О переменах и их неминуемости

      Когда Эрвина разбудило ощущение чьего-то присутствия, время было ночное. Точнее его внутренние часы определить не умели. В следующий миг он опознал Леопольда и немного расслабился.       Последний подобрался поближе, и он учуял характерный запах: Леопольд не считал, что алкоголь вредил в разумных пределах, поэтому совершенно спокойно пил, не спотыкаясь об запрет вредить себе. Любопытно, ходил ли тот к Клайву...       Чужое присутствие слегка сместилось: Леопольд присел около его старой криокамеры, нависнув над ним; немногим позже он ощутил исходившее от того тепло. Из-за этого он обычно не чувствовал себя в безопасности. Клайв, например, источал слабый, сухой жар; рядом с тем он ощущал себя так, словно был завернут в тёплую вату. От Леопольда тепло было колючим, как иголочки, коловшие кожу от соприкосновения с чем-то горячим, температуры, приближавшейся к границам того, что организм мог вытерпеть. И то, и то было специфическим ощущением, переживать которое не всегда приятно. И Леопольд хотел, чтобы он постоянно это испытывал, пытаясь к тому привыкнуть... почему он вообще должен был?       Тот долго, протяжно вздохнул, и он непроизвольно ощутил чужие тоску и боль. Он собирался, сосредоточившись ненадолго, просто закрыться от внешних эмоций, однако что-то ему не позволило на этот раз, и он, промедлив ещё немного, почувствовал эфемерную горечь на корне языка, которую Леопольд и пытался, видимо, залить алкоголем. И зачем тому это надо? Неужели не понимал, что получить крохи от желаемого, которые он едва ли мог предоставить, было обиднее, чем не получить вообще ничего?       Его волос почти невесомо коснулись. От этого у него все остававшиеся волоски на голове и шее встали дыбом, подняв на коже болезненные пупырышки, и он весь напрягся, чувствуя, что у него напряглись и желваки, хоть он сдержался и не стиснул зубы. В царившем у него уютном полумраке, наверное, видно...       – У тебя сегодня сложный день? – услышал он вдруг от Леопольда. Пришлось повернуть голову, потому что притворяться спавшим уже не имело смысла. И до чего он докатился... – Уже и сцепляться со мной не стал... Принести тебе что-нибудь?       В слегка поплывшем взгляде Леопольда, беззастенчиво усевшегося на пол рядом с криокамерой, можно было рассмотреть беспокойство. Эрвин попытался представить ситуацию со стороны и понял, что это действительно походило на вымотанность крайней степени. И он не мог предсказать, станет ли Леопольд распускать руки, если сделать вид, что он устал даже для того, чтобы заставить того прекратить. Впрочем... он чувствовал себя совершенно спокойно. Новая часть безмятежно бездействовала.       – Эрвин?.. Ну, что ты молчишь? Я перегнул сегодня, да?       – Нет, просто молчу.       – Устал, значит... – Леопольд, облокотившийся на борт криокамеры, подпёр голову ладонью. И снова тронул его волосы, потирая между пальцами кончик пряди. – Скажи, может, всё-таки что-то случилось, пока я спал? Потому что раньше ты спокойно переносил моё присутствие. Когда-то я стоял к тебе вплотную, и ты это нормально перенёс. Да что там стоял, мы с тобой в одной кровати спали... Расскажи мне, Эрвин. Мне нужно знать.       – Зачем?       – Чтобы был смысл ждать. Клайв сказал, что его партнёр тоже долго его обхаживал. Давай, скажи сразу. Будет смысл ждать, пока ты привыкнешь, или можно идти к Клайву ещё раз?       – Ты говорил с ним? – переспросил приподнявшийся на локте Эрвин, тряхнув головой.       – Говорил, – подтвердил Леопольд. Взгляд у того был спокойным. – Но пока что ничего не просил. Ты ведь сел и поговорил со мной.       Эрвин нахмурился, не понимая такой выбор действий. Если не собирался просить у Клайва помощи, то какой смысл было заводить с тем разговор? Или Леопольд отзеркаливал ему ситуацию, сочтя, что он не сказал Клайву всей правды, и приняв такие же полумеры?       – Что, Эрвин? Думал, ты один такой благородный обещания соблюдаешь?       Смерив Леопольда взглядом, он поднялся, направился к шкафу – к пищевому отделению – и достал оттуда ампулу, содержимое которой у него равнялось приёму пищи; ему полагалось бы принять такую через три часа, однако Леопольд, как обычно, отнимал у него много сил. Да и он в целом устал недавно... Вскрыв ампулу в кружку, он запрокинул последнюю, одним махом проглотив не слишком приятную субстанцию, а затем достал из холодильника маленькую пробирку, закрытую пробкой. Внутри – энергия, источник которой предоставил ему Клайв; иногда ему требовалось подпитаться. Сейчас как раз был такой случай.       Испытав специфический прилив сил после поглощения золотистого, почти игриво искрившегося вещества, он вложил опустевшую пробирку в другую секцию холодильника, где накапливалась посуда для стерилизации, закрыл шкаф и направился обратно – с новыми силами заканчивать разговор, потому что быстро от него не отстанут.       Когда он развернулся, Леопольд так и сидел возле борта капсулы, уложив лоб на предплечье на колене. Вроде и не был настолько пьяным, чтобы просто засыпать...       – Послушай меня, – начал он, усевшись на борт капсулы; в голове снова было пусто, и он всё никак не мог подобрать слова. Леопольд не отозвался. И даже голову не поднял. – Леопольд?       Ноль ответа. Эрвин вдруг вспомнил, что у Клайва тогда сдало сердце, и, обеспокоившись (вдруг наследственное), скользнул пальцами под подбородок Леопольда, чтобы поднять последнему голову. И наткнулся на совершенно спокойный, пусть и изрядно поплывший, открытый взгляд.       – Лиса, – коротко, незлобиво произнёс он, убрав пальцы. Он не понимал желания кого-то получить даже когда читал чужие эмоции, с этим связанные, но упорство именно Леопольда, касавшееся именно его, только что натолкнуло его на мысль о том, что это было важнее, чем ему казалось, и что, пожалуй, к этому следовало бы относиться немного снисходительнее. Правильнее было бы, разумеется, с пониманием, но он не понимал вовсе, так что... как мог.       – Не злишься? – столь же коротко отозвался Леопольд, с любопытством вглядываясь ему в глаза.       – Сил нет на тебя злиться... знаешь, есть ещё одна небольшая вещь... касательно человеческой глупости.       – Насчёт её бесконечности? – почти правильно угадал Леопольд.       – Да, но... в очень узком аспекте. У Клайва есть сын – ты с ним летел, – а у того есть... м-м...       – А у того – этот твой мальчик, который спокойно подохнуть мне не дал. Кёртис, да?       – Ах, теперь ты его запомнил...       Леопольд, уткнутый носом в собственное невежество, недовольно засопел.       – Ты же вроде не суешься в это всё, – напомнили ему в попытке уйти от темы о себе.       – Иногда вещи лежат на поверхности... – Эрвин немного помолчал, подбирая слова. Он нечаянно наткнулся на всю эту картину в сознании Кёртиса: последнего положение вещей сердило и обижало, поэтому всё это и впрямь лежало на поверхности. – Твой потомок оплошал. Потом опять добивался, пообещав кое-что, касательно чего они рассорились. А добившись, обещанием пренебрёг.       – И ты боишься, что я так же сделаю? – Леопольд скорчил такое выражение лица, что он понял, что трезвый тут чуть ли не ощерился бы. – Сколько мне лет, по-твоему? Я тебе пацан? Я понимаю, конечно, что ты на всех с высоты своего возраста взираешь, но ты объективнее-то будь! Не все живут по семь сотен лет! Или сколько там тебе уже...       – Полегче, Леопольд, – осадил того Эрвин. Получилось почему-то куда мягче, чем он собирался, и Леопольд, судя по выражению лица, это уловил.       – Так ты-то совсем за отсталого меня не держи...       – Такое происходит и со взрослыми и зрелыми людьми.       – Прекрасно. Замечательно. Только другие люди меня не интересуют; я сейчас говорю о себе, а я не привык выпускать ценные вещи из рук.       – Леопольд, угомонись. Ты прекрасно видишь, что я не только не хочу, но и не готов это обсуждать.       Вышло снова мягче, чем следовало.       – Я скучаю по временам, когда мы просто сидели и говорили, – выдали ему. Эрвин, не слишком-то хорошо прищурившись, поинтересовался, не древние ли переговоры в санузле ковчега тот имел ввиду, ещё хорошо помнимые им как принудительные, очень напрягающие и немного пугающие в начале. – Ох, нет, более поздние. Те первичные... м-м...       Леопольд ненадолго задумался, и он непроизвольно нахмурился, не зная, что по этому поводу думать: он видел, чтобы тот выпивал, но не видел, чтобы много; да и, в общем-то, обычно старался находиться где-нибудь в отдалении, чтобы не чувствовать запаха... и не сталкиваться с собственно пьяным Леопольдом. Он и трезвого-то не всегда предсказать мог, что уж говорить о состоянии, изменявшем сознание...       – Я не знал, к какому на самом деле существу подходил, – заявил вдруг тот. – Для меня в открытии было... своё очарование, я полагаю. Но я понимаю, что для тебя это было неприятно и довольно-таки... видимо, оскорбительно, насколько я сейчас могу понимать. Что же... да, я промахнулся. Мой промах. Признаю.       – И что? «Извини» не будет? – поинтересовался Эрвин сугубо из научного любопытства: он догадывался, что не будет – таким уж человеком был Леопольд, – однако ему было интересно, что он услышит сейчас.       На него подняли спокойный, открытый взгляд.       – Я уже сказал всё, что посчитал нужным, – сообщили ему. – Я не считаю тебя идиотом, чтобы думать, что ты не понял. Да и... тебе ведь тоже нужно, чтобы было интересно, верно?       Эрвин и позабыл ответить, вспоминая, когда в последний раз этот человек был с ним открыт. Прямолинеен всегда был, да, однако открыт... Почему сейчас? Просто оттого, что пьян, или из-за его новенькой модификации?       Леопольд немного опустил взгляд, словно успокаивая уставшие глаза, а затем и вовсе отвёл в сторону, но и это всё получилось столь естественно, словно он говорил со старым другом, которого знал как облупленного. Ни первого, ни второго у них не было, но...       Может быть, он немного... немного... не обновил кое-какую информацию в собственном мозгу? С какой-то точки зрения можно было назвать этого человека его другом. В конце концов, Леопольд никогда не пытался навредить ему прямо (и даже отругал за ожидание такого поведения), не считая нескольких попыток выбить его из равновесия... ну, да, связанных, по большому счёту, с кое-какими личными стремлениями. Интимными. Безопасность его после внедрения в управляющее место Леопольд никогда не стремился нарушить. Насчёт знания... пусть он плохо мог предугадывать что-либо, однако вряд ли кто-то мог лучше него, что автоматически делало его познания наиболее полными.       Всё это проходило где-то на грани выражения «старый друг, которого он хорошо знал». На узкой грани. Там, где не помещались ни уверенность в чём-либо, ни точное определение.       Леопольд испустил тихий вздох, лёгкий только в контексте звука. В остальном звучало устало и с лёгким налётом безнадёжности.       – Я же не могу всё время надираться, чтобы нормально спокойно поговорить...       – Не думаю, что дело в этом.       – А в чём? В той штуке? – уточнил тот, подняв на него глаза. – Почему она у тебя так выборочно работает?       – Отчего же выборочно? Сейчас я не ожидаю от тебя ничего из того, что могло бы мне навредить, – спокойно поведал он Леопольду то, что рассмотрел с минутку назад. Кое-кого слишком для этого размазало, и он это и видел, и слышал в тоне, и чувствовал.       Тот фыркнул.       – Ты думаешь, пьяные люди не опасны? Да я мог бы сейчас взять и...       Немного помолчав, Леопольд снова фыркнул, поудобнее устроив спину на бортике криокамеры:       – Да ну тебя.       – Вот именно. Ничего ты сейчас не сделаешь. И не надо меня обманывать, – посоветовал Эрвин. – Не такой уж ты пьяный, ты просто поддатый.       – Мне теперь постоянно поддерживать один и тот же уровень промилле?       Он вздохнул и сам, не сдержавшись.       – Послушай, Леопольд. Сейчас не время...       – Да-да, сейчас не время, вчера было не время, всегда было не время, и завтра будет то же самое, – неожиданно твёрдо зазвенел голос того. – Когда оно будет? Скажи мне прямо сейчас. Давай закончим здесь. Я услышу свой ответ, и в зависимости от него буду строить планы на завтра.       В прямом значении этих слов ничего особенного не было. Однако Эрвин помнил, как ему грозились сходить к Клайву, дабы освободить себя от собственного существования. И ему этого не хотелось. Не то чтобы он горел желанием не расставаться с этим человеком (очень уж много раз он спонтанно думал «глаза б мои тебя не видели»), однако Леопольд был полезен, и он не видел смысла оставлять своих же подданных без дополнительного источника помощи.       – Послушай, – терпеливо повторил он. – У меня впереди, в течение ближайших дней, ещё имеется разговор не из числа лёгких, который я обязан провести. После него мы поговорим.       – Прямо-таки серьёзно?       – Да.       – Врёшь.       Эрвин нахмурился.       – В лукавстве ты меня обвинял вполне справедливо. Но не смей обвинять во лжи.       Он и впрямь лукавил. После упомянутого разговора необходимость разъяснять что-то Леопольду, скорее всего, отпадёт.       – Ну, смотри, – крайне туманно изрёк Леопольд, отправив ему совершенно нечитаемый взгляд. – Я предупредил. Думай.       – И о чём бы это?       Теперь на него посмотрели как на идиота.       – Я тебе свои планы огласил, – проронил Леопольд, поднявшись на ноги, и удалился в свой закуток, откуда весь остаток ночи (по крайней мере, пока Эрвин снова засыпал) не донеслось ни звука.       Кёртис открыл глаза. Спокойно – впервые за ночь. Рядом никого не было. Сбежал, задался он вопросом, созерцая потолок. Затем, не желая заранее морочить себе голову, пощупал постель рядом и уловил оставшиеся крошки тепла.       Он не мог сказать, что отдохнул. Краткий сон приносил ему кратковременный отдых, не нивелировавшийся за счёт того, что его просто выдёргивали в реальность прежде, чем уже не слишком внятный (а оттого и страшный) кошмар разворачивался в сознании полностью. Однако обновление пришло, последний сон был довольно долгим, и у него остались силы работать с собой дальше.       Откуда-то из-за двери послышался невнятный шум голосов, затем всё стихло, и в спальню тихонько просочился Саймон, вздрогнувший под его взглядом.       – Проснулся? – тот, моментально очутившись возле него, взял его за руку, беззастенчиво щупая пульс. – Извини, мне нужно было отойти... папа зашёл.       В ладонь ему что-то вложили, и он опустил глаза на этот предмет, оказавшийся баночкой именно с тем, что он и просил.       – Это он?..       – Я его упросил, – отозвался Саймон, тактично умолчав о том, что он, скорее, эту баночку вымолил, нежели выпросил. – Но это под обещание о том, что ты сможешь сам управиться. Ты мне пообещал. Я положился на тебя.       Судя по весу баночки, таблеток внутри было всего ничего: дня на четыре, с натяжкой – пять. Как раз на попытку справиться с первоначальными последствиями. Клайв кому-то из них доверился...       – Спасибо, – он обнял Саймона, немного расчувствовавшись (ему сейчас гораздо важнее было просто нормально поспать, нежели пытаться ковырять проблему с психологом, который, между прочим, ввиду специфичности этого всего вряд ли вообще сумеет ему помочь), и его мягко уложили обратно в постель. – А это ты что удумал?       – Ничего. Бери таблетку, я тебе сейчас воды принесу.       – Нет уж. Мне нужно, – Кёртис неопределённо качнул головой в сторону, и вздохнувший Саймон отпустил его.       Пока он управлялся с парочкой личных дел, мысли его занимала сложившаяся ситуация, в которой ему почудился подвох. Ну не мог Саймон просто так сразу взять и начать к нему прислушиваться. Либо... Да, скорее всего, кое-кому просто сделали втык, и он пока не раздражает пострадавшего человека, подумал Кёртис, возвращаясь. Саймон послушно ждал его. Тут ещё и уверенности не было в том, что именно сказали Клайву, чтобы снотворное выпросить...       Его тем же образом уложили в постель, стоило ему только сесть.       – Что ты хочешь? – прямо спросил он у Саймона. Последний склонил к нему голову, вглядываясь в глаза и хмурясь.       – Я хочу, чтобы всё было хорошо. Не обязательно так, как прежде, знаешь... я парочку вещей пересмотрел, пока тебя не было.       Страх утраты, подумал Кёртис, у которого немного отлегло от сердца. Конечно, пока у того был шанс, а затем ещё один и ещё, и ещё, и ещё – до тех пор, пока он был в пределах досягаемости, – можно было выделываться. А вот ощущение того, что всё имеющееся и все перспективы могли одним махом исчезнуть навсегда...       Саймон, склонивший голову ещё немного, прижался губами к его виску аккурат в том месте, где под кожей размеренно пульсировала жилка, словно ощущал некоторую ответственность за его жизненные показатели, и у него вдруг возникло ощущение того, что этому существу можно было довериться. И это были не остатки воли лидера коутов: их он из себя уже вычистил, после аудиенции не найдя той вещи, которую перенял. Что-то... глубоко личное. В Саймоне действительно что-то сдвинулось.       – Спи. Я тебя посторожу, – коснулся его слуха шёпот того.       – Сам бы поспал.       Устроившийся поудобнее Саймон только улыбнулся, качая головой.       На этот раз он провалился в глубокий, глухой сон без сновидений.       Подняло его к двум; Саймон тут же засуетился накормить его обедом, так что он неохотно пополз на кухню, пребывая в том состоянии ослабленности, когда и нужно поесть, чтобы оно прекратилось, и кусок в горло не лез. Вот сейчас ему и впрямь нужна была компания. Не будь здесь Саймона, он бы попросил папу его навещать или вовсе перебраться к нему на недельку. Ну, точнее, к себе – квартира-то Хэвлока.       – Нам нужно поговорить, – поднял он первым тему после ужина, когда они вернулись в спальню пить чай. – О дальнейшем.       – Нужно, – согласился Саймон, внезапно перехватывая инициативу: – Ты видишь, обстоятельства нас буквально сводят вместе. Раз так...       – Стоп! – Кёртис поднял палец, прерывая того. – Обстоятельства тут ни при чём. Ты ко мне ввалился. Сам, по своей воле. Мог по-человечески позвонить в дверь, оставить ужин и уйти.       – Нас отправили вместе, – кратко напомнили ему.       – Тебя бы не отправили – ты бы мозг всем вокруг выел, – в той же манере отозвался он. Саймон помрачнел. – И тебя отправили вместе с твоим, а меня – с Акселем, если ты не заметил. Ещё и Леопольда приставили на всякий случай. И вообще – что ты всё время выкатываешь какие-то внешние причины, когда дело сугубо между нами? Это же не кто-то до этого довёл. Ты сам.       Коротко засопевший Саймон молчал, пока чай не закончился, а потом вопросил:       – Тебя можно трогать?       – Ты сейчас спрашиваешь? – изумился Кёртис, на всякий случай отставив кружку на тумбу; Саймон проделал то же самое, не сводя с него взгляда, словно кто-то из них был пугливым. – Это ты в том контексте сейчас спрашиваешь?       – Кёртис, я не идиот. Не совсем, во всяком случае, – вполне справедливо заявили ему, аккуратно подсев поближе. – Я вижу, что ты немного очухался; социальные проблемы как раз в это время могут вылезать... при их наличии. Вторжение в личное пространство, касание, долгий взгляд... я бы хотел, чтобы мы их нашли при мне, а не в менее неблагоприятной для этого обстановке. Со зрительным контактом, собственно, у тебя всё в порядке, но это меньшая часть. Так что? Можно тебя трогать?       – Попробуй, – с вызовом проронил Кёртис. Саймон тяжело, но крайне терпеливо вздохнул.       – Опять мы с тобой не совпадаем... Я снова запаздываю, да?       – Запаздываешь, – согласился он. – Но я рад, что ты начал догонять.       – Эй! Это сейчас очень двусмысленно звучало.       Не подразумевавший второго смысла Кёртис невесело усмехнулся. Было бы забавно, не участвуй он во всём этом сам...       – У меня нет никакой гарантии, что ты не перестанешь кооперировать и идти навстречу, как только между нами всё устаканится, – высказал он логично последовавшую далее мысль. – Абсолютно никакой. Я не знаю, как доверять тебе на более долгий срок, особенно когда... когда я израсходовал ресурсы. И ещё больше после всей этой истории.       – У меня нет способа тебе её дать, – отозвался Саймон, похоже, изрядно обо всём подумавший. – Поэтому я просто буду рядом, насколько смогу. И... у меня тоже нет гарантий. И я понимаю, что ты можешь обозлиться и поступить симметрично моему собственному поведению, а я не хочу, чтобы ты обращался к третьей стороне... так что у тебя всё-таки есть что-то вроде гарантии. Ну?       Тот немного развёл руки, жестом прося разрешения обнять, и он наклонился ближе; когда его осторожно, мягко обняли, он прижался всем боком к Саймону, показывая, что оценил характер объятия. Он всегда производил в ответ на помощь или в благодарность небольшие жесты вроде этого: прильнуть в ответ, приобнять, если нет возможности – коснуться, коротко огладить, потрепать по плечу... Это у него было от Хэвлока. Папа всегда так делал, причём со всеми близкими людьми, и он начал замечать только после того, как поймал на этом себя. А ещё он, имея возможность наблюдать со стороны, хорошо видел, что люди этого могли не замечать, а могли замечать, но не придавать внимания. Или неправильно расценивать.       А в отдельно взятом случае – он иногда видел, как папа чем-либо занимался с Клайвом. И последний всё это видел и совершенно естественно воспринимал любой такой жест. И на каждый уголки губ у того едва заметно растягивались в улыбке. Именно для Хэвлока, показывая, что взаимодействие принято и правильно расценено. Саймон же обычно такое будто не замечал. Или принимал как должное. Кёртис даже не знал, что обиднее.       – Спасибо, – внезапно выдал тот вместе с вздохом облечения. Он даже заинтересовался, по какому поводу это было – оттого, что он не упирался, или оттого, что позволил себя обнять. Он разницу видел, но видел ли её теперь Саймон? – Я полагаю, о дальнейшем... м-м... укладе нам ещё придётся поговорить, когда наши с тобой выходные закончатся. Мне уже беспокойно оставлять тебя одного, а ещё даже время не подошло...       – Вот тогда и поговорим.       Разговор прервал (и довольно удачно, потому что у Кёртиса всё-таки зачесался язык сказать, что ему сейчас не до разбирательств в взаимоотношениях) звук пришедшего на передатчик Кёртиса сообщения. Он потянулся за передатчиком, надеясь, что это не был передумавший Клайв, принявший какое-то другое решение по его поводу, и ощутил некоторое сопротивление от обнимавшего его Саймона.       – Не смотри, – заныл последний. – Если это папа – он мне продублирует.       – А если это мой папа?       Его отпустили без вопросов, однако тут же поинтересовались, кто это.       – Друг, – лаконично ответил он, задумчиво стуча пальцем по корпусу передатчика. – Мне нужно с ним поговорить.       – Ну... я тогда пока на кухню отойду, – тактично отступил разжавший объятия Саймон... и он, посчитав, что у того и впрямь в голове чего-то прибавилось, сказал, что это не телефонный разговор. – Ты хочешь идти куда-то? Лучше не стоит.       – Я могу идти куда хочу, – Кёртис непроизвольно стиснул передатчик в пальцах, краем глаза заметив, что Найджел на той стороне заволновался, увидев, что он прочёл сообщение, но ничего не ответил. Как бы Саймон тут не начал те же коленца, что и Уилл, выкидывать...       – Да, но... – Саймон печально вздохнул; пока Кёртис немного помедлил, выбирая слова (на этот раз он мог высказать что-то слишком уж резкое), тот продолжил: – Ладно... Но, послушай, назначь на завтра. Не нужно идти никуда сегодня.       Он с подозрением прищурился.       – Почему?       – Пожалуйста. Это важно. Насчёт... социальной части. Я тебе потом объясню, – Саймон поднялся, собираясь уйти из комнаты. – Давай, звони ему, он ждёт. Позовёшь, когда договоришь, хорошо?       Прикинув, в какой мере это могло быть уловкой, Кёртис решил согласиться: если выкинет что-нибудь совсем неподобающее – просто будет отправлен к чёртовой матери, в чём сам же и будет виноват. Затем он позвонил Найджелу, и впрямь взволнованному, объяснился и пообещал зайти за тем завтра после работы. И позвал Саймона обратно. Последний, проскользнув обратно в комнату, уселся рядом, сразу же взяв его за обе кисти.       – Ты это чего?       – Послушай меня внимательно сейчас, – начал Саймон, немного вытянувший шею, чтобы заглянуть ему в глаза. – После первых серьёзных стычек новеньких никогда не отпускают идти самих по себе. Всегда кто-то присматривает. Сразу намечается какой-то поход в кино или в бар, причём для особо упорных даже в полупринудительном порядке. Это делается для того, чтобы проверить, всё ли с ними в порядке в обществе и в обычной обстановке.       – Со мной всё в порядке, насколько я знаю, – отклонил он идею. Он был не в том состоянии, чтобы травмироваться моментами настоящего сражения; у него была другая огромная забота в голове, вытеснившая всё остальное, да и его буквально просто провели сквозь всё, не особенно много оставив нужду участвовать. Он очень мало там стрелял по сравнению с Леопольдом и Акселем, которым просто приходилось спешно подавать оружие, и очень мало рисковал поймать пулю сам, и всё это хорошо осознавал.       – Все так говорят, – голос у Саймона сделался совсем мягким. – Но иногда ты и сам можешь не знать. Иногда какой-нибудь вид, звук, чьё-то неосторожно оброненное слово могут вызвать у тебя реакцию, о которой ты раньше понятия не имел. Одному переживать такое тяжело. К тому же, один ты можешь заиметь себе проблемы. Давай мы с тобой сегодня ближе к вечеру соберёмся и куда-нибудь сходим? Может быть, для начала в кино, если тебе будет легче в тёмном зале... либо выберем кафе поуютнее. А завтра, если всё будет в порядке, пойдёшь. Я могу проводить тебя до места встречи, а потом забрать, если тебе всё-таки окажется неуютно снаружи. Хорошо?       Кёртис удивлённо моргнул, переваривая последние фразы. Саймон беспокоился, но... на этот раз очень конструктивно, если можно было так выразиться. И впрямь что-то у того внутри сдвинулось...       Он немного наклонился вперёд, чтобы поцеловать Саймона в щёку, и тот, почти тем же образом моргнув, несколько смущённо коснулся щеки; у Кёртиса в этот момент в памяти мелькнул Клайв: он почти мог видеть, как молоденький Клайв сделал бы так же на поцелуй, которого не ожидал. Ещё он отчего-то чётко знал, что Клайв сейчас немного наклонился бы к нему, показывая, что был совсем не прочь его обнять, но не навязывая этот контакт... а вот Уилл бы просто полез целоваться. Интересно, что сейчас выберет Саймон...       Последний подался ближе и мягко обнял его, накрыв ладонью затылок, словно пытался от чего-то защитить, и он непроизвольно вздохнул. Наконец-то начал выдавать что-то своё... Хоть на кого-то Леопольд положительно повлиял.       – Ну? – тот немного отстранился, опять заглядывая ему в глаза. – Согласен?       – Согласен, конечно. Спасибо. Приятно, что ты об этом подумал.       – Хорошо. Спасибо, что согласился... – Саймон вдруг опустил взгляд – и руки, снова взяв его за кисти. На этот раз крепче. – Я хотел бы ещё попросить тебя сказать мне кое-что. Только честно. Ты... Меня тут кое о чём надоумили, – тот нервновато облизнулся. – Ты не боишься со мной наедине находиться?       – Ты это серьёзно сейчас? – Кёртис едва не хохотнул.       – Честно, Кёртис, – Саймон почти отчаянно уставился ему в глаза. – Честно!       – Хочешь честно? Хорошо, – он немного склонил голову набок, интересуясь дальнейшей реакцией. – До того, как ты на этот раз заявился, моментами бывало.       Он отчётливо почувствовал, что Саймон, после услышанного опустивший голову, вздрогнул.       – Прости...       – За что? Ты же не виноват, что похож на хищное животное. На хорошо натренированное хищное животное.       О том, что это животное было ещё и натаскано убивать, он говорить уже не стал, пожалев Саймона.       – А почему до того, как я пришёл?..       – А я теперь твою сопротивляемость пережать могу, – откровенно предупредил он, сразу, чтобы потом не получить какой-нибудь неприятный сюрприз.       Чего он не ожидал – так это того, что Саймон вздохнёт с облегчением.       – Я рад, – сообщили ему вдобавок, вытянув шею, чтобы прижаться лбом к его виску.       – Сам не боишься теперь?       – Чего? Я же знаю, что ты не хочешь мне вредить. Я рад, что тебе будет спокойнее. Правда, рад.       – Приятно слышать, – мурлыкнул Кёртис, испытавший не меньшее облегчение от услышанного.       И медленно, аккуратно поцеловал Саймона, не придавая этому жесту сексуального окраса. Если поймёт...       Несколько мгновений промедливший Саймон (вероятно, от удивления), поразительно нежно для себя-то ответил, не пытаясь куда-то развивать поцелуй, и у Кёртиса что-то внутри изрядно потеплело.       – Хватит, – тихо выдохнул тот, отстранившись. – Не могу сейчас. Не тот жест... обнять могу, но не так. Извини. Мне потом будет плохо. Мне уже...       Увидев, что Саймон прижал ладонь к ключицам, немного сдвинув плечи, словно там внутри вдруг оказалось что-то уязвимое, он незамедлительно того обнял.       – Я понимаю, что ты другое вкладываешь, – забормотал Саймон ему в плечо дальше. – Я понимаю. Но такое уж... я.       – Всё хорошо. Просто хотел знать, понял ли ты разницу. Зато мы определили, где у тебя граница жестов сугубо сексуального содержания.       Саймон коротко мелко задрожал.       – Мы могли бы пока не трогать эту тему? – попросили у него. – Я могу не думать, пока нет никаких предпосылок, но когда...       – Я понял, понял, – откликнулся Кёртис, сочувственно погладив того по спине. Он догадывался, что с наводящими на «эту тему» факторами Саймону было сложно сдержаться, и не собирался их подбрасывать. Убедился и хватит. – Спасибо. Я оценил. И, кстати... у меня для тебя... м-м... новость.       Немного отодвинувшийся Саймон глянул на него столь жалобно, со столь отчётливым вопросом о ещё ком-то другом во взгляде, что ладонь у него сама собой оказалась у щеки того, успокаивающе касаясь. Затем и вторая, раз уж он собирался рассказать. Саймон, уловив что-то необычное, озадаченно нахмурился, чуточку покачиваясь, прижал обе ладони своими, начиная потихоньку соображать, а затем отнял обе от лица, внимательно сравнивая взглядом.       – Я что-то неправильно понимаю или?..       – Обе мои, – тихо подтвердил Кёртис. – Я не знаю, как это случилось. Меня просто уложили поспать, а проснулся я с этим и лежащим рядом протезом. Решил, лучше сейчас рассказать, чтобы потом не было недоразумений.       Саймон поднял на него заострившийся взгляд.       – Что там случилось?       Правильные вопросы задаёт, подумал Кёртис, в полной мере понявший слова о том, что некоторые вопросы лучше оставлять невысказанными, потому как уже сами по себе они говорили о некоторых вещах.       – Об этом я уже рассказывать не могу. Просто ты теперь знаешь.       Его порывисто обняли; затем объятие переросло в просто уютное, и они сидели так ещё пару часов, просто получая удовольствие от нахождения рядом друг с другом. И, наконец вспомнив о времени, взялись собираться. Кёртис, не мудрствуя особо, просто выбрал самое уютное кафе, которое знал, чтобы сидеть в более уединённом месте, и к концу пути туда у него в горле образовался небольшой ком: видеть обычную жизнь вокруг оказалось немного... приятно и неприятно одновременно. Может быть, он больше не сможет увидеть гражданских в прежнем свете. Впрочем, это было терпимо и на самом деле не так уж царапало восприятие, так что он полагал, что у него всё будет в порядке через какое-то время.       За столиком они вовсе наконец-то переключились на праздные темы, отвлечённые от проблем, и Саймон заболтался, совсем позабыв побеспокоиться сообщением о состоянии Кёртиса для папы.       Однако совпало так, что Клайв этого сообщения тоже не ждал, озабоченный внезапным вызовом в покои Императора. Не слишком серьёзные вопросы обычно решались в течение дня; важные же обсуждались после окончания рабочего времени. И у него было совершенно скверное предчувствие.       Выбора у него всё равно не имелось: если его правитель хотел его видеть, он обязан был явиться. И он пошёл.       На месте его ждал не только Император, но и Леопольд – с таким видом, словно тоже не знал, в чём дело, но старательно держал обычное, уверенное лицо. Затем Клайв увидел небольшую перестановку: одно из кресел для бесед немного сдвинули, а рядом прибавился табурет, образовав небольшой круг из мебели. Вероятно, тоже же предназначения.       Что любопытно, Эрвин выбрал табурет, следом велев им присаживаться побеседовать. И приобрёл официальный, слегка отчуждённый вид.       Дурное предчувствие Клайва усилилось ещё больше.       – Я собрал вас двоих, чтобы поговорить об одной вещи, – начал их Император. – Точнее, объявить её. Это не будет изменяться или обсуждаться. Я отхожу от дел.       Последние четыре слова образовали столь неестественную тишину, что Клайв едва не услышал шум собственных мыслей буквально.       – Что?.. – переспросил он неверяще.       – Я от...       – Что вы сказали?!       Взгляд Эрвина сделался колючим и пронзительным; он подозревал, что его собственный сейчас не лучше. Однако ему не напомнили не поднимать голос на своего Императора, и предчувствие уже просто застряло у него комком в горле: его уже не считали нужным дисциплинировать, если он правильно расценил отсутствие жеста.       – Ты уже справлялся, Клайв, – довольно-таки прохладно напомнили ему. – Я не вижу нужды более тебя страховать.       Учитывая, что выделили в этой фразе его, при том, что на такой разговор не собрали всех Адъютантов (а Леопольда-то довольно скоро уложат обратно в криокамеру, насколько он понимал из услышанной ранее предыстории), его это задело. Он, значит, не достоин получить подстраховку. И прежнее мягкое обращение, с которым ему сообщали об уходе на полвека.       Это на самом деле ещё не самое важное, впрочем. Империя! Как можно было оставить Империю насовсем?       – Так, давайте-ка по порядку, – кое-как выговорил он, пытаясь не дать челюстям сжиматься от подспудного желания что-нибудь укусить. – Почему мы говорим без Дуайта?       – Его это не касается.       И всё. И никаких больше объяснений. Ему очень хотелось бы всё обдумать, желательно спокойнее, но он был чертовски зол. И он чертовски не хотел просто быть поставленным перед фактом.       – Как вы можете просто уйти? Вы понимаете, что говорите? – не выдержал он; его начало нести, как иногда бывало с доставшим его Уиллом. – Или у вас опять период усталости? Просто скажите, что уйдёте на десяток-другой лет; не надо делать так.       – Я прекрасно понимаю, что говорю.       – Сомневаюсь. Очень сомневаюсь, – процедил Клайв, старательно пытаясь не спрашивать, следовало ли вправить кое-кому мозги, как, кстати, советовали не стесняться делать.       – И не думай, – спокойно ответил Император. – Мне пора на отдых. И я ухожу на отдых.       – Значит, бросаете свою Империю... так получается? – понесло дальше Клайва, получившего подтверждение того, что это окончательное решение, которое донесли только ему, взвалив на него ответственность передать эту весть Дуайту, выдержать реакцию последнего, а потом... а потом делать вообще чёрт пойми что. – Вы понимаете, насколько это неправильно? Вы... понимаете? Или у вас что-то закоротило?       Леопольд удивлённо присвистнул. Однако Клайва несло дальше: он прекрасно понимал, что как только закончится отведённый ему жизненный срок, после ухода Императора сделающийся конечным, всё начнёт идти вкривь и вкось. Да, Империя была огромным аппаратом, способным работать самостоятельно, но даже таковой требовал своевременной коррекции и грамотного решения новых и неожиданных проблем. А без этого всё начнёт разваливаться через какое-то время. Вся система, давшая ему по его способностям возможности, включая возможность по-человечески жить в собственной квартире.       – Нельзя так! – почти зарычал он, переживая давно позабытую вещь: гнев на то, что он не мог изменить. Он уже многое повидал, многое познал, включая ряд некоторых истин, и он надеялся, что больше никогда не будет этого испытывать, однако жизнь решила прописать ему иначе. – Нельзя так, Эрвин, это не компьютерная игра, здесь нельзя просто забросить надоевший проект!       – А я тебе давно говорил, что ты заигрался, – напомнил Леопольд. Клайв повёл в сторону того взглядом, однако выражения лица предка не сумел рассмотреть и близко: перед глазами у него изрядно помутилось от гнева, почти потемнело. Почему? Почему сейчас? После только что закончившейся нервотрёпки, в которую пришлось бросить разведчиков из числа лучших и единственный имевшийся на руках корабль гриссов?       Ему остро захотелось пройтись, чтобы быть поближе к состоянию мощно и гулко стучавшего сердца. Как минимум пройтись, чтобы оно не заходилось вхолостую, иначе, видел Творец, ему сделается дурно. Он ведь поиздержался в душевных ресурсах недавно. Ладно, он отправил сына, беспокоясь лишь наполовину, поскольку он-то знал свою кровь, но Кёртис... за Кёртиса он беспокоился вдвойне: мало того, что мальчик был довольно мягким, это был ребёнок Хэвлока. А он не любил, когда Хэвлоку делали больно. Хэв' тоже был мягким.       – Почему сейчас? – задал он этот же вопрос вслух. – Вы бросаете на нас необходимость решать, что делать с только что полученной информацией, к тому же, так и не передав все необходимые нюансы; даже банально не оставляя совета по этому поводу. Как вы можете?       – Совершенно спокойно, – тем же ровным, сухим тоном ответил Император. – Ты справишься. А мне давно пора. Давно. Дело в том, вы оба, что я прожил настолько долго, что за этот срок ко мне применимо понятие эволюции. Как из людей некоторое количество эволюционировало в эсперов, так и мне теперь полагается стать чем-то ещё. Чем-то, возможно, вне вашего понимания. Поэтому мне пора. Да и, в конце концов, мне давно пора на отдых.       – Вы... – Клайв втянул воздух сквозь зубы, отчаянно пытаясь успокоить сердце. Ох, как жаль, что он не имел прямого контроля над организмом, как умел сам Эрвин... – Скажите мне одну вещь. Это эвфемизм? Вы собираетесь уйти, как...       – Нет, я не собираюсь умирать. Я говорил буквально. Однако я больше не буду присутствовать здесь.       – Тогда я не понимаю, почему вы... как вы можете так поступать? Вы ведь прекрасно осознаёте, что ваших Адъютантов потом будет некому подновлять! Вы знаете, что за жизненный срок одного человека не всегда возможно подобрать подходящую кандидатуру! – почти что зашипел Клайв, отчаянно желая хоть так спустить пар... однако этого было недостаточно. Сердце у него только заныло ещё сильнее, лишённое права голоса.       – К сожалению. Соболезную.       – Но это ваше детище! Вы так долго всё взращивали, и теперь хотите бросить? Чтобы всё развалилось? Свою Империю? Нас? Нас!       – Пожалуйста, оставь риторику. Это неминуемое решение. Уговорить меня всё равно не выйдет.       Сердце у Клайва припадочно, вразнобой застучало, захлёбываясь, и он с ужасом понял, что знал, что будет дальше. Сейчас сердечный ритм нормализуется в более медленный и равномерный, мощный, гулкий, и вместе с этим начнёт нарастать боль от угрозы разрыва мышцы. Он уже переживал это. За что ему это снова?..       «Может, замените сердце?» – вспомнились ему слова Кёртиса. Как в воду глядел.       – Эрвин, верни его. Ты не видишь, что ему больно? У него не выдержит сердце, и он умрёт.       Голос Леопольда, откровенно и без прикрас спрогнозировавший его ближайшее будущее, был на удивление спокойным. Между ударами сердца, перекрывавшими ему слух, Клайв различил в этом тоне, намеренно сдержанном, вкрадчивую нотку. Очень знакомую нотку. Леопольд... вне себя?       – Чего ты ждёшь? Тебе нравится на это смотреть?       Клайв собрался с силами и удержал сознание, чтобы услышать...       – Нет. Ещё немного – и он потеряет сознание. Когда я верну его, он подумает и поймёт. Он должен понять.       ...и немедля об этом пожалел. Сделалось ещё больнее.       – Может быть, он забудет...       Клайв едва зарегистрировал движение поблизости – а затем ладонь и сердце прошила резкая боль. В следующее мгновение болевой шок оставил его вовсе без боли на несколько секунд, перед глазами ненадолго прояснилось, и он увидел, как Леопольд спрятал пистолет в кобуру.       – Зачем?! – взвыл Эрвин, бросившись к нему.       Наверное, это было наиболее милосердным из того, что Леопольд, которого в любой момент могли взять под контроль, мог успеть сделать. И Клайв был за это благодарен. Несколько безболезненных мгновений перед смертью дорогого стоили...       Он очнулся, резко вдохнув. Бледный Эрвин рядом держал окровавленную пулю, выглядя так, словно пальцы у того ходили бы ходуном, не будь это протез. Что ж, в коллекции пуль у Императора прибавилось...       Четвёртая, пока ещё трезво отметил Клайв ещё одну смерть. Душевная боль начинала возвращаться. Физически с сердцем всё ещё было в порядке, но это ненадолго.       – Зачем ты это сделал?! – опять переключился Эрвин на Леопольда. – А если бы что-то повредилось безвозвратно?       – Не смог смотреть. Родительские чувства взыграли.       – У тебя? Не надо так нагло врать. Ты больше не хотел детей.       – Я провёл с ним много времени. Это мои гены.       Тон Леопольда был серьёзным. Словно тот что-то хотел этим донести. Словно хотел втолковать.       Леопольд никогда не делал ничего просто так. Это было тем, что Клайв вынес из рассказанной Эрвином истории. Что же тот... и ещё этот акцент на родительские чувства, хоть Леопольд не был его родителем, только предком. Определённое сродство или...       – Вот, кто ты есть, Эрвин, – произнёс Леопольд. – Я хочу на покой, но ты меня не отпускаешь, он не хочет умирать, но ты пытаешься его угробить, да ещё и так болезненно. Садист ты, а ещё на меня кивал.       – Замолчи. Дело далеко не в этом.       «У меня нет детей, но я вдруг отчётливо понял, что такое родительские чувства. И я не смог поднять руку на ребёнка. Прости», – вдруг донельзя отчётливо вспомнил Клайв слова Эрвина, когда последний вернул его после неудавшейся попытки прикончить его же руками. О. О-о... Вот оно.       Волна боли накатила сильнее, напоминая о себе, и он прижал ладонь к сердцу, медленно, глубоко дыша.       – Предатель, – с отвращением выплюнул он, подняв взгляд на своего Императора. – Всего несколько месяцев назад мне говорили, что не могут поднять руку на ребёнка. Ещё двадцать с лишним лет назад меня благодарили за сохранённую Империю. Теперь вы выбрасываете и то, и другое.       Леопольд шумно выдохнул, издав потрясённый смешок. Об этом тот не знал и наверняка имел в виду связи их обоих с Империей, но, очевидно, понял, что ситуация, оказывается, куда больше резонировала со сказанным собой же, чем предполагалось изначально. Однако взгляд Клайву отправил весьма настойчивый. Он, конечно, знал, что Леопольд – манипулятор... но сейчас тот был на его стороне. И от него что-то требовалось.       – Я не... нет, Клайв, я не собирался тебя убивать. Я собирался тебя вернуть...       – Когда я потеряю сознание? Когда я умру? Убивать – нет, но когда я умру сам по себе? – взялся он перебирать, пытаясь хоть что-то успеть понять. Короткий взгляд на Леопольда – и он рассмотрел ещё кое-что: руку того, расслабленно лежавшую на подлокотнике кресла. Кисть свободно свисала внутрь. Близко к кобуре.       Когда он больше не сможет связно думать, Леопольд снова убьёт его, чтобы не растягивать боль. Повторять такой опыт ещё раз он не хотел, так что следовало бы додуматься побыстрее.       – Клайв, послушай...       – И вы назвали меня другом. Соратником, – напомнил он, не в силах остановить некоторый занос из обиды. – Знаете, даже мало что значащие для вас младшие офицеры, будучи напарниками, не обращаются так друг с другом, а ведь они соратники в высшей степени.       Но это всё ещё было не то. Это – просто констатация факта. Ну же, Клайв, ты ведь не глупый, напомнил он самому себе; ему казалось, что решение лежало буквально на поверхности. Что именно он должен был понять или... «забыть» Эрвин сказал?       – Всё было зря? – продолжил он перебирать. – Вся моя работа была зря? Вся наша работа, наша с ребятами работа на протяжении полувека? Все мои смерти – зря? Я мог это не переживать. Я бы выбрал это не переживать! За что? За что так со мной? За что так с каждым, кто делал свою работу на своём месте?       – Клайв, – Эрвин взял его за запястье. – Послушай меня внимательно. Что ты делаешь, когда твой ребёнок вырастает и становится взрослым? Ты отпускаешь его, правильно? Ты больше не можешь держать его в детстве. Когда приходит момент, он взрослеет. Это естественный процесс. Его нельзя ни предотвратить, ни задержать. Так и с каждым из нас. Империя выросла. Я могу отпустить её гулять самостоятельно. Ты вырос. Уже давно. А теперь я вырос, Клайв. Теперь мне пришла пора стать чем-то иным. Перейти на следующую ступень. Это неминуемо, как ни откладывай.       – Если отпустить Империю гулять самостоятельно, жертв в итоге будет колоссально много! – лязгнул Клайв, терпеливо дослушавший до конца, и выдернул руку; что-то в произнесённых словах его зацепило и раздражало, словно он подсознательно нашёл что-то правильное и рациональное.       Эрвин сам говорил, что он никогда не был рациональным. Кто из них об этом забыл?       – Это нормальный порядок вещей, – откликнулся тот. – Так всегда бывает, когда даёшь чему-то дополнительную степень свободы.       Прижав ладонь к груди, Клайв стиснул зубы, сверкнув глазами исподлобья, и Леопольд довольно прищурился, продолжая, тем не менее, ожидающе на него смотреть. Что же...       Эволюция. Эрвин говорил об эволюции, пусть и в микроскопических масштабах. Но почему его так... раздражала эта мысль? То, что их Император собирался ещё во что-то эволюционировать – понятно без особых пояснений, но что ещё?       – Клайв, ты же умный человек. Ты понимаешь, что всё движется своим чередом. И скажи – даже взять тебя – разве ты мало отжил? Ты так много всего сделал, разве тебе не хочется на покой?       – Нет, – медленно ответил он, силясь поймать за хвостик совсем близко подобравшуюся мысль. Становилось слишком больно, чтобы нормально соображать, и это происходило чудовищно медленно. – Нет, я не...       – Тогда передай знания сыну, пока у тебя есть время. Он ведь может долго жить сам по себе. У него есть эта способность.       Вот оно, наконец поймал Клайв... и изумился самой мысли. Однако она была столь очевидной, что ему сделалось дурно от того, что он, всё это время позволявший ей спокойно болтаться в собственной голове, придал ей приличествующее ей значение только сейчас.       – Нет, – повторил он. – Я не человек.       Это было на самой поверхности. Это было в каждой фразе, которую произнёс для него Эрвин, рассказывая о своём прошлом. Это было то, о чём Эрвин спрашивал, когда вопрошал о самой важной вещи, которую он вынес из этого рассказа, и то, о чём Эрвин улыбался, услышав другой ответ. Отрадно, наверное, видеть, как за тобой слепо идут.       – О, мы с Дуайтом так хранили тайну того, что Император – тоже человек... – припомнил он вслух; боль и тяжесть на сердце немного облегчились. Ему стало немного стыдно за это, как и за то, что он в том числе испытывал злорадство, но... о, он так хотел увидеть выражение лица его правителя. – Мы чувствовали себя такими важными, такими ответственными... да, такими взрослыми. Глупцы. Нет, Император не человек. И мы с Дуайтом – тоже.       Эрвин едва заметно занервничал. Клайв буквально увидел, как тот пытался объять все возможные развязки ситуации и как-то к ним подготовиться.       Он тоже готовился. И первым делом он хотел убрать боль в груди. И вернуть сердечко в прежнее, нетронутое состояние. У него не было к этому способностей? Ха!       Вернись.       Магия могла всё. Это – то, что тянулось сквозь весь рассказ Эрвина. Именно это. И особенно сильно это должно было выделиться, когда Эрвин говорил, что среди остальных эсперов был магом, и разница между ними была исключительно в мировоззрении. Благодаря последнему тот просто взял и научился взаимодействовать с электроникой, безо всяких мыслей о каком-либо пределе своих возможностей.       Однако через это ещё следовало переступить. Через собственные убеждения, через привычный порядок того, как всё работало, через внутреннюю установку... и это непростой шаг. Вот о чём он должен был забыть. И смерть и впрямь неплохо выбивала привычку большей части жизни.       Вернись.       – Я – маг, – завершил он свою мысль, поднимаясь на ноги. Боль перестала его беспокоить. Взамен к нему пришли лёгкие тошнота и голод – признак того, что он израсходовал силы.       Он мог всё. Ну, какие-нибудь мелочи, может, и были по-настоящему закрыты сугубо индивидуальным развитием или комбинацией генов, но в остальном – мог. Всё. Абсолютно. Хватало бы сил.       – Клайв, у тебя кровь...       Клайв провёл тыльной стороной ладони под носом, стирая выступившую кровь. Это тоже не было проблемой. Ещё капелька сил – и кровотечение перекрыто. Ещё бы общее состояние поправить...       Он поднял взгляд на шкафчик Эрвина. Створка отъехала в сторону; кейс с колбами распахнулся, и одна из них выскользнула наружу. И вниз – он ещё плохо управлялся с новыми для него взаимодействиями. Впрочем, и это не беда: нужно было только позвать. Он позвал, и жёлтая жидкость, неохотно, словно ртуть, растёкшаяся по полу, поднялась в воздух мелкой взвесью, туманом, и устремилась к нему; часть облачка по пути естественным образом свернула к Эрвину, тоже истратившему силы недавно, но большая часть влилась в него освежающим притоком сил. Это даже не та субстанция, которую синтезировали растения, вынесенные им когда-то из лаборатории Уилфорда – чистейший, свободный от других примесей дистиллят.       Силы восстановились. Не мешало бы отдохнуть как следует, но подпитка неплохая.       Эрвин, поднявшийся на ноги, немного отступил под его взглядом. Леопольд довольно улыбнулся, не встревая, и Клайву очень захотелось того отблагодарить. Без присутствия Леопольда здесь и сейчас... возможно, он, как Эрвин и сказал, просто смирился бы. И уныло, подавляемый ещё одной травмой, доживал бы свой век, нервно примеривая хоть кого-нибудь на место существа, способного более-менее прилично управлять Империей. Теперь же он мог жить дальше. Теперь Империя могла существовать дальше без значимых потерь.       – Можно было просто поговорить со мной об этом, – заметил он ровно, параллельно ещё раз проверяя состояние сердца. – Я бы понял. Я бы принял мысль о том, что могу всё, что захочу, и научился бы с этим работать. Да, понадобилось бы несколько дней. Может, недель. Зачем было заставлять меня буквально рожать решение прямо сейчас?       Эрвин нахмурился; лицо у того буквально выражало сомнение в сказанном.       – Ты не понял сам сразу. Обычно это означает, что нужны более действенные методы.       – У меня много других забот. У меня нет времени на размышления, которые на первый взгляд не важны. Иногда я выделяю время на то, чтобы обдумать такое, но этого времени у меня пока что не было. Достаточно было очертить важность и дать мне его ещё чуть-чуть. Но вы выбрали болезненный путь, – обвинил он Императора, стиснув зубы. – Вы помните сказку про маленького принца, Эрвин? Ту самую, жутко старую. Она гласит, что вы в ответе за нас, даже когда мы уже взрослые. Но вы не хотите этого помнить. Что же... вы можете оставить свою Империю, Эрвин. Она полна лисят. Кропотливо взращенных вами, но всё же лисят, которые вам неинтересны. Может, вам действительно суждено нас покинуть. Мы будем скучать, потому что мы всего лишь лисята, но мы смиримся. Другого выхода у нас всё равно нет.       – Не говори так.       Голос у Эрвина дрогнул.       – А вы думали, вам не будет неприятно? – риторически вопросил Клайв.       – А ты думал, я не смирился? У меня есть путь впереди. Не забывай, что я слишком тесно связан с Замыслом, Клайв. Я не могу иначе, если мне так предписано. Время идёт только вперёд. Даже магия не может обернуть его для всей вселенной.       – Но зачем так? – Клайв медленно, глубоко вдохнул, поджав губы. Эрвин не торопился отвечать. – Ладно, я понял. Ответа я не добьюсь. Мы могли просто спокойно поговорить, но вы не захотели. В таком случае... всё так и останется. Вы можете оставить свою Империю, – повторил он мстительно, не в силах сдержать естественное стремление отплатить той же монетой. Конечно, Эрвин и добивался, чтобы он сказал, что сможет без Императора, но он только что увидел, что тому неприятно это слышать. Может быть, даже больно. Это... немного странно. – Мы как-нибудь справимся. Я ещё не скоро приду в себя, но мы как-нибудь справимся.       – Я не хотел, чтобы ты тосковал, – тихо ответил Эрвин.       Он немного помолчал. У него ком стоял в горле от обиды на то, как с ним обошлись. Лучше бы он скучал впоследствии. Это было бы не так больно.       – У меня не будет времени, – сухо ответил он. С голосом он всё же не совладал, и последний дрогнул; Эрвин почему-то вздрогнул и сам. – А теперь мне пора идти. У меня дела.       Теперь он мог не просить разрешения удалиться. Легче от этого не становилось.       – Подожди. Скажи, Клайв... может быть, ты чего-нибудь хочешь?       Голос Эрвина сделался ещё тише. Вполне естественно: круг вещей, которые он не мог для себя достать самостоятельно, только что внушительно сузился.       – Я никогда ничего не хотел для себя. И сейчас тем более. Сейчас я хочу только покоя, – Клайв окинул взглядом людей перед ним. Ну, как людей... одного человека и одного мага. И каждый из них со своей правдой. И... человек, бывший, в общем-то, чудовищем, оказался человечнее мага, всегда точно знавшего цену любой жизни. – Лучше проведите время с тем, кому Эрвин нужен больше всего. Если, конечно, это ещё актуально.       – Более чем, – заверил его Леопольд. – Мы, в конце концов, одного поля ягоды.       Кивнув на прощание, Клайв удалился. Однако до зала для совещаний он так и не добрался, просто усевшись на ступени за поворотом, где его уже не видела императорская охрана. Ему нужно было немного передохнуть...       Эрвин тем временем тоже пытался прийти в себя. Он был готов к давлению со стороны Клайва, столь же тяжёлому, как умел создать Леопольд, но он не ожидал, что это будет тяжело в другом смысле. Его дорогой соратник и друг вместо ругани и проклятий только отчитал его.       Только друг ли теперь?       Мозг пытался заставить сердце гонять кровь быстрее, даже несмотря на принудительно установленную максимальную частоту сердцебиения. Пришлось. Будь у него его родной организм, у него наверняка тоже болело бы в груди.       Конечно, ему было тяжело. А кому бы не было?.. Он всё равно вынужден был так поступить; он полагал, что Клайв не извлёк из рассказа то, что следовало, и ему пришлось наскоро завернуть того в кокон, уже слишком тесный, лишая этим кислорода, чтобы Клайв вырвался наружу чем-то другим. Он был вынужден. Даже несмотря на то, что ему было невыносимо жаль того, кому придётся принять на себя ответственность за Империю. Сейчас, когда выяснилось, как дела обстояли с гриссами, Клайв был лучшим кандидатом для того, чтобы оставить Империю в одни руки: тот умел вести разного рода войны (и столь естественно, что Эрвин иногда испытывал небольшую признательность по отношению к Уиллу, рассмотревшему даже часть потенциала и форсировавшему развитие с нужного момента) и сумеет справляться с ситуацией, в принципе не имевшей решения, при этом не раздражаясь оттого, что Империя, огромная военная машина, бывшая таковой уже очень-очень долго, не могла смять маленький надоедливый народец. Лично его это немного раздражало.       Теперь ему следовало поговорить с Клайвом ещё раз, пока тот не замкнулся в себе на долгое время. И он не мог решиться. Он боялся того, что Клайв войдёт к нему как к чужому человеку – после всех тех разговоров и непозволительно близкого для него общения. Столь же непозволительно для него было не признавать собственные ошибки. Человеку бы ещё сошло, но существу его рода...       Впрочем, он и так уже наделал таких вещей.       Поблизости тихо шелестнула униформа, и он, открыв глаза, обнаружил, что поднявшийся на ноги Леопольд шагнул ближе и наклонился, пристально глядя в ему глаза.       – Ещё ты будешь меня отчитывать? – тускло спросил он. – Тебе нельзя.       – Кто сказал? – вкрадчиво поинтересовался тот. – М-м? И что, ты думаешь, случится с твоим мозгом, как только ты перестанешь им шевелить в той же мере, что и обычно? Ты нашёл решение помимо одного – если оно у тебя вообще есть? Ты думаешь, эта твоя энтропия после твоей эволюции – что бы это ни было – тебя не тронет?       Эрвин опешил от последнего вопроса. Он, конечно, рассказывал некоторые вещи Леопольду, используя как умный и обладавший некоторой долей эмпатии журнал, потому что тот его ни о чём не спрашивал, не смотрел как на умалишённого и не осуждал, но чтобы его слова запоминали и анализировали...       – Думаешь, – констатировал Леопольд. – Неплохо. Вот только тебе это мало поможет. У неё нет эмоций или мыслей, она не делает выбора между предметами или существами. Это просто сила. Явление.       – Ты мне рассказываешь?       Ещё один долгий пристальный взгляд.       – Есть ощущение... неважно. Поговорю я с тобой об этом потом, после того как ты ещё раз с Клайвом поговоришь.       – Да с чего... – осёкшийся Эрвин бессильно замолчал. Иногда Леопольд в точности предугадывал его последующие шаги или поступки, словно просто знал, и он уже устал гадать как и почему. – Да чёрт с тобой. Просто не трогай меня сейчас.       Тот молча покинул его.       Прислонившийся плечом к стене Клайв даже не шелохнулся, когда Леопольд миновал его и направился куда-то дальше. Хорошо, что это не к нему... прямо сейчас он не был в состоянии исполнять одолжение, которое они обсуждали некоторое время назад. Сейчас он поднял бы оружие разве что в качестве самообороны.       Через несколько минут ему пришло сообщение, судя по звуку и настойчивой вибрации, срочное, и он бессильно прикрыл глаза. Обычно отвлечься на работу помогало, но... хоть немного бы ещё времени...       Пришло ещё одно, и он всё-таки достал передатчик из кармана.       «Возвращайся в кабинет», – гласило первое сообщение от Леопольда. Затем второе: «Если ты не в состоянии двигаться, я подойду».       Немного пораздумав, он ответил, что не нужно, и что сейчас будет на месте. Затем, неохотно поднявшись, нацепил на лицо непроницаемое выражение и направился по зову, надеясь, что это всё что угодно, только не тяга Леопольда тоже уйти на покой.       В кабинете его встретил приглушённый свет, две кружки на его столе и Леопольд – один, тоже бессовестно усевшийся на стол. Уилла не было.       Его жестом пригласили к себе же за стол (он не стал возмущаться степени нахальства даже мысленно, учитывая, что вид у Леопольда был серьёзный), где он обнаружил, что в кружках просто чай. Он даже не усомнился в том, что помимо сахара в чае ничего больше не было – не тот человек, чтобы сейчас так поступить.       Несмотря на располагавшую к разговору обстановку, чай они пили молча. Клайв потихоньку закрывал внутри себя случившееся, начиная нащупывать равновесие; полнейшее спокойствие очень помогало. Может, кто-то даже позаботился тем, чтобы его никто не беспокоил...       – Он построил со мной доверительные отношения, а потом вот так поступил, – бесцветно произнёс он, наконец испытав нужду нарушить тишину.       Леопольд вздохнул.       – У нас тоже вроде как были доверительные отношения, – сообщили ему, поддерживая нехитрый разговор. – Я был важен, нужен, а потом... ты знаешь, что было потом. Наше высшее существо посчитало себя вправе рассказать тебе всё в поучительном контексте, так что ты знаешь. Как ты себя чувствуешь?       – Паршиво, – честно ответил Клайв. – А где Уилл?       – Заставил бросить тебе твой чай, отправил домой и запретил возвращаться или названивать, если ты задержишься, – предоставили ему сводку собственных действий. – Надеюсь, он на тебя не слишком обидится... Я посчитал, что нечего ему тебя в таком состоянии видеть.       Клайв моргнул, пытаясь обработать поступившую информацию: воображение отказывалось такое представить.       – И он послушал? – для начала уточнил он.       – Чай ты только что выпил, – Леопольд пожал плечами. – И здесь больше никого нет. Я-то знаю, как с Фезерами управиться. Часто этого делать, правда, нельзя...       – Вот уж точно, – Клайв вздохнул. – Спасибо. Мы, конечно, всякими друг друга видели, но спасибо. Я сейчас немного не в состоянии его терпеть.       Леопольд отправил ему очень долгий взгляд. Настолько, что в обычных обстоятельствах он бы насторожился.       – Хорошо, – непонятно к чему изрёк тот. – В общем... насчёт всего. Эрвин позовёт тебя ещё раз. Скорее всего, сегодня.       – Он хочет ещё раз попробовать меня угробить? – устало вопросил Клайв. – Клянусь, это будет уже третий.       – Приехали... – Леопольд потёр лицо. – Нет, ему нужно объясниться. Не знаю, что было в первый раз, но сейчас он не хотел, чтобы ты помер. Он действительно испугался, причём дважды. Уж можешь мне поверить, я его знаю. Он что-то тебе недоговорил, как обычно, ради общего блага...       Пауза. Тот едва заметно покачал головой, закусив губу.       – Не знаю, что с ним начало твориться, Клайв, правда, не знаю, но это просчёт. Большой. С другой стороны, насчёт подвижек внутри себя он тебе не соврал. Можешь и сам вывести: если он не рассмотрел, что ты уже достаточно готов и без принудительного развития, то сосредоточен был на себе – и очень сильно.       – Хотите сказать, что ничего уже не поделаешь?       Леопольд поморщился.       – Я не пришёл прикрывать ему задницу. Я пришёл избавить тебя от лишних телодвижений. Ты захочешь домой, он тебя вызовет, тебе придётся идти обратно... дождаться тебя потом, кстати?       – Нет. Я взрослый мальчик, я справлюсь. Спасибо.       – Как знаешь.       Клайв пронаблюдал, как Леопольд без капли стеснения ополоснул кружку водой из чайника и выплеснул в фикус.       – Я всё равно буду в окрестностях, – поведали ему от двери. – Пиши, если что.       И на этом его оставили в одиночестве.       Спустя часа полтора его и впрямь попросили явиться. И он, успевший собраться с духом и от всё ещё оставшейся злости закрыться немного в другом смысле, пошёл: порядок вещей пока ещё оставался прежним, пусть и время это теперь истекало.       Эрвин сидел в одном из кресел с отрешённым видом, словно никуда не перемещался за это время. Клайв подозревал, что у него самого был такой же. Они оба не хотели этого разговора.       – Садись.       Он сел напротив, подметив, что кресла вернулись в прежнее положение, а табурет исчез.       Эрвин чуточку помедлил, собираясь со словами. Всё ещё. И с духом. Всё же Леопольд был прав: его навыки безбарьерной коммуникации изрядно запылились.       – На этот раз без Леопольда? – отсутствующе вопросил Клайв.       – Он... – Эрвин качнул головой в сторону. – Ну, рядом. Плещется. В любой момент может заглянуть. Но сейчас его присутствие не обязательно. Разговор не столь... бескомпромиссный.       «Ах, теперь это так называется», – прочёл он у Клайва на лице, хоть тот ничего не произнёс вслух. И он, помедлив, выбрал для начала второстепенную тему разговора: теперь человек – маг! – перед ним мог просто встать и уйти, когда решит нужным. Прийти-то пришёл, они ещё были связаны иерархией, однако от разговора личного, не о работе, мог отказаться.       – Послушай, Клайв, я хотел поговорить с тобой о детях.       У того дёрнулась бровь.       – Нет-нет, нет... – Эрвин поднял ладони чисто человеческим жестом. – Я не буду никак их трогать. Я только хотел обсудить с тобой тех, кто несёт в себе способности. Ты, надеюсь, сам понимаешь, что им рано вкладывать в голову все наши с тобой знания. Но... я хотел поговорить с тобой в частности о Кёртисе.       У Клайва потемнело лицо. Это было то выражение, которого часто боялись, потому что пронзительный, светлый взгляд глубоко посаженных глаз становился очень говорящим. Люди обычно не читали всё дословно и чётко – но чувствовали. Эрвин же, хорошо знавший Клайва, мог и прочесть. И ему было тяжелее, потому что слова эти, как правило, были неудобными, провокационными, откровенно атакующими и столь же откровенно задевающими; слова, с которыми человек не хотел сталкиваться лицом к лицу именно потому, что знал свою вину.       «Теперь вы хотите взяться за Кёртиса, которому хватило лет на пять вперёд».       – Что с ним? – лаконично ответил Клайв вслух.       – Я бы хотел просить тебя организовать за ним более тщательный присмотр. Мальчик догадался сам. Ему нужно было срочно остановить кровотечение, и он догадался сам. У него пытливый ум, и до него дойдёт раньше, нежели позже. Ему ещё рано.       – Видел в сводке.       «Да уж видел. Рассказываете, словно не вы послали его в условия, вызывающие последствия».       Вот того, что кое-что из этих фраз Клайв произнесёт вслух, он не ожидал.       – А что ж не затереть было ему этот участок памяти начисто? Вмешательством больше, вмешательством меньше.       – Если додумался однажды – додумается дважды, – отозвался он. – Присмотри за ним, хорошо? В случае чего – просто проведи воспитательную беседу. Он... очень славно тебя слушается.       «Вы прекрасно знаете, почему», – ответил ему взгляд Клайва.       – Что касается Саймона, здесь я не уверен ни в чём, – откровенно признался Эрвин, не менее откровенно избежав неудобной для него темы. – Эти странные гены нынешнего твоего Уилла его на самом деле ограничивают, и он вряд ли сумеет как-либо преодолеть сидящие в нём рамки. То, что он тоже может долго жить, как теперь мы с тобой, открывает перед ним определённые пути, но всё зависит от его возможностей личностного развития. Если их нет... – он немного помолчал, и так зная, что его поняли. – Пока что я только вижу его в качестве помощника. Быть может, даже лично Кёртиса.       «Ну да, выдать Кёртису личного сторожевого пса».       Дословно Клайв, конечно, так не подумал, но Эрвин, опять же, знал свою вину сам.       – Я против последнего, – очертил свою позицию Клайв. – Саймон нужен на поле боя. У него высокая чуткость на месте, и он нужен там. Он спасает жизни и местную тактическую ситуацию. И особенно он будет важен на месте, когда мы опять столкнёмся с чем-нибудь новым.       – Тебе не жаль сына? Это опасная работа.       «Вам не жаль Империю?»       – Это его выбор.       У Эрвина непроизвольно дрогнули губы. Он думал, что Клайв скажет, что мог отпустить взрослого ребёнка, но... но сказано было хуже. Клайв смирился бы, если бы Империя больше не нуждалась в Императоре, но не мог смириться с тем, что последний просто отпускал её. Просто забрасывал связи, точно как забрасывают общение со слишком дальними родственниками. Тот ещё долго ему не простит.       – Ну... знаешь, Клайв, дальше это будет твой выбор. И ты будешь обязан решать мудрее, чем твой ребёнок.       – Да. Но пока у него есть свобода выбора, он волен выбирать что угодно. В разумных границах, конечно.       – Дело твоё... Ещё один момент, Клайв. Гриссы. Ты уже видел данные, но нюансы... могу я передать тебе всё, что видел Кёртис?       Ответный взгляд больше напоминал стену. Тот не хотел предоставлять собственный разум для этого.       – Я перевёл в цифру, – Эрвин протянул через пространство между креслами флеш-носитель, который приняли уже более охотно; сам Клайв вопросительно вскинул брови. – Теперь для меня такое не сложно. Послушай... я как раз об этом хотел поговорить. Это...       – Я понял, – прервали его. Тон Клайва, впрочем, говорил об обратном и о том, что отклоняться от темы не желали. – Что с гриссами? По сути, они – крохотный альянс из клочка суши на единственной планете, но гарантированно уничтожить мы их не сможем. С этой их Альфой возможен диалог каким-либо способом? Есть куда надавить или сторговаться? – продолжил тот деловито. – При некотором сотрудничестве с той стороны можно попробовать исследовать аномалию.       – Она не собирается ничего менять. Альфа упивается собственной силой и властью, Клайв. Последняя досталась ей тяжело и большой ценой, и лишаться её она не собирается. Ты ведь понимаешь, что нарушение временной петли моментально ограничит продолжительность её жизни? Понимает это и она. И она не научится себя омолаживать; она слишком долго обходилась без этого. Сила привычки.       «У вас много общего».       – Да, у нас много общего, – согласился Эрвин, найдя в себе силы прямо выдержать взгляд Клайва. Последний даже не дрогнул. Для их прежних взаимоотношений правителя и подданного это означало конец. Точка.       – Значит, пат?       – Увы.       – Хорошо. Будем поддерживать тонус.       Эрвин покачал головой.       – Тут кроется один нюанс, о котором я тоже хотел бы с тобой поговорить. Изначально я брал курс на максимальное сохранение ресурсов, чтобы как можно дольше оставаться на пригодных для жизни планетах, однако ещё при тебе может подойти тот момент, когда доступные ресурсы начнут истощаться. И гриссы будут этому способствовать. И тебя это будет раздражать. Я бы этого не хотел, потому что всё это сплошная морока, но тебе следует быть готовым к тому, что Империи может понадобиться начать мигрировать. У меня есть кое-какие... концепты по этому поводу, я передам их тебе; ты волен придерживаться их или наметить что-нибудь другое, однако ты обязан периодически производить расчёт всего, что осталось. Как ресурсов, так и времени. Последнее, Клайв, – гонка, гонка со множеством дорожек, за частью из которых ты физически не будешь успевать следить, поэтому тебе потребуется переложить эту обязанность на помощников, один только вид отчётов от которых уже будет тебе обо всём напоминать. Лучше всего – на тот же Совет, ты уже оценил, как он работает, и даже можешь лично его координировать, если захочешь. Не забывай вовремя подыскивать замену при нужде.       Клайв терпеливо выслушал.       – Я понимаю, что большую часть из этого ты уже знаешь и сам, – продолжил Эрвин – и наконец почувствовал себя готовым. – А теперь послушай. Я хочу тебе кое-что объяснить касательно того, куда собираюсь. Это...       – Это не так важно, – снова позволил себе прервать его Клайв, и он ненадолго закусил губу. – Вы владеете собой, вы вольны идти куда захотите.       – Быстро ты передумал! – вырвалось у него.       – Я ничего не могу сделать, – немедленно последовал ответ. – Значит, это дальше будут не мои заботы, и мне незачем об этом знать.       Эрвин непроизвольно вздохнул, распознав бессильный укол в ответ на причинённую боль. Он и хотел бы извиниться за то, что вынудил Клайва чувствовать себя бессильным, но давать знать, что понял, будет ещё хуже; решит ещё, что он специально.       – Нет. Послушай, я прошу тебя. Не приказываю. Я ещё могу, заметь. Я просто прошу. Послушай. Уже на текущий момент я знаю, что я не смогу физически присутствовать, потому что полностью перемещусь в цифровое измерение. В инфополе. Это как минимум; возможно, я открою для себя ещё иные пространства или измерения, но тут физически я находиться больше не смогу. Ты понимаешь?       Клайв немного наклонил голову, блеснув на него глазами, но это не был кивок.       – Зачем?       – У меня нет выбора. Как ты остановишь эволюцию?       – Вы буквально управляете собственным телом. В любом случае, неважно, – Клайв коротко глянул на потолок. – Продолжайте.       – Клайв, моё тело – физическое. Моё сознание... не очень. Учитывая, что мозг физически тоже возвращается во времени, когда я себя подновляю, а память остаётся... ну, я подошёл к пониманию того, как это работает, но это понимание тянет меня в цифру. И не только оно. Это не мой выбор.       Клайв покивал с таким видом, словно ни капельки не поверил в последнее.       – Почему ты так?.. – Эрвин прищурился. – Ты мне не веришь?       – Я уже не буду замечать о том, что знаю, как вы умеете лукавить. Но я замечу о том, как вы начали этот разговор полтора часа назад. Так говорят, когда сожалеют об отсутствии другого выхода? Или выбирается другой тон? К тому же, одного из последних разговоров?       Эрвин подавил ещё один вздох. Он уже даже не понимал, отчитывал его Клайв, или давал понять, что тому больно.       – Я хотел подготовить тебя как можно лучше. Ты... ты не заработал того, чтобы тебя оставляли со всем этим без разъяснений и помощи и... недостаточно развившимся.       «Я сегодня уже видел, что я заработал».       – Клайв, прошу тебя, не держи на меня зла. Это не было... – Эрвин прикусил губу, впервые за долгое время воспользовавшись человеческим жестом. – Я... Я в твоём возрасте уже не был настолько жив. Я не думал...       – Не думали, что это по мне ударит? Что мне будет больно? – Клайв умудрился выдержать тон ровным и почти любопытствующим, однако до Эрвина так отчётливо дошла чужая горечь, что ему захотелось избавиться от собственного языка, похолодевшего будто бы в самом горле.       – Что это будет так. Я...       Речевой аппарат отказался ему повиноваться. Он хорошо знал, в чём ему следовало повиниться, однако не мог позволить себе этого произнести. И это был конец для него как для правителя.       – Я... – Эрвин стиснул оба подлокотника, пересиливая себя. – Прости меня, Клайв, я... ошибся.       Он поглубже вдохнул, восстанавливая уровень кислорода в крови.       – Видишь?       – Что именно? – Клайв, и без того хмурый, насупился ещё сильнее.       – Я не могу. Я больше не могу. Если я не могу признать, что... – Эрвин, не сознавая того, приподнял кисти рук от напряжения; обшивка подлокотников слегка отошла. – Что ошибся, мой век как правителя... окончен. Это всё. Это всё, Клайв.       Он прикрыл глаза, не желая видеть невербальный ответ. И ощутил, что Клайв, поднявшись с кресла, оказался позади него.       – Непогрешимых существ не бывает, – произнёс тот, взявшись за спинку кресла. – Ошибаются все, кто хоть сколько-нибудь разумен.       – Дело в признании собственных ошибок.       – Так и я о том же, – со вздохом отозвался Клайв. – Нельзя уверовать в собственную непогрешимость. Как вы думаете, Эрвин, ошибается ваш Замысел?       Хочет предположить, что высшие сущности не ошибаются, догадался он. И вот чёрт пойми – в общем, или конкретно в нём...       – Я не знаю. Полагаю, мне ещё предстоит проверить.       Тот немного помолчал.       – Почему ты стоишь там? – не выдержал Эрвин. – Не хочешь больше меня видеть?       – Честно насчёт этого? Я бы хотел вас и дальше видеть, – сообщил Клайв, и ему стало стыдно. – А так... вам не нравится то, о чём я думаю, – отпустив спинку кресла, Клайв взялся задумчиво прохаживаться за его спиной. – Вы видите, о чём я думаю, и вам это не нравится. Я не совсем понимаю, почему был выбран такой способ общения, раз мы не очень хотим друг друга видеть...       – Конфиденциальность, – угрюмо напомнил Эрвин. Клайв только вздохнул.       – Я не хочу задавать вам некоторых вопросов. Даже невербально.       – Например, о том, не стыдно ли мне?       Клайв промолчал.       – Так мне стыдно! – выпалил Эрвин, чувствуя, что кровь прилила к щекам. Пожалуй, и хорошо, что Клайв этого не видел. – Но мне нужно было тебя подготовить! Нужно было оставить существо вместо себя! Я только не знал, что ты так легко примешь эту идею, что тебе нужно было только ещё раз акцентировать. Поверь мне, Клайв, я... я ошибся и в твой реакции, и в степени готовности. Прости меня.       – Я-то прощу когда-нибудь, – Клайв вернулся в кресло и наклонился вперёд, сцепив пальцы рук и испытующе глядя на него. – Но Дуайт?       – Ты можешь не говорить ему. Или сказать, когда придёт время, – предложил Эрвин.       – Ага. Значит, в прошлый раз мы с ним несли бремя того, что мы без Императора на ближайшие полвека, а теперь я – того, что его вовсе нет.       – Через какое-то время ты им станешь. Раз ощущаешь ответственность – станешь. От этого никуда не денешься.       «Да уж знаю, мне же даже помереть спокойно не дадут».       – Клайв, ты можешь заниматься всё тем же, что и раньше, – попытался уже откровенно уговорить того Эрвин. – Тебе просто придётся выделять на работу ещё немного времени. А так – ты можешь оставаться Адъютантом и дальше. Веди Совет, и всё будет так же, как в те полвека, пока я отдыхал...       – Адъютантом кого? – почти по буквам выговорил Клайв.       – Себя.       Клайв уложил ладони на подлокотники кресла как человек, собиравшийся уходить, и Эрвин добавил:       – Если хочешь – закона.       Вот теперь Клайв фыркнул. Однако не ушёл, о чём-то вдруг задумавшись... и затем ему отправили острый, пронзительный взгляд.       – Вы не писали мне сообщение вчера. Верно?       Эрвин оторопел.       – Как ты...       – Троеточие. Скорость набора. И... парочка из тире, я думаю, – перечислил Клайв, продолжая пристально на него смотреть. – Преобразователь в речь тоже так быстро не работает. Вам действительно было проще связаться с электроникой, чем отправить вручную?       – Ну... да.       – Что же... – тот немного отвернул голову, теперь уже и впрямь собираясь уйти. – Я не могу судить, если физические взаимодействия вам приелись, а где-то ещё вам интереснее. Только передайте мне перед уходом полный и достоверный план этой части штаба, пожалуйста, чтобы я знал, что тут и как.       С этим Клайв поднялся.       – Послушай, я говорю тебе, что я не могу иначе! – взвыл Эрвин. – Это не каприз, не прихоть!.. Творец... выслушай же меня, не закрывайся.       – Я тоже больше не могу, – лязгнул Клайв. – Я не могу сегодня больше. Всё! С вами невозможно разговаривать уставшим. Вы просто вложите мне что-нибудь, что вам удобно, а я больше не хочу так. Я передумал; я ничего не хочу знать, я до сих пор сомневаюсь в некоторых вещах. Дайте мне твёрдо знать хотя бы эту.       – Поверь мне, Клайв, правда неудобна ни для тебя, ни для меня, – горько ответил Эрвин. – Но я хочу тебе её передать. В ней большое, очень большое предостережение. И даже не на то время, когда меня здесь не станет, а ещё более отдалённое. Приходи завтра, прошу тебя. Или когда сможешь услышать и воспринять то, что я расскажу. Прошу тебя. Но не затягивай. Я хочу успеть.       – Почему так быстро? – тем же тоном вопросили его.       – Я бы предложил тебе подумать самому, не будь ты уставшим. Но я тороплюсь именно потому, что у меня остаётся всё меньше времени.       Его смерили взглядом.       – Хорошо, – наконец немного смягчился Клайв. – Послезавтра.