Часть 3
10 сентября 2022 г., 09:33
— Я могу платить тебе, — сказала однажды Ника. Фраза её звучала настолько двусмысленно, что Роме понадобилось ещё несколько минут, чтобы понять — Ника имела в виду их занятия.
Уже прошло несколько недель с их незапланированной прогулки, и как-то так, не сговариваясь, они продолжили учиться вместе.
Рома удивился от её предложения, оплата ему была не нужна. Карманных денег у него было больше, чем свободного времени, чтобы их все получилось потратить.
— Не нужно, у нас с Марией Анатольевной сделка, — ответил он. Вероника бросила на него быстрый задумчивый взгляд и продолжила собирать вещи.
Теперь их занятия заканчивались затемно, с каждым днём становилось всё холоднее. Потихоньку подбиралась зима. И тревожащее чувство не покидало Рому. Приближалось итоговое сочинение, а за последние пробники он получил недостаточно баллов, чтобы быть хорошим сыном.
Ника, в свою очередь, делала успехи, она уже спокойно набирала баллов на тройку по базе. Так что, помимо математики, они потихоньку, незаметно друг для друга, начали подтягивать русский и злополучную литературу, которую Рома знал лишь в общих чертах, но и этого было достаточно, чтобы помочь Нике. К тому же у неё была удивительная способность к обучению, несмотря на полное отсутствие концентрации.
— Так ты думаешь поступать на что-то, связанное с журналистикой? — поинтересовался Рома, когда они вышли за ворота школы. Но Ника лишь неопределённо пожала плечами.
— Школу бы закончить, — беззаботно ответила она, хотя на лице у неё появилось такое тяжёлое и задумчивое выражение, что Роме тут же захотелось перевести тему. Несмотря на то, что они встречались дважды в неделю, большая часть их общения сводилась к учёбе, а если в промежутках возникали неловкие паузы, то Ника очень естественно заполняла их пустой болтовнёй и подколками. Со временем её шутки перестали быть такими злобными, и Рома, привыкший к достаточно резкой манере общения, больше не терялся от каждого её слова. Впрочем, они оба хорошо научились обходить все болезненные темы и даже спустя месяц общения знали о жизни друг друга только в самых общих чертах.
— А ты? — вдруг задала ответный вопрос она. — Наверное, что-то страшно умное? Точно, я ведь даже не знаю, что ты сдаёшь…
Она выглядела действительно заинтересованной, и Рома, сражённый её внимательностью, тут же ответил с напускной хвастливостью:
— Именно так, сдаю английский, обществознание и профильную математику. Мама планирует... То есть... — он запнулся и чуть не закашлялся. — Я хочу поступить в Плехановку.
— Да ты гонишь?! — вырвалось у Ники. — То есть хочешь свалить из этого захолустного Мухосранска? Смело... Слышала, поступить туда пиздец сложно и вылетают оттуда на раз-два.
Рома, неожиданно смущённый подобной реакцией, неловко потёр шею.
— Да, как-то так…
Ника замолчала, словно уловив напряжение, мелькнувшее в голосе Ромы, и её маленькая ладошка ловко скользнула ему в руку.
— Знаешь, ты же можешь поступить туда, куда хочешь... Не обязательно жопу рвать, чтобы делать то, к чему у тебя не лежит душа. Тем более по чужой указке.
— Да, ты права, — бесцветно ответил Рома. В действительности всё было не так просто, и одна мысль, чтобы заикнуться, что не хочет уезжать в Москву, заставляла его покрываться холодным потом. — Куда мы идём? — спохватился Рома, когда понял, что Вероника ведёт его куда-то в другую сторону от своего дома.
— Я сегодня работаю, — пояснила она. — Идём, угощу тебя бесплатным… клубничным молочком.
Вероника хитро прищурилась, ожидая его реакции. Ей явно понравилось его поддевать. Однако Рома даже бровью не повёл — он действительно любил клубничное молоко.
Ему вдруг вспомнилось, как в первую их прогулку она сама сильно разозлилась за попытку её угостить. На секунду захотелось использовать её же фразу, которая всё ещё болезненно отзывалась в сердце, но «не нужны мне твои подачки» казалось слишком грубым для шутки, поэтому, не желая её оскорбить, он выбрал более безопасный вариант.
— Кто-то, кажется, хочет подкупить меня? — он приподнял брови в попытке показать, что это шутка, однако Ника вдруг встала как вкопанная, глядя на него округлившимися глазами.
— Божечки-кошечки, кто бы слышал — не поверил, чтобы сам Пламеницкий да сейчас флиртовал. Я не ослышалась?
Рома смущённо засмеялся. На самом деле он совсем не привык к такому, но добродушная реакция Ники ему определённо понравилась.
— Не ослышалась.
Когда они подошли к месту работы Вероники, Рома напрягся. Это был бар.
— Идём, — потянула она его за собой.
— Ты работаешь здесь? — спросил он осторожно, не позволяя Нике сдвинуть себя с места. Внутри него всё похолодело, но он чувствовал, что Ника доверилась ему, приведя его к себе на работу.
— Да, я работаю официанткой.
— Так поздно?
— Да... У меня ночные смены, — Ника остановилась. Во время учёбы и встреч, почти ставших рутинными, она всегда замечала и чувствовала раздражение от постоянных звонков Роминой матери. Та спрашивала его каждые пять минут, где он и с кем, и Рома всегда очень напрягался при разговоре с ней. Он почти всегда был честен, хотя любое отклонение от графика сопровождалось громкими криками с другого конца провода. Такими, что он зажмуривался и отстранял телефон от уха, а потом ещё некоторое время успокаивал мать терпеливыми заверениями, что он в порядке и всё успеет. Каждый раз после таких разговоров, когда Нонна Хаимовна устраивала ему разнос на пустом месте, он ещё минут пять ходил бледный и задумчивый, Ника, сначала сильно насмехавшаяся над его «тряпочным» поведением, со временем прониклась неким подобием жалости и больше не обращала внимания на его слабость перед матерью. Но всё равно каждый раз чувствовала протест и раздражение, по правде говоря, больше направленное на Нонну Хаимовну, чем на Рому.
— Господи, ты серьёзно?
Ника вопросительно склонила голову, голос её против воли выдал недовольство, и Рома весь сжался под её взглядом.
— Тебе что, пять лет? Ты делаешь всё, что тебе мамочка говорит?
— Нет... Ника, — пробовал он объясниться, но она его перебила. Так же, как обычно его перебивала мать, не желая слушать.
— Это ненормально, тебе уже почти восемнадцать лет, а ты до сих пор отчитываешься о каждом своём пуке.
Ника замолчала, ожидая объяснений или того, что Рома начнёт хотя бы защищаться, но ему больше нечего было сказать. Всё действительно было так. Он был плохим сыном и плохим парнем. Он зажмурился, чувствуя бессилие и обиду и где-то глубоко внутри ожидая, что его снова накажут, ударят или накричат на него, но Ника лишь мягко перехватила его едва приподнятые и защитном жесте руки.
— Скажи мне, чего ты хочешь сам? — спросила она через пару секунд. Она блуждала глазами по его лицу, пытаясь считать любую микроэмоцию, но видела только страх и пустоту.
— Прости... Я... не знаю…
— Хорошо... Хорошо, — в этот раз Ника была терпелива, она как-то почувствовала, что это был важный и сложный момент для Ромы. И хотя она совсем не понимала его страха, ей хотелось помочь ему. — Но... но твоей же матери тут нет. Она не узнает. Может, тебе понравится. Ты сам должен это попробовать. Хорошо?
И Рома поддался.
— Хорошо, — кивнул он, опустив взгляд.
— Слушай, только не плачь. Я мужиков утешать не умею, — полушутливо предупредила она.
— Да, не плачу я, — только беззлобно огрызнулся Рома.
Будем честны, он действительно не плакал.
***
На следующий день кисти Ромы украшали синяки. Это был привычный итог его ослушания, и, хотя он уже так хорошо усвоил этот урок, Нике всё же удалось заставить его пойти на этот отчаянный и глупый шаг. Он снова разочаровал Нонну Хаимовну. И хотя Рома понимал, что советские методы воспитания матери устарели ещё в прошлом веке, воспринимал он их как нечто должное и естественное. Разве он мог противостоять авторитету Нонны Хаимовны? Даже отец никогда не пререкался с матерью и просто тихо писал свои глупые книжки о несуществующей любви, сквозь пальцы глядя, как Нонна Хаимовна «воспитывает» сначала старшего сына, а потом, учась на своих ошибках в обратную сторону, уничтожает жизнь и младшему. Андрею, старшему брату Ромы, ещё повезло, он сбежал от чрезмерной заботы матери после девятого класса, однажды ушёл из дома и больше не вернулся. Мать тогда чуть с ума не сошла от волнения, и Рому ещё полгода в школу отводила как маленького за ручку, а он в то время уже в седьмой класс перешёл. Смеялись над ним все кому не лень и прямо в глаза, Нонна Хаимовна тоже это видела, но лишь причитала, мол, глупые дети не понимают, как опасен этот мир. На связь Андрей вышел уже после того, как поступил в колледж на веб-дизайнера, чтобы ничего переиграть было нельзя. Прислал письмо, развёрнутое, но сухое, писал, так, мол, и так, решил жить самостоятельно, просил не волноваться. Сам сбежал, а младшего брата бросил. И материнская, граничащая с адекватностью, забота неконтролируемым потоком обрушилась на несформированную психику Ромы. И как-то так за постоянными нравоучениями и причитаниями матери он почувствовал себя закованным в цепи её любви и контроля. И за постоянным чувством вины и жалости к бедной маменьке, которую бросили, чувства которой растоптали, даже периодическое рукоприкладство стало восприниматься, как что-то вполне нормальное и даже заслуженное. В конце концов, это он расстроил, разочаровал, заставил волноваться. Весь день Рома чувствовал себя напряжённым и злым. И окружающие, казалось, чувствовали это и оттого сторонились. «Наверное, влияние Ники сказывается, я стал хуже контролировать свои эмоции», — думал он, оттягивая рукава рубашки. Руки слегка ломило. Когда неожиданно на урок физкультуры заявилась Ника, Рома почувствовал смятение. Весь вчерашний вечер после наказания он винил её в случившемся, ведь из-за неё он так поздно вернулся домой и пропах табаком и кальянным дымом. На утро он, правда, начал больше злиться на себя, ведь, в конце концов, это он оказался слабовольным и трусливым мальчиком, который боялся собственной матери, и это он поддался уговорам Вероники, хотя знал, что мать разозлится. Ведь это он был плохим. И всё же, увидев Нику, появившуюся в спортзале его школы во время урока физкультуры, неожиданно улыбчивую и легкомысленную, он не почувствовал злости и даже обиды. Вспомнилось, как она смеялась на работе, переговариваясь с коллегами, как те радушно приняли его и даже угостили голубеньким лимонадом, вместо обещанного клубничного молока, и как Ника легко лавировала между столиками, неожиданно улыбчивая и спокойная. Тогда он смотрел на неё и не мог отвести взгляда. А бар, непривычный и оттого пугающий, показался ему совсем не страшным. — Что ты тут делаешь? — спросил Рома, украдкой перехватив её у входа в спортзал, он обернулся, глядя на очевидно незаинтересованного учителя и чересчур заинтересованных одноклассников. — Меня выгнали, — простодушно ответила она с довольной улыбкой. — И? — Рома нахмурился, чувствуя тревогу. Ника с удивительной простотой врывалась в его личное пространство и переворачивала всё с ног на голову. — Решила прийти пораньше, не на улице же мёрзнуть… Сам говорил. Последняя фраза заставила Рому выдохнуть, и он почувствовал, что расслабился. — Верно… Прости… — выдавил он, всё ещё ощущая себя потерянным. — Идём, знакомь меня со своими однокашниками, — фыркнула она, совершенно не уловив в голосе Ромы очевидного напряжения или, по крайней мере, не придав ему особого значения. Она зашла в спортзал, обогнув Рому и… с какой-то удивительной простотой вдруг вписалась в класс, словно всегда и была его частью. Просто встала со всеми играть в волейбол, и через сорок минут, когда прозвенел звонок, это она смеялась, прощаясь с незнакомыми для себя людьми, и давала им «пять». А Рома стоял в том же углу у входа, где его оставила Ника, и смотрел на неё, не понимая, что чувствует. — Крутая у тебя девушка, — сказал один одноклассник, перед тем как уйти в раздевалку. — И как только такую подцепил, — беззлобно поддел другой. Но Рома не почувствовал себя польщённым неверным предположением, он опустил взгляд, проигнорировав одноклассников, и сжал кулаки. Он был единственным, кто всегда чувствовал себя одиноким. Прозвенел звонок. Рома и Ника остались в спортзале последними, она ещё отсмеивалась, и смех её звучал звонче обычного. Но сейчас это его только больше раздражало.***
Весь оставшийся день прошёл для Ромы как в тумане, с Никой он почти не разговаривал, и та, ощутив его холодность, попросила его не провожать её. «Она ведь не виновата», — думал Рома, но ничего с собой поделать не мог. Остаток недели он провёл за учебниками, привычная рутина успокоила его, хотя тревожные иррациональные переживания, необычные и неприятные, всё ещё крутились в голове. Он едва мог сконцентрироваться над заданиями, подолгу вчитываясь в одно и то же предложение, но не понимая его. Мать, заходившая в комнату каждый час, делала ему замечания из-за невнимательности. — Этого недостаточно, ты должен стараться больше, — говорила она, глядя на результаты тестов, не зная, что самые худшие пробники он трусливо спрятал под матрасом. Так низко он раньше не опускался. Поэтому, когда в двенадцать ночи ему пришло сообщение от Вероники «Забери меня, пожалуйста», он не знал, что делать. В конце концов, это была не его проблема, Ника была ему никем по факту, так же, как и он для неё, лишь ученица и бесплатный репетитор. К тому же от неё было слишком много проблем, и он едва представлял, как мог выбраться из квартиры ночью, не вызвав гнев Нонны Хаимовны. Но потом он представил Нику совершенно одну в какой-нибудь подворотне, и ему стало тревожно. Он должен был ей помочь, даже если одна мысль об этом заставляла его дрожать. Дома уже всё спали, да и мать не поняла бы такую отлучку посреди ночи. Не поняла бы и не отпустила бы, да ещё и накричала. Она почти забыла о существовании Вероники как личности, та являлась для неё образом ученицы сына, ступеньки для получения идеального аттестата. Однако потихоньку сомнения начинали закрадываться ей в голову, глубоко копать не нужно было, чтобы понять из насколько неблагополучной семьи Вероника и насколько неблагополучна она сама. Нонна Хаимовна никогда бы не признала её, не то что в качестве девушки, даже как друга или одноклассницу, выжила бы её из класса или даже со школы, лишь бы та не соблазняла мальчиков своими непристойностями и не отвлекала от главного — от учёбы. Но Нике нужна была помощь, вторым сообщением она написала адрес, и Рома, так и не поняв, как будет выбираться из дома, начал натягивать первые попавшиеся джинсы. Когда он подошёл к двери, сердце его болезненно бухало в груди. Он готовился переступить черту, о которой никогда не мог и помыслить. Дверь собственной комнаты открывалась с дьявольской тишиной. И он тут же испуганно вздрогнул. На кухне горел свет — это отец, засидевшись допоздна, писал свой роман. Он поднял взгляд от ноутбука, удивлённо вскинув брови, глядя поверх очков на одетого сына. «Это конец», — обречённо подумал Рома. Будет сколько вопросов! Но отец вдруг опустил глаза обратно в ноутбук, словно и не увидев сына. Это он умел делать очень хорошо. Рома, воспринявший это как безмолвное разрешение, поспешно выскочил за дверь. Однако самое худшее было ещё впереди. Такси по ночному городу довезло его до нужной точки за считанные мгновения. Пока он поднимался по незнакомой лестнице в незнакомом доме, направляясь в незнакомую квартиру, он перебрал в голове тысячу и один из возможных вариантов развития событий. Однако всё оказалось намного тривиальнее. За нужной дверью орала музыка, которую слышно было ещё с первого этажа, это была так называемая вписка. Открыла ему какая-то девушка, лохматая и пьяная, она тут же повисла на нём, как обезьянка на дереве, и давай тут же лепетать заплетающимся языком какие-то глупости. — Я Веронику ищу, Мотылькову, — сказал Рома, отцепляя от себя незнакомку. — А, Нику, — разочаровано вырвалось у девушки, она небрежно кивнула, тут же потеряв к Роме интерес, как капризный ребёнок, и, пошатываясь, вернулась в комнату. В квартире было темно, шумно и много людей. Так много, что Роме едва ли не приходилось их перешагивать. Он прошёлся по комнатам, всматриваясь в незнакомые лица, но Веронику найти никак не мог. В какой-то момент он различил в толпе наиболее прямоходящего человека и схватил его за руку. — Слушай, ты Веронику Мотылькову не видел? — спросил он, перекрикивая музыку. Парень скорее жестами, чем словами сказал: «Туалет», указав на дверь в коридоре, и снова исчез в толпе. Пришлось опять идти по телам. Подобравшись к туалету, Рома нащупал включатель. Внутри кто-то протестующе заворчал, но дверь оказалась открытой. Веронику он нашёл рядом с унитазом, а в ванной лежала какая-то парочка, явно недовольная нарушением их идиллии. Рома наклонился к Нике, убирая её волосы в сторону. От неё несло табаком, алкоголем и рвотой. Смесь была ядерная и без безумного количества других запахов на один квадратный метр в этой квартире. — Ника, — позвал он мягко. Она хмыкнула сквозь полудрёму, откликнувшись то ли на своё имя, то ли на его голос, и протянула руку к нему. — Как ты себя чувствуешь? Давай немного умоемся, и я отвезу тебя домой. Он подхватил её за плечи и потянул вверх, она как марионетка последовала за его руками. — Но... Он... Деньги, — бормотала она что-то невнятное, сквозь пьяную дрёму. Смотреть на такую Нику было скорее больно, чем неприятно. Вспомнились тогда болезненно хлёсткие слова, что он ничего о ней знает. Возможно, и правда Рома ничего о ней не знал. Он стал случайным свидетелем её личного кошмара, но остался сторонним наблюдателем, она ни разу не упоминала нежелательную беременность, а он ни разу не спрашивал. Он даже не знал, был ли у неё кто-то, с кем она могла поделиться этим. Ему всегда казалось, что у неё есть близкие люди, но она написала ему — совершенно чужому. Возможно, всё это время она тоже чувствовала себя одинокой. — Идём, — он перекинул её руку через плечо. Ему показалось, что она немного пришла в себя после умывания, но она неожиданно навалилась на него всем разгорячённым от алкоголя телом, и он не сразу понял, что она целует его в шею. Табун мурашек прошёл от затылка до копчика. Ноги его ослабли от внезапного блаженства, и он под весом чужого тела отступил, присев на бортик ванны, которую уже покинула парочка. «Теперь их место займём мы», — рассеянно мелькнуло в голове у Ромы, тающего от чужих поцелуев. Но он не спешил ей отвечать. — Неужели я тебя не привлекаю? — томно прошептала Ника, раздражённая медлительностью Ромы, она, чувствуя нетерпение, пыталась непослушными руками забраться к нему под одежду. — Скажи, ты же хочешь меня? От её действий у него спёрло дыхание. «Словно хочешь... меня... съесть», — вспомнились её же дразнящие слова. Это было так бесконечно давно. Но Роме показалось, что совершенно ничего за это время не изменилось. И она всё ещё совершенно чужая и непонятная, а он всё такой же трусливый ребёнок, не способный задать ей вопросы, которые его мучают. Но какая-то его часть отчаянно завопила: «Возьми её прямо тут, в ванной, и плевать, кого она видит перед собой!» И он не мог этому противиться. Кровь ударила ему в голову, и он, резко перехватив инициативу, прижал Нику к себе, почти сажая на колени, и поцеловал её смазанно и горячо, больше пытаясь повторить её поцелуй, чем понимая, как по-настоящему это делать. От неожиданности она охнула и сдавленно простонала: — Макс... — прошептала она Роме куда-то в ухо, от её дыхания стало щекотно, но всё, что почувствовал Рома в этом момент, как на него выливают ушат ледяной воды. Резко сняло возбуждение, и он, крепко схватив Нику за плечи, отстранил от себя. Ему вдруг стало мерзко и горько, он поднялся на по-прежнему ватных ногах и поднял за собой Нику, всё ещё рвущуюся его целовать. Она, кажется, даже не заметила собственной оговорки. «Возможно, она даже не видит перед собой меня, — подумал Рома, чувствуя злобу. — Возможно, она даже писала не мне». В конце концов, для неё он всегда был маменькин сынком, чего ещё он ожидал?.. Ника попыталась снова толкнуть его на край ванны и оседлать его колени, недвусмысленно намекая на продолжение, но Рома остался стоять. Руки его сжались в кулаки. «Хочешь... Меня... Съесть», — шептала Ника из воспоминаний, и эта дразнящая фраза, адресованная именно ему, была намного важнее любых действий, которых сейчас она пыталась добиться. «Хочу, — думал он, делая над собой последнее великое усилие и в очередной раз отстраняя её от себя. — Но не сейчас и не так». — Успокойся, Вероника, — твёрдо ответил он, и эта фраза сработала как отрезвляющая пощёчина. Мутные пьяные глаза прояснились, в них мелькнул гнев, в этот раз направленный именно на Рому. И он понял, что оскорбил её своим нежеланием. — Может, ты гей?! — закричала она в исступлении и замахиваясь на него. — Перестань, — он перехватил её руку и прижал к груди. Ему хотелось, чтобы она поняла, почему он так поступил. Он искал в её лице понимание, но видел только уязвлённость. — Ты трус и слабак! — закричала она, вырывая руку из его хватки и выбегая из ванной. Нашёл он её только спустя десять минут внизу, около подъезда. Она сидела на холодной скамейке и шмыгала носом совсем как капризный ребёнок. Рома накинул на ей плечи забытую в чужой прихожей серую куртку. Ноябрьский ветер пробирал до костей. Мир поблёк, посерел, обесцветился. Опали последние листья с деревьев, почернела земля от пожухшей травы. Рома поёжился и втянул голову в плечи. Это особо не помогло. — Поехали, я отвезу тебя домой, — сказал он, присаживаясь рядом с ней на скамейку. — Я не хочу домой, — жалобно ответила она, вдруг положив голову ему на плечо. — Хорошо, — ответил он. Больше Ника ничего не говорила, некоторое время она, сонно моргая, смотрела на горящий в стороне фонарь, а потом уснула. Голова её соскользнула с плеча, и Рома уложил её на свои колени. «Что я наделал, — думал он, глядя на ночное небо. — Я всё испортил». В конце концов, он был единственным, кто никогда не оправдывал ожидания. Рома устало закрыл глаза. — Ты бы убежал со мной? — спросила Ника, вдруг проснувшись. От неожиданности Рома вздрогнул, открыв глаза. Ника смотрела вперёд безучастно, и лицо её напоминало скорее похоронную маску — спокойную и отдалённую. Что-то в её голосе, тихом и надломленном, испугало Рому, и он поспешно схватил её за руку. — Люди обречены быть одинокими и непонятыми, — сказала она, повернув голову и наконец взглянув на Рому. В глазах её читалась усталость и обида. — Они только тянут друг друга на дно… Рома ничего не ответил. Что он вообще мог ответить на это? Куда он мог убежать, его поводок был слишком короток. Внутри у него был полный разлад, а утро уже маячило на горизонте, пугая неотвратимым приближением. Когда часы перевалили за четыре, Рома вызвал такси и довёз вновь задремавшую Нику до её квартиры. Они расстались у входной двери, не сказав друг другу ни слова, только разжали сцепленные руки. Домой Рома возвращался с чувством, что идёт на казнь. Внутри у него всё было перевёрнуто, в груди клокотала тревога. Однако, несмотря на разыгравшиеся в голове худшие сценарии, дома было удивительно тихо. Отец всё так же сидел на кухне, ноутбук был уже выключен, а рядом стояла чашка остывшего кофе. Рома прошёл на кухню, оставив верхнюю одежду в прихожей, и молча сел подле отца. Так получилось, что отца в Роминой жизни почти не существовало, несмотря на то, что тот жил с ним в одной квартире и большую часть времени проводил дома. Для детей Михаил Васильевич всегда оставался чуть ли не пустым местом, бывало так, что они неделями не разговаривали между собой, не то что о чем-то важном, даже о бытовом. И мальчики, сами того не понимая, с возрастом стали думать о нём, скорее, как о домашнем питомце матери, чем о её муже и тем более отце. Молчаливый и отстранённый по своей натуре, он, казалось, не интересовался воспитанием сыновей. Потихоньку занимался рассвет. И Рома понял, что, наверное, первый раз за всю жизнь остался один на один с отцом, намереваясь поговорить с ним. Он сам не знал, что собирался рассказать. — Возможно, — начал он отстраненно, — я чувствую необходимость пойти по стопам брата… Рома сказал это и сам испугался своих слов. Он глянул на дверь родительской спальни — лишь бы мать не услышала, а потом на отца, но тот остался по обыкновению спокойным. Только встал, щёлкнул конфоркой плиты, поставил чайник. Разговор обещал быть долгим.
