недоволен Агостино и, возможно, готов помочь в нелегком деле. В довершение всего ей было ведомо, где можно с ним увидеться без посторонних лиц. Мысль об этой встрече зажглась в ней крошечной, но такой желанной искрой надежды.       Уже в ближайшую пятницу Беатриче с раннего утра сидела в церкви Сан-Джулиан, что неподалеку от Сан-Марко. Как и все новая прихожанка озиралась по сторонам, поправляла платье и убор, перебирала четки, заплющивала глаза и что-то страстно нашёптывала. И отнюдь не молитвы на сей раз рябили ее разум, а подходящие слова для убеждения. То, как подступиться к мужской гордости, как распалить огонь переживаний за родной город, какого поэта или деятеля помянуть?       А рядом ее прислужница стерегла свободное место для знакомого и сама же его караулила. Уже через час он появился. Тут же расторопная прислужница встретила флорентийца у входа и указала на свободное место.       — È successo qualcosa, signora Filato? — перекрестившись на тосканском зашептал тот.       — Синьор Джакомо Пацци, нет большей радости, чем видеть вас в здравии, как и то, что вы не преминули скромной просьбой моей служанки, — начала Беатриче, следуя светскому протоколу, но голос её был лишен обычной легкости. — С тех пор как дож Марко скоропостижно скончался, ваш дух покинул палаццо. Однако наш последний разговор о тягостях дожа остался в моей памяти, и…       — Опустим любезности. Вы, верно, не просто так сюда пришли. Что вас тяготит? Неужели новости от Лоренцо настолько не по душе послу?       — Ah, se solo ci fossero novità! — вырвалось из уст синьорины, и она крепче сжала руки в молитвенном жесте. — Синьор Пацци, Флоренции грозит страшная беда, что исходит от самой Венеции!       — Тс-с! Говорите тише! — прошипел он, оглядываясь по сторонам. — Эти стены имеют не только уши, но и долгую память. Вы уверены, что за вами не шли?       Рядом сидели пара кумушек и заядлый почтенный синьор, но все они, несомненно, были полностью погружены в тягучие песнопения и пламенную речь священника с амвона.       — Синьор, я слышала ужасные вести. Сам кардинал Борджиа желает смерти Медичи, — Джакомо воззрился на нее, а его лицо застыло в безобразной маске испуга, — и подговаривал на это дожа.       — Вы не шутите? — в голосе свистел ледяной ужас. — Forse hai sentito male?       — Ах, если бы!       — А как же ассасины? Слышал, Агостино как-то продал выгодно Сета некому синьору де Магианису.       В этой невразумительной речи синьорина сразу догадалась про кого синьор Пацци говорил. Только отринутый от Риальто не слышал про странную сделку по Ка’Сета. А откуда Джакомо знал про Антонио уже не имело разницы.       — Встреть вы честного цыгана на рынке, то он бы сказал, что конь его или краденный?       — Ну конечно, их вера, как всегда, слепа!       — И более того, он сам не прочь единолично посидеть на двух креслах!       — Одумайтесь, синьора! С чего вы это взяли? За эти слова вам, похоже, уже грозит беда!       Джакомо снова оглянулся так, как смотрит кролик в поисках лисицы, проверяя, нет ли поблизости чужих ушей.       — Агостино прямо в глаза мне это заявил, — не отступала Беатриче. — Вы ведь слышали о скандале с наемниками? За них, видимо, отвечает Сильвио. А того нигде нет.       — И что? Может, он уехал на воды лечить подагру? Может, он в тайной миссии у султана?       — Никак иначе, как сам дож его покрывает, чтобы в нужный момент повернуть все на свой счет.       — Господи, дай разум этой грешной женщине! — он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была не молитва, а отчаяние. — Однажды ваша дерзость вас погубит!       — Клянусь святым распятием, я не вру! — шёпот синьорины стал страстным, почти надрывным. Она схватила его за рукав, и он почувствовал, как дрожат её пальцы. — Но и не могу нести это бремя сама…       — Коль это правда… — на секунду Джакомо замолк, точно обдумывая и рассчитывая свой ответ. — Я все равно не в силах помочь, и вам тоже советую ничего не предпринимать, если голова еще дорога. Вы вступите на тяжкую тропу. Такой милой лилии не место в диком лесу. Вас, несомненно, тут же растопчут звери. Вы иностранка…       — Но и вы из той же глины слеплены.       — Esatto! — он прошипел с внезапной горячностью. — Я знаю, как пахнет эта глина, когда её замешивают на крови!       — Однако это не помешало вам в сердце Синьории при полчище глаз и ушей раскрыть ее обратную медаль. Так что же вас страшит? — глаза синьорины пылали огнем. — Никак не поверю, что темница, кандалы и виселица или же выдворение прямиком в лапы Лоренцо!       — Одно дело просто назвать сенаторов, что все и так знают, другое… самого дожа… Вы все же не понимаете во что меня и сами ввязываетесь! Они нас уничтожат, не оставят и мокрого места, если сразу не утопят в каналах. Нам следует прекратить этот разговор, забыть и надеяться, что мы останемся живы.       — Perché?       — Вы меня просите о невозможном! — в его глазах, наконец, мелькнуло что-то древнее, тот самый животный страх, который даже самых смелых римлян заставлял мчаться прочь. — Должно быть, вам рассказывали, что делают ассасины с предателями?       О, Беатриче четко поняла по какому лезвию ножа ходил синьор Пацци. Однако и тут она была равна.       — Бывших не бывает, — все же дал понять Джакомо.       — А ваши обращения к идеям Петрарки не говорят о вашем непринятии методов тамплиеров?       — Хоть я больше их не вижу, но лишний шаг…       — Basta con le scuse! Я не поверю, что такой человек как вы, тот, кто всей душой радеет за прекрасный родной город, кто с восхищением говорит о его искусствах, культуре, о его величии отвернется от него из страха. Вы ведь помните… помните, какая она, Флоренция на рассвете? Помните запах свежего хлеба с Меркато Веккьо? Помните, как солнце освещает купол Санта-Мария-дель-Фьоре и как колокол переливается звоном по вечерам? Вы все еще жаждите их увидеть и почувствовать? Коль не ради меня, не ради вас и даже не ради Лоренцо, то ради Флоренции, нашей замечательной республики не отвернитесь от моей просьбы!       Она умолкла, и в наступившей паузе хор мальчиков вывел высокую, пронзительную ноту, которая, надо полагать, вибрировала в самом сердце Джакомо. Он смотрел куда-то мимо неё, в пространство, и в его глазах отражались те самые улочки, о которых она говорила. Его лицо смягчилось.       Джакомо сиротливо опустил голову.       — Вы просите меня предать…       — Ti chiedo di aiutarmi! — перебила Беатриче. — Спасти то, что дорого нам обоим. Разве честь Флоренции не стоит того, чтобы рискнуть? Или вы предпочтёте остаться в стороне и наблюдать, как её предают те, кому она доверяла? Лоренцо обеспечил себе мир со стороны Рима, но не Венеции. Я боюсь, если что-то плохое произойдёт в Светлейшей, то это вскоре отразится и на Флоренции.       Джакомо Пацци закрыл глаза. Уж давно он отринул от рядов тамплиеров, позабыл травящую кровь борьбу за власть, более не интересовался делами Ордена и вел безмятежную жизнь. Призраки прошлого должны были покинуть его, но так или иначе вновь настигли в лице маленькой, наивной и до безумия отважной флорентийки.       За что Господь послал на него такую кару? Неужели это расплата за старые грехи? Или же новые, куда более страшные испытания, посланные свыше для искупления былых прегрешений? Синьор Пацци ответа знать не мог. Его безмолвные молитвы, полные смятения и тревоги, вознеслись к лику Пречистой Девы. Он умолял Её наставить на верный путь, послать хоть малейший знак, хоть проблеск ясности в этом хаосе долга, страха и воспоминаний.       Как и Джакомо, Беатриче истово молилась. Она просила Деву Марию, Заступницу всех страждущих, даровать ей мудрости и твердости, помочь ей спасти её любимую Флоренцию от надвигающейся тени, не дать последнему оплоту надежды и свободы рухнуть. И самое главное — синьорина умоляла, чтобы сердце синьора Пацци дрогнуло, и он, преодолев себя, согласился помочь ей в этом, считай, совершенно невозможном и отчаянном деле. При это в ее сердце находилось место и ассасинам. Она просила Богоматерь вразумить и их, отвести от лукавого, что щедро вливал опий в их разум, покрывал туманом из глаза, молила ниспослать им верные решения и дать им увидеть истинного врага, а не стать орудием в его руках.       И в этот самый миг в распахнутые двери храма ворвалась белая голубка.       Синьор Пацци не сводил с голубки взгляда, пока не почувствовал, как камень сомнений срывается с его души. Он медленно кивнул Беатриче — знак был получен.       — Я постараюсь… Ждите от меня, возможно, весточки на днях. Да поможет нам всем Господь!       Беатриче ждала. Это ожидание стало её постоянным, навязчивым спутником, пронизывающим каждый день тягучей, сладкой и тревожной агонией. В коридорах палаццо ей чудилось, что кто-то подзовет или даже сам синьор Пацци с многозначительным кивком. Она первой бросалась навстречу каждому курьеру, замирая в надежде, что в его сумке лежит не официальная депеша, а скромный конверт с заветным приглашением или хотя бы намёком на план действий. А во время работы или изнурительных уроков с Розой, когда ей наконец-то почти греховным жестом удалось вывести из равновесия обычно невозмутимого Эцио, её мысли витали далеко от лука и мишеней. Она уже считала чужие деньги в своем кармане, мысленно уже примеряя маску интриганки, прокручивая возможные сценарии, раскладывая по полочкам чужие вероятные секреты с цинизмом, которого сама в себе не подозревала.       Ближе к середине второй недели наконец пришла весточка, только не от синьора Пацци, как надеялась синьорина. Некая мадонна Джустиниани приглашала синьору Филату в гости на вышивку. Конечно, в первую минуту Беатриче закручинилась, ведь так можно пропустить весточку от Джакомо — а вдруг оно как раз в тот день придет? Но потом ей на память пришло месячной давности выступление. Возможно, чтение писание возымело отклик в сердцах мужей и, естественно, жен, а приглашение — дверь в честный свет.