О переменах и их неминуемости

      Очнулся Кёртис только у папы в объятиях. До этого момента весь шум, поднятый их возвращением, проходил мимо ушей так же, как плыла мимо глаз картинка, пока он перемещался из корабля в ангар, из ангара – по коридору в больничное крыло и сразу под карантин, в изолятор... и первым к нему для полноценного открытого контакта впустили именно Хэвлока, имевшего полное право первым с ним встретиться. И тут-то он пришёл в себя.       – Я... я дома? – заторможенно переспросил он в процессе осознания.       Его прижали к себе крепче, почти нервно заглаживая по спине (Хэвлок пытался подобрать какие-то слова заново, растратив их от вида отстранённо сосредоточенного сына), и у него вдруг свернулся неестественно большой комок в горле, самовольно надавивший на него, отчего он тихо расплакался, уткнувшись лицом папе в плечо.       – Кёртис?..       – Прости, – выдавил он. – Я... я сейчас...       Он хотел сказать, что сейчас соберётся, но не сумел заставить себя это выговорить.       – Ничего, – зазвучал совсем рядом голос Клайва; он съёжился, не слишком желая, чтобы его в этот момент видел ещё кто-то, особенно этот человек. – Ничего, – мягче повторил тот, пригладив ему волосы. – Это нормально. Хорошо, когда есть умение собраться в кулачок и сделать работу, но не менее важно потом уметь себя отпустить. Ничего, Кёртис. Медик ваш, вон, ревел как маленький, когда его из обломка корабля выковыряли, причём тоже уже в штабе, и никто слова ему по этому поводу не сказал. Всё хорошо. Хэвлок... проследишь потом, чтобы умылся. Приведёт мордашку в порядок – наберёшь меня.       – Нет, я... я сейчас пойду, – отозвался Кёртис и отстранился, вытирая глаза.       – Куда? – переспросил вцепившийся в сына Хэвлок.       Клайв, взглянув Кёртису в глаза, увидел: тот прекрасно понимал, куда сейчас должен идти.       – Хэвлок... иди на свою конференцию, нам действительно нужно кое-куда сходить.       – Ты не дашь ему отдохнуть?       – Если он хочет подать отчёт сейчас – пусть будет сейчас. Так лучше. Потом пойдёт себе отдыхать.       – А...       – Пока никакого Дуайта, – строго отрезал Клайв. – Иди.       Хэвлок всё же попросил его в сторонку.       – Ты покажешь его психологу, если нужно? – шепнул тот. Клайв кивнул. – Спасибо. Напишешь мне, когда вы там всё...       – Я зайду.       Когда Хэвлок вышел, Клайв буднично поинтересовался:       – В душ хочешь?       – Творец, да, – хрипло выдал Кёртис, только сейчас осознав, что ему это тоже нужно было. Очень. А в изоляторе душевая кабинка имелась.       – Вперёд.       Кёртис без особого смущения развязал больничный халат, в который его уже переодели, пока брали анализы, а потом под внимательным взглядом Клайва опомнился: это-то уже не был потенциальный тесть, с которым прежде бок о бок жил...       – Я не буду разыгрывать стеснение, – устало произнёс он, оставляя халат на кушетке.       – Ну и не разыгрывай, – согласился тот. – С прикосновениями тоже всё нормально?       – Ну, да... – Кёртис задумчиво потёр над локтем всё ещё нывшую руку: Леопольд с Акселем успели его потаскать туда-сюда, не заботясь выбрать его собственную, а не протез. Затем сообразил, к чему вопрос: вернувшаяся часть отряда наверняка уже доложила обо всём подряд, учитывая нравы гриссов. – Нет, со мной ничего не делали помимо попытки мозг через уши выдавить.       – Можно заставить человека полагать, что у него травма, – заметил Клайв. Кёртис шмыгнул носом, покосившись на душ. – Ну, иди, иди. Будешь сушиться, поговорим.       Он шмыгнул в душ, с облегчением отмылся и, когда вышел, увидел возле присевшего на кушетку Клайва пакет. Последний тут же, при нём, разгрузили на кушетку, и он увидел свои же вещи.       – Униформу забрал у тебя из шкафчика, – уведомили его. Он и впрямь тогда утащил на работу запасной комплект, так и позабыв унести домой.       – А это?.. – он с любопытством осмотрел собственные трусы с футболкой, о которых уже и успел позабыть.       – Сгонял Саймона домой. Ты так их и оставил на просушке. Полагаю, ты хотел бы это получить обратно, если не забыл.       – Я с этим всем уже обо всём забыл, – непосредственно отмахнулся он, и Клайв, задумчиво покивав, поднялся, чтобы тактично отойти к окошку. – Я надеюсь, он не сидит там под дверью?       – Нет, – Клайв вернулся обратно, по пути коротко окинув его взглядом. – Я прекрасно знаю, что тебе сейчас не до его притязаний. Да и вообще, не до чьей-либо компании.       – Ваша и папина меня устраивает, – отозвался пожавший плечами Кёртис, усаживая на себе рубашку. Казалось, будто он её надевал в последний раз безумно давно... – А почему именно вы со мной возитесь?       – Ты можешь ответить на этот вопрос сам, если подумаешь.       Он немного помолчал, слабо улыбаясь: хоть тут его не держали за дурачка; можно было не заботиться поддержанием этой легенды.       – Потому что у вас громадная сопротивляемость.       – Именно.       Затем они оба замолчали, пока Кёртис одевался.       – Ну, вроде бы всё, – произнёс последний, огладив полы пиджака. Жёсткая вышивка казалась привычной и одновременно незнакомой.       – Не боишься?       – Нет, – ответил он, и впрямь не найдя в себе этого чувства. – Я, может, местами и принимал сомнительные решения, но я не желал никому зла. И я сделал, что было велено.       – Тогда можешь ничего не опасаться. Пойдём.       – Ну, что? Вернулся? – риторически поинтересовался Эрвин, когда Леопольд ступил в его покои. Тот промолчал, и он, развернувшись вместе с креслом, откинулся на спинку. – Развлёкся?       – Интересно, как бы я не вернулся, – прищурившийся Леопольд неспешно шагнул ближе. – Твой мальчик понёсся меня выручать, хоть всё вокруг ему говорило, что меня надо бросить и сваливать. Ты и ему вложил?       – О? – он заинтересованно поднял брови. – Так он действительно чувствует, что должно быть сделано. Что ж... он молодец, а тебя, в таком случае, с возвращением. Спустил пар?       Леопольд несколько мгновений молчал, опасно щурясь. Эрвин уже заранее знал, что сейчас ему скажут что-нибудь неприятное.       – Я именно что развлёкся, – медленно, со вкусом выговорил тот, и он едва не поморщился. – А теперь отпусти меня. Я не соответствую твоей Империи. Мне нечего в ней делать. Если ты хотел, чтобы до меня дошло, то до меня дошло. Так что отпусти.       – Нет.       – Собираешься так и держать меня между тем, что я хочу, и тем, что мне, по твоему мнению, полагается? – выплюнули в него более концентрированную порцию яда.       – Нет, просто исполняю свои обещания.       Леопольд стиснул зубы; взгляд у того заострился, и Эрвину не нужно было даже уметь ощущать чужие эмоции, чтобы опознать смесь возмущения и отчаяния. Ступив ещё ближе, наклонившийся Леопольд взялся за подлокотники кресла и упёрся в него взглядом.       – Я усвоил все свои уроки, которые должен был. Отпусти.       – Ещё не все, Леопольд, – откликнулся он. – Ещё не все.       Стиснув зубы ещё сильнее, тот выпрямился, а потом, опустив взгляд, вдруг опустился на корточки, упёршись коленями в пол, и Эрвин с некоторым удивлением понял, что у него впервые собирались не требовать, а просить.       – Это жестоко, Эрвин, – Леопольд устало склонил голову, коснувшись лбом его колена. – Очень жестоко. Ты отпустил всех; в конце концов, ты отпустил даже Алистера, который был тебе нужнее прочих. Почему я должен оставаться? Почему я должен оставаться так?       – Поднимись. Я тебе не девица, чтобы...       – А кто ты вообще?       Он приподнял брови, не понимая, как отвечать на этот вопрос. Забираться Леопольду в голову, дабы понять, что там происходило, он не собирался: этого он тоже обещал не делать.       – Кто ты, Эрвин? – вопросил тот, улёгшись щекой на его колено и поднявши взгляд. – Высшим существом себя возомнил? У меня нет права умереть, когда мне подойдёт срок? Ты заигрался. Ты обычный человек.       – И за последнее ты меня уважаешь, – Эрвин подпёр голову ладонью, не став напоминать, что он маг, а не человек. – Как и за то, что я знаю это, не забираясь тебе в мозг. И не надо пытаться меня разозлить.       – Я, считай, даже ещё не начинал. Но я могу.       – Вот и не начинай.       Вздохнув, Леопольд убрал взгляд, глядя теперь на его второе колено, а затем взялся за последнее.       – Неужели ты совсем ничего не чувствуешь?       – Отчего же? Чувствую, – Эрвин коснулся виска того, с которого не конца смахнули пыль, стирая оставшийся след. – Датчики передают мне, что меня что-то трогает и что оно обладает температурой человеческого тела.       Леопольд снова поднял взгляд.       – Твой мальчик рассказывал мне, что намудрил что-то там новое с протезами, – поведали ему. – Восемьдесят и сколько-то там процентов чувствительности от нормальной. Тебе бы хватило.       – А тебе бы хватило?       – Более чем. Смени.       – Думаешь, всё так просто? – Эрвин нахмурился. – Нет. Это расходы, которые мне не нужны.       – Тогда верни всё обратно. Тебе не составит труда.       Он промолчал. Ему действительно это было не слишком сложно, но он не хотел. Это было утомительно, и ещё более утомительно впоследствии.       – Ты просто не хочешь о себе заботиться, – обвинил его Леопольд, подняв голову и в упор уставившись на него. – Не хочешь тратить на это время. Любой человек на твоём месте с радостью бы вернул себе всё. Почему для тебя нормально функционирующее тело обременительно? Или ты отказываешься от этого, только бы сделать мне назло? Ты настолько мелочен, Эрвин?       – Тоже нет.       – Тогда верни меня в камеру и заморозь обратно, – устало произнёс тот. – Лучше спать, чем вот это вот... болтаться. Равным я тебе всё равно не смогу стать, если тебе хочется такого. Только ты вот что подумай: ты где найдёшь равное себе существо? Таких как ты Вселенная отсыпает поштучно.       – Это ты сейчас предлагаешь брать, что есть? – уточнил Эрвин.       Во взгляде Леопольда появилось что-то странное.       – Ты понимаешь, что через ещё пару веков ничего у меня не пройдёт? – вопросили у него, продолжая вслепую нащупывать его мотивы. – Я, скорее, ненавидеть тебя начну. Тебе перчинки хочется? Скажи сразу, я обеспечу другим путём.       – Да отшибло у меня всё! – зашипел он, не выдержав. – Поживи с моё – и у тебя отшибёт! Нет в этом ничего! Пустое! В конце концов ничего не остаётся, кроме сожаления!       – Да ты обижен, – констатировал Леопольд, поглаживая его по колену, и он, отвыкший от того, что его кто-то трогал (во всяком случае, без разрешения), дёрнулся. – Чувствуешь-таки... Слушай, если ты собираешься заставлять меня жить дальше, то я никуда не денусь. Не думал об этом?       Эрвин немного помолчал.       – А ты помнишь, как ты играл со мной как кошка с мышкой? Помнишь, Леопольд? Я тогда много нервов на тебя потратил.       – По-моему, я отработал.       – А помнишь, я говорил тебе, что для других эсперов контакт со мной токсичен? – продолжил он. Это была правда, но затем он немного слукавил: – И я не знаю, что насчёт людей. И мы так и не знаем, сколько излучения ты набрался. Ради твоего же блага... оставайся на расстоянии.       – Тогда сотри, – резко, отрывисто выпалил Леопольд. – Ты можешь. Сотри это из меня! Или нравится за мной наблюдать?       Он покачал головой.       – Твоя личность от этого пострадает. А потом ты всё равно придёшь к тому же. Стереть все воспоминания о себе я не могу, это слишком сложно и затратно.       – Так ты ждёшь, пока я тоже разочаруюсь? Чтобы у меня тоже всё отшибло? Чтобы спокойно со мной после этого работать?       – Послушай, я всё равно не могу ничего с тобой делать. Мне нечем, – откровенно поведал Эрвин, уводя тему в сторону. – Все функции, которые мне не нужны были, я не стал включать. Если меня взвести, разрядиться я никак не смогу. Понимаешь?       – Меняешь тему, – сразу выхватил суть Леопольд. – Может, ты себе пообещал, что не будешь со мной ничего делать?       – Нет, не обещал.       – Да ты издеваешься! Ты просто, мать твою, издеваешься!       Некоторое время Эрвин смотрел на того, не отвечая. А потом спокойно заговорил:       – Я испускаю от себя эмоциональный фон. Ты об этом прекрасно знаешь. Сейчас ты со мной препираешься, потому что я раздражён, и это тебе передаётся. Ты хочешь, чтобы мы рассорились вдрызг из-за какой-нибудь мелочи, к которым люди, пребывающие в отношениях, становятся чувствительны?       Леопольд устало упёрся лбом в его колено.       – До чего я ещё должен дойти? – тон того был столь же усталым. – Ты всегда твердишь, что тебе непозволительно тратить попусту ресурсы и силы, но на меня их у тебя всегда находится. Даже в критической ситуации ты меня не оставил. Это значит, что я тебе нужен. Скажи сразу, что ещё до меня должно дойти, и до чего мне ещё нужно додуматься, пока у меня остались целыми ещё хоть какие-то нервы.       Эрвин промолчал.       – Что, не хочешь говорить? – Леопольд понял голову. – Нет? Ладно... ладно! – тот выпрямился во весь рост, гневно щурясь. – Извини. Прости меня, пожалуйста, Эрвин, за то, что я тогда втянул тебя в такое нервозатратное мероприятие! Ты, если б до посадки ковчега дожил, продолжал бы счастливо и безмятежно дрейфовать по какой-то другой планете, лишённый кучи человеческих прав, и наблюдать, как она с каждым годом загнивает всё больше, как и человечество вокруг. Прости, я лишил тебя такого чудесного времяпрепровождения! – Леопольд всплеснул руками, словно искренне сожалел. – А теперь иди и усыпи меня ещё на пару-тройку десятков лет. Я больше не хочу ничего видеть.       – Прекрати истерить, – Эрвин поднялся из кресла, собираясь отправить того отмыться, сменить одежду, поесть и просто обычно поспать...       – Знаешь, что? – риторически вопросил его Леопольд, попытавшись схватить его за запястье, и он шарахнулся в сторону.       – Не смей! – зарычал Эрвин, откровенно испуская от себя угрозу, потому что не преуспевший Леопольд шагнул следом за ним. – Не трогай меня! У меня полно чувствительной электроники внутри! Только попробуй что-нибудь повре...       Он осёкся, увидев выражение лица Леопольда.       – Ты за кого меня держишь, говнюк? – неверяще переспросил тот. – Я, может, и бываю грубоват, но чтобы что-то тебе повредить...       – Язык придержи, – он зло сощурился. – Ты думал, эсперы от хорошей жизни были нервные и дёрганые?       – Ага... понятно... – протянул Леопольд, словно и в самом деле что-то понял, в чём он крупно сомневался. – А ты не думал, что ты в конце концов крышей начал ехать оттого, что тебя некому было хотя бы банально обнять?       – Ничуть.       – Н-да? То-то ты так охотно начал с Адъютантами болтать. Небось сам уже понял, только признавать не хочешь.       – Отвали, – процедил он. – Не хочу я с тобой обниматься. Иди хоть переоденься, от тебя гарью и кровью несёт.       К его удивлению, Леопольд не стал пререкаться, кажется, немного задетый его словами, и ушёл, только буркнув что-то о том, что он в своём затворничестве умудрялся всё ещё помнить запах крови. Он же, коротко глянув на дисплей, поспешил подключиться к залу для аудиенций: его личную охрану только что миновали Клайв с Кёртисом.       – С возвращением, офицер Крофтон! – поприветствовал он Кёртиса первым делом, выбрав тон теплее обычного: вернуться уже было немалым делом. – Как ваше самочувствие? Физически, я имею в виду.       – Ну, меня пропустили через карантин, сэр, – ответил едва заметно помедливший Кёртис. – Покормили, пока ждали результатов, дали ополоснуться; я цел, здоров и не ранен. Жалоб не имею.       Крайне спокойный тон; скорее всего, выдаваемый автоматически (водилось такое за людьми, часто задумывавшимися), так что мальчик вряд ли был в себе на самом деле. Однако лицо как держал... не чета тому, как почти год назад.       – Прекрасно. Офицер Кортс, я прошу вас, уложите офицера Крофтона в криокамеру, – попросил Эрвин, мысленно послав приказ в зал, где явилась пресловутая криокамера. – Мне нужно, чтобы он уснул на некоторое время, а делать это медикаментозно я не хочу. А посмотреть всё нужно вдумчиво, и мне будет проще делать это в спокойной среде.       Клайв повиновался, в процессе немного пошептавшись с Кёртисом (вероятно, передал пару слов по поводу протекания криосна), и он оставил этих двоих в покое: Клайв поймёт и сам, что мог посидеть, пока мальчик не уснёт, чтобы последнему было поспокойнее; Клайв давным-давно уже сам принимал решения, как только переставали поступать прямые указания, и его это безмерно радовало. Оставалась, правда, ещё одна вещь, которой лучшего его Адъютанта следовало научить... но за это он возьмётся позже.       Примерно получасом спустя Клайв собрался уходить, и он вспомнил, что у того ежедневное совещание. Леопольд ещё не вернулся, однако об этом он не беспокоился: помимо недавней команды вернуться в Леопольде сидела ещё более ранняя установка, запрещавшая причинять себе вред. И когда тот ещё минут через сорок снова появился в его покоях, как обычно, бесшумно, он даже ухом не повёл: на него Леопольд руку тоже поднять не смел – иначе давно бы уже попытался.       – Могу я сегодня рассчитывать ещё на капельку твоего внимания? – ядовито вопросили у него. Он, не глядя, указал в сторону, где располагался уголок Леопольда:       – Работы пока что нет, так что можешь располагаться как тебе угодно.       – Я просил внимания, а не команды «место», – резко отозвался Леопольд.       – Так, это ещё что такое? – Эрвин, чётко знавший, что у них не такие взаимоотношения, развернулся на стуле и, направившись к Леопольду, остановился прямо перед тем. Может быть, кое-кому и впрямь пора было мозги вправить... снова. Почему нужно было заниматься этим каждый раз? – Ты чего взбрыкиваешь?       – Ещё даже не начинал. Но собираюсь.       – Та-ак... и что ты придумал на этот раз?       Он уже понимал, что на это придётся потратить время в любом случае: Леопольд, похоже, был нестабилен, а позволять болтаться рядом кому-то в таком состоянии не следовало.       – Объясни мне, – произнёс тот таким тоном, словно имел право требовать у него объяснений. У него! – Или я действительно взбрыкну и начну всерьёз искать выходы. Давай, сядь и расскажи, почему на самом деле ты не хочешь иметь со мной дело. Честно и откровенно. Я чувствую, что ты, как обычно, мешаешь ложь с правдой, на каждое моё слово находишь причину, что бы я ни сказал, и я хочу знать, что именно из этого истина.       Значит, Леопольд так перескакивал с темы на тему чуть раньше не только оттого, что начали сдавать нервы, но и чтобы послушать, что будут отвечать на разную аргументацию. Что ж... могло быть характерно для того.       – И почему я стану? К тому же, с чего мне снова не солгать? – резонно вопросил он, интересуясь тем, до чего тот ещё мог додуматься.       – А ты не будешь. Ты ведь уважаешь наши взаимоотношения? Хотя бы сколько-нибудь?.. – Леопольд немного помолчал, пристально глядя ему в глаза. – А если откажешься или если я почую, что ты лжёшь – я пойду поговорить с твоим Клайвом. Он правильнее тебя будет. Думаю, он меня поймёт и не откажет в помощи.       – Не успеешь. Я передам ему, что ты лжёшь, ещё раньше, чем ты сумеешь с ним свидеться.       Леопольд оскалился.       – Ты ему обо мне рассказывал. Он поймёт, что я не лгу, и он обязан будет поступить правильно. Я дождался момента, когда сумею обойти твои условия, Эрвин. Задумайся над этим.       – А что ж ты тогда так и не поступил, как только у тебя появилась возможность, безо всяких объявлений? – продолжил он давить логикой, всегда жутко бесившей Леопольда в такие моменты. – Не хочешь всё-таки умирать? Тебе лишь нужна точка давления на меня, и из-за этого шантаж у тебя не особо убедителен. К тому же, Клайв – человек, который сначала придёт ко мне говорить. Он мне верен. Ты не можешь полностью на него рассчитывать.       Тем не менее, здесь Леопольд прав, как бы ни было неприятно это признавать. Клайв действительно решит, что так неправильно.       – Однако ты упадёшь в его глазах, – тот довольно прищурился, давая знать, что понимал, как использовать ситуацию. – Он закрывает глаза, когда есть весомая и прозрачная причина, а вот в нашем случае... его это возмутит. Он усомнится в тебе. Я уже ощущаю, что у вас не совсем всё гладко, и что он не предан тебе слепо и без оглядки. Это чувствуется. Клайв чувствует, что нужно обдумывать твои решения и делать пометочки. И у него есть какая-то очень большая отметочка на твой счёт... он почти чувствует, что он сам по себе. Хочешь, чтобы я его к этому подтолкнул?       – Ну и сволочь же ты иногда, мой дорогой друг, – спокойно заметил Эрвин, столь же спокойно дослушавший. Леопольд развивался. Всё-таки развивался, даже если был похож на уже полностью состоявшегося человека, даже когда он давал тому короткие периоды бодрствования. Ну, наверное, неудивительно: сложно представить, чтобы это чудовище не нашло способа выгрызть себе желаемое даже в окружении, в котором каждый – куда более могущественное существо. – Впрочем, достойно похвалы. Растёшь. Хоть и не в особо достойную сторону, но иногда и это нужно. Садись, – он указал на кресло, в котором принимал Клайва.       Леопольд сел, не сводя с него взгляда, и он опустился в кресло напротив.       – И? – коротко вопросил тот через десяток долго-долго тянувшихся секунд. У Эрвина было на удивление пусто в голове; он не любил это состояние, и, к слову, Леопольд чаще всего был причиной возникновения такового.       – Неудобно, – он ненадолго поднял палец. – Мне и в самом деле придётся заботиться о теле, если я его верну. Это неудобно. Это исключает несколько часов в сутки, которые можно потратить на работу, а также кучу сугубо рабочих возможностей, которые предоставляет нынешняя моя начинка. И включает долгое привыкание к живому организму. Я буду постоянно мёрзнуть, терять равновесие; скорее всего, первое время меня будет постоянно тошнить из-за того, что мозг отвык от нормального способа обработки пищи; я буду вечно уставшим, потому что функции, от которых я отказался, будут съедать громадную кучу умственных ресурсов, будучи включёнными обратно. Я буду раздражённым из-за всего упомянутого, и тебе, между прочим, это будет передаваться. Перспектива так себе, правда? Совсем не то, на что ты рассчитывал бы.       – Я могу немного потерпеть.       – А я почему должен терпеть? – с раздражением осведомился Эрвин. – Вот ты сейчас требуешь от меня что-то, требуешь отчитываться, чтобы знать, что ты можешь от меня получить или почему не можешь, а мне зачем это всё надо?       Оторопелое выражение лица Леопольда, соизволившего об этом хоть сколько-нибудь задуматься, доставило ему некоторое удовлетворение.       – Тебе разве не хочется тепла? – медленно произнёс тот. – Просто обычно обнять кого-нибудь?       – Нет.       – Лжёшь, – Леопольд так тяжело уронил это слово, словно заранее знал, что обвинять его в этом не мог и не имел права, что обвинение было пустым, что ничего этим не добьётся, но всё равно надеялся, что это что-то изменит.       Эрвин вздохнул.       – Ну, что мне хотеть? – устало вопросил он. – Знаешь, я счастлив, что меня никто не трогает и даже и не смеет. Мне в жизни уже по горло хватило всякого. Я не хочу ничего желать или просить, мне нормально и так. Это, пожалуй, два, – он поднял уже два пальца.       – Дальше.       Вид у Леопольда, впрочем, был такой, словно тот к этому пункту ещё вернётся.       – Тебе этого мало?       – Всё ещё не вижу, почему нельзя договориться. Привыкнуть возможно...       – Леопольд, я не доверяю людям! Что тут непонятного? Думаешь, можешь что-то сделать с привычкой длиной в пару сотен лет?       – Люди – это люди, – заявили ему. – А я – это я. Сколько я был с тобой? И всё это время я не просил тебя, чтобы ты меня отпустил. И дальше не просил бы, если бы не эта ситуация. Не можешь мне довериться? Да захоти я тебя обидеть, я бы уже давно это сделал!       Эрвин только вздохнул. И что делать...       – Слушай, давай я тебя сейчас заставлю сделать что-нибудь крайне неприятное, – предложил он. – Травмируешься, поймёшь, что это такое, и оставишь меня в покое.       – Спасибо, нет. Давай-ка я тебе лучше кое-что неприятное скажу, – Леопольд наклонился вперёд, словно у них был какой-то деловой разговор. – Ты садист, Эрвин. Ты можешь в любой момент просто заставить меня остановиться, но вместо того, чтобы так и поступить, ты предпочитаешь держать меня на расстоянии. Зачем?       Он снова вздохнул.       – А я смотрю, мои переживания тебя совсем не волнуют. Тебя волнуют собственные. Тебе не важно, чтобы мне было удобно.       – Важно. Думаешь, я не хочу избавить тебя от дискомфорта? – Леопольд стиснул пальцы сильнее, хмурясь. – Ты ведь теперь держишь меня в заморозке, чтобы я поменьше нервы тебе мотал, пока нахожусь рядом... Да прекрати ты вдыхать, будто я идиот!       Непроизвольно вздохнувший Эрвин покачал головой. Последнюю слегка кружил избыток кислорода, и от этого он чувствовал себя непривычно уставшим.       – Послушай, я укладываю тебя спать, чтобы ты себе нервы не мотал. И я пытался свыкнуться с мыслью, что ты... что ты что-то ко мне чувствуешь, но за всё это время никакого прогресса я не ощутил. Боюсь, я не смогу к этому привыкнуть. Прости. Прости, но... всё должно остаться, как есть, и оно останется, как есть.       – Ты понимаешь, что ты не сможешь сам с собой терапию проводить? – тут же вцепился в возможность Леопольд, и он устало прикрыл глаза ладонью. – Ещё и вот так. Нужна внешняя и активная, а...       – Ты ни черта не смыслишь в психотерапевтических практиках, чтобы утверждать, – резко осадил того Эрвин, в конце концов уставший от этого разговора. – Достаточно.       Леопольд резко поднялся.       – Сядь.       – На кой чёрт? – бросил тот, разворачиваясь. – Ты сказал «достаточно». Пойду находиться где-нибудь в другом месте.       – Если пойдёшь к Клайву, я отзову собственное обещание насчёт приказов, – уведомил он Леопольда. – Вот тогда будешь слушаться как миленький. Подумай, стоит ли.       Бросив на него взгляд через плечо, тот молча ушёл, гордо и пренебрежительно выпрямив спину. Эрвин только вздохнул. Снова. Он понятия не имел, послушают ли его сейчас. Будь он немного другого склада, непредсказуемость бы его привлекала, но он любил стабильность.       Клайв, оставшийся после закрытия совещания, немного поколебался: у него появилось ощущение, что сейчас вместо визита к Императору ему лучше было бы просто собраться и пойти домой. Может, тот был занят чем-то важным...       Решив, что раз такие дела, то было бы неплохо утащить оттуда Леопольда в зал для учений и хотя бы на полчасика занять, он направился-таки в зал для аудиенций, и у подножья лестницы с тем и столкнулся.       – Что-то случилось? – спросил он, не сумев удержаться. – На вас лица нет.       Леопольд машинально пощупал оное, кисло улыбнувшись, и Клайв понял, что это не его дело.       – Ничего. Ничего... хотя, знаешь... скажи мне одну вещь. Ты любил кого-нибудь?       – М-м... да-а... – осторожно протянул он, пытаясь сообразить, к чему именно Леопольд клонил.       – Безответно?       – Нет.       Леопольд, сделавшийся совсем бледным, тяжело вздохнул, и у него шевельнулось внутри желание обнять, чтобы как-то облегчить переживания.       – Значит, не знаешь... но всё же, может быть, совет?       – Совет? – оторопело переспросил Клайв, догадавшись, по чьему именно поводу с ним пытались посоветоваться.       – Ага... Детишки-то обычно посообразительнее старшей родни. Посоветуй что-нибудь своему старому глупому предку, а?..       Не выдержав, он и в самом деле обнял Леопольда; тот почти судорожно стиснул его в ответ, упёршись лбом в его плечо.       – Я так устал... он не хочет ни подпустить, ни отпустить...       – У него свои планы, – мягко ответил Клайв. – Может быть, чуть позже всё обернётся более... благоприятно.       – Это ты мне предлагаешь ещё немного потерпеть? – поинтересовались у него, чуточку отстранившись, чтобы взглянуть ему в глаза. Леопольдовы были болезненно сухими и уставшими. – Знаешь, я бы ушёл сам, да не могу. Мне запретили.       – Я могу попробовать упросить его заморозить вас пораньше, – предложил Клайв, настроение у которого омрачилось. Вот так, значит... Он не мог судить, потому что не знал нюансов, однако не позволять человеку распоряжаться собственной жизнью и свободой... и ведь на Леопольде не лежало ничего важного. Понятно, конечно, что Император держал того на самый крайний случай, чтобы взбесившийся Леопольд пошёл переворачивать всё вверх дном, но неужели нельзя было как-то избавить того хотя бы от части страданий?       – Не нужно.       – Леопольд, послушайте... я приблизительно понимаю. Ему сложно довериться.       – Да я столько!.. – вспылил тот, и Клайв, не найдя ничего лучше, снова обнял Леопольда: сложновато бушевать, находясь у кого-то в объятиях. Тот трепыхнулся, но и в самом деле вяло, словно для проформы.       – Мы с Уиллом отработали семнадцать лет бок о бок, – поведал он. – И то, я ему не доверился, когда всё вскрылось. Он меня потом ещё долго обхаживал. Думаю, в... в Эрвина недоверие въелось ещё глубже.       Он специально назвал Императора по имени, чтобы напомнить Леопольду, что это всё ещё был обычный (в плане эмоций и чувств) живой человек, имевший право на личные страхи и тревоги.       – Делать-то что? – глухо вопросили у него. – Думаешь, я этого не понимаю? Думаешь, я об этом не размышлял? По горло мне уже размышления. Мне нужно найти решение. Одно я нашёл, но оно по другому поводу и окончательное.       – Простой выход? Не сказать, чтобы я не понимал, конечно, но...       Немного отстранившись, Леопольд взял его за лацканы пиджака так, словно не отказался бы хорошенько встряхнуть.       – Мне запрещено себе вредить, сказал же, – негромко напомнили ему. – Так что не такой уж и простой, чтобы ты понимал.       – Да мне тоже не дали в итоге, – сообщил в ответ Клайв, и взгляд того изрядно смягчился.       – Так ты тоже...       – Хотите мной воспользоваться?       – А ты мне откажешь, если я попрошу? – ответил Леопольд столь же неожиданным вопросом, и у Клайва возникло тонкое, едва уловимое, но очень стойкое чувство сродства.       Несколько секунд он обдумывал вопрос, заданный отнюдь не в шутку.       – Вряд ли.       – Спасибо. Спасибо, Клайв.       И на этом Леопольд вернулся, словно выходил только для того, чтобы поговорить с ним. Он понадеялся, что всё будет в порядке.       Через несколько часов Эрвин, спускавшийся непосредственно в зал для аудиенций для максимального облегчения работы, поднялся обратно. И довольно осторожно уселся в кресло, несколько дезориентированный всем, что увидел в разуме Кёртиса.       Обнаружил он там что-то вроде... архива, если обратиться к компьютерной терминологии. Однако архив это был такой, от знания содержимого которого не откажешься. Из этого информация просто просачивалась наружу, и общий её вид, достаточно травматический для не слишком многое повидавшего человека, запятнал разум этого самого человека, лишив спокойствия на обратное время полёта. То же, в котором Кёртис пребывал, было, скорее, навеянным на самого себя трансом, призванным сохранить и себя, и информацию... потому что он, к своему удивлению, обнаружил некоторые вещи эфемерными, словно их аккуратно методично тёрли или плеснули сверху кислоты. Кёртис... подчищал у себя. Причём очень и очень аккуратно, избавляясь от потрясения и отторжения, от полученных чужих эмоций, но оставляя вызванные ими изменения и просто факты. И если бы весь этот объём не нужно было донести в целостности, Кёртис действительно оставил бы от всего только сухие данные, не пошатывавшие душевное равновесие. Надо же, какой... стойкий мальчик. Кто бы мог подумать...       Стойкость тут и впрямь нужна была.       Хронологически первыми он увидел старые и сильно смазанные воспоминания, приправленные изрядной долей безысходности: уловленные то тут, то там слухи о том, как с планеты массово улетали люди кто на чём мог. Альфа в то время, ещё не будучи собственно Альфой, состояла на должности личного секретаря человека, являвшегося главным военачальником государства, которому всё больше грозило остаться последним на планете. И человек этот, как тогда много где было, захватил власть. И продолжал упирать развитие прогресса в космическую авиацию. Эрвин испытал почти забытое чувство физической тошноты, увидев, как тот пользовался собственным секретарём, требуя при этом продолжать работать и вести некоторые дела самостоятельно, да качественно. И, что самое страшное, он уловил параллели: сильные в целом начали пользоваться слабыми. А так как силы эсперов просыпались в тех, кому требовалось превосходство над окружением, в большинстве своём это были женщины.       И в один прекрасный момент почти все эсперы собрались на площади... и всё дрогнуло. Альфа, тоже будучи эспером, слышала зов, но прийти не могла, уже даже не имея возможности выйти из штаба. Всё дрогнуло... и тут Альфа, имея и деловую хватку, и сильную интуицию, и немалую сообразительность, первым делом пристрелила собственного тюремщика.       И он не возродился через три месяца. В отличие от остальных.       Эсперы же отбыли, оставив планету в проклятом кармашке космоса, где время схватило собственный хвост, и прямо перед их исчезновением Альфа почувствовала, как здоровенное пятно излучения от множества людей резко уменьшилось, словно многие потеряли свои силы.       Затем... затем была борьба. Не несколько дней: ни один эспер, особенно тот, которому не давали порезвиться и держать способности в тонусе, не справится с оравой оставшихся военных с активной подготовкой. Несколько циклов. Альфа, впрочем, быстро уловила собственное отличие от всех остальных: её разум мог прорваться сквозь наложенные ограничения и существовал даже после смерти, во время чего она тоже не сидела сложа руки. При жизни – оттачивать способности эспера и подминать под себя всё большее количество гриссов, иной раз не гнушаясь и пыткой, и просто убийством в процессе установления собственного доминирования, при смерти – подхватывать сломленные разумы в сплетавшуюся сеть, вершиной которой становилась она сама, и переламывать, переписывать вдолбленные муштрой законы подчинения старшим по званию на себя. И через пару десятков циклов Альфа стала истинной вершиной нового формирования на дипломатической карте планетных альянсов, пусть и незримого, но вездесущего. Не то чтобы она прямо контролировала гриссов – ей до этого не было дела, пусть бы набирались воспоминаний, эхо которых ей удавалось уловить в моменты возрождения, чтобы она могла знать общую картину того, как обстояли дела в нормальной заселённой части Вселенной.       Следом она взялась разрабатывать тактику: силы и техническое развитие других планетных альянсов росли, в то время как у гриссов всё оставалось по-прежнему. Вместе с этим она взялась за собственный научный прогресс, потихоньку доводя до ума собственные представления о имевшихся в распоряжении кораблях, а затем вкладывая в мозг группки оставшихся учёных то, что они сами успевали наработать за цикл. Однако такая подача материала имела свои пределы, причём до полного прекращения эффективности (всё это ещё требовалось осмыслить), и Альфа замедлила темпы, переключившись с имевшимися теоретическими результатами на корабли: она обнаружила, что, жертвуя запасами сил, могла вложить что-то новое в материю и вплести это новое в цикл. Иной раз это отбирало у неё все восстановленные при возрождении силы... но без внешней угрозы ей некуда было торопиться.       В процессе Альфа периодически отправляла гриссов на поклон к прежним собратьям, ныне назвавшихся Эдилом, но последний не желал ничего делать с положением дел, к которому сам приложил руку: правитель там оставался всё тот же. Однако невзирая на постоянные отказы что-либо исправлять, Альфа всё же строго-настрого запретила гриссам трогать Эдил, какой-то своей частью надеясь, что прощение всё же случится, и сильно развившийся технически Эдил, под патронатом Империи уже способный создавать вещи, граничившие с самой смелой выдумкой, что-нибудь сделает с бесконечной жизнью. Она, в конце концов, ничего не сделала ни одному эсперу, и уйти с остальными тогда не могла просто физически, и от этого ей было обидно и горько. В итоге она ненавидела и Эдил, и собственных подданных, и существование её так и продолжало быть борьбой, просто уже в иных плоскостях.       В общем-то, будь Эрвин на виду – ему досталось бы так же. Он-то упрятался в кабинете Президента и за фигурой последнего, так что для него начало правления протекало безболезненно по сравнению с этим.       Он вынырнул из размышлений, услышав шаги совсем близко, и успел увидеть, как Леопольд устроился в кресле напротив и немного наклонился вперёд, сцепив пальцы рук в замок. Деловито так, словно пришёл продолжить разговор.       – Так, нет, – отказал в этом Эрвин, поднявшись на ноги, и отошёл к старой криокамере. – Мне всё ещё нужно всё обработать. Не мешай.       Леопольд, впрочем, упрямо последовал за ним – понаблюдать за появлением текста в новом текстовом документе на свесившемся ниже мониторе, однако сейчас присутствием не раздражал. Эрвин понятия не имел, как у того удавалось делать это избирательно.       – Молчишь? – поинтересовался он после первичного изложения. Документ послушно вернул первую страницу: он собирался перечитать всё и дополнить.       – Читаю, – задумчиво отозвался Леопольд, беззастенчиво сидевший рядом на бортике. – Как ты вообще это делаешь без малейшей физики? Неужели так менее энергозатратно, чем просто набрать руками?       Эрвин угукнул, продолжая обрабатывать файл.       Когда он, наконец, закончил, он получил сигнал от криокамеры: Кёртиса можно было будить. И он переключился на камеру видеонаблюдения в зале для аудиенций, чтобы понаблюдать за этим процессом. Клайв наверняка уже выдвинулся...       – Он сам встанет, или сходить? – подозрительно услужливо заинтересовался Леопольд, и он покачал головой:       – Сейчас его поднимут, не переживай. Просто хочу убедиться, что всё в порядке...       – А не слишком ли быстро он приходит в себя?       – Хм?..       Когда сознание вернулось к Кёртису, последний обнаружил, что ему холодно. Неуютно так холодно.       Приподнявшись на локте, он коснулся чего-то рукой и вздрогнул: засыпал-то он без лишних предметов поблизости. Он осторожно коснулся этой вещи, подозрительно знакомой на ощупь, ощупал всю и похолодел пуще прежнего: рядом с ним лежал протез руки. Но его собственный вроде бы на месте...       Осознание пришло к нему столь поздно, что он едва не ущипнул ощупываемую руку. Родную. Кто-то... как-то... вернул ему его родную конечность. Надо же... и хорошим это сейчас считать знаком или плохим?       Размышление это ненадолго прервал шелест двери. Внутрь ступил незнакомый ему человек, и он немного испугался, не зная, что произойдёт с ним дальше. Мало ли, не все аудиенции заканчивались хорошо, далеко не все... Кто ещё мог ступить сюда помимо палача?       Последняя мысль, исподтишка проникшая в его сознание, на несколько мгновений охватила его мозг, торопливо начавший искать ответы, пока к нему приближались.       – Кёртис?       Узнавание голоса пришло к нему вместе с пониманием того, что сюда могли войти самостоятельно и без завязанных глаз только единицы, и он наконец-то связал имя с внешностью. Почему это был столь неприятно долгий процесс?..       – Офицер... Кортс?       Кивнув, Клайв уселся на борт криокамеры, позволив себе эту вольность ввиду того, что они всё-таки хорошо были знакомы, и тут у и без того бледного Кёртиса кровь отхлынула от лица.       – Кёртис? Что с тобой? Тебе дурно?       Тот, втянувший воздух сквозь зубы, напрягся, ухватившись за борта криокамеры, и Клайв, посчитав, что Кёртису нехорошо после криосна, придержал того за плечи, глянув на интерфейс криокамеры. Может, дать температуру повыше, чтобы отогрелся...       Пальцы Кёртиса тут же вцепились в его предплечья, и он ощутил слабую, очень слабую попытку воздействия на разум.       – Если ты чего-то хочешь, скажи, – строго произнёс он, не обрадовавшись этому открытию. С чего вдруг? – Ты ведь не разучился говорить?       Он успел увидеть, как лицо у того исказилось, прежде чем голова опустилась, скрывая выражение.       – Я... – Кёртис снова резко вдохнул, ещё сильнее стиснув пальцы. – У меня...       – Так, успокойся, – он несильно сжал плечо того, начиная понимать, что дело было в чём-то довольно серьёзном. – Успокойся, продышись, и объясни, что случилось.       Он немного посидел, дожидаясь, пока Кёртис окончательно придёт в чувство, а потом, ощутив, что того затрясло, понял и то, что с выяснением лучше было не затягивать. Он просто поднял тому голову, чтобы видеть лицо; взгляд Кёртиса заметался по его собственному, словно то ли рассматривал впервые, то ли пытался узнать       – Ну-ка, рассказывай. Что с тобой?       – Простите, Клайв... я... я не знаю, что мне теперь делать... – Кёртис тяжело сглотнул. – Со мной здесь что-то сделали. Я уверен, что мои воспоминания читали, но со мной что-то случилось после этого. Не уверен, что это побочный эффект... Знаете, у меня много знакомых. Очень много знакомых. Я помню их всех в лицо. Теперь эта... с позволения сказать, база данных... потеряла все связи с другой, – ему взглянули в глаза. – С той, которая содержит имена.       – Творец... – Клайв на несколько мгновений потерял дар речи. И впрямь, это не побочный эффект от чтения воспоминаний. Зачем Император это сделал?.. – Ты не узнал меня, когда я вошёл?       – Я... логически сопоставил. И по голосу...       – Так... ладно, успокойся. Во всяком случае, распознавательные функции у тебя в порядке? Сейчас ты можешь связать моё имя с внешностью?       Кёртис, прекрасно понявший, что его спрашивали, закрыл глаза и немного посидел, едва заметно покачиваясь.       – Да. Но я всё ещё не знаю, как я отсюда выйду... Рабочий день скоро закончится?       – Спокойнее, – посоветовал Клайв, достав передатчик, чтобы позвонить Уиллу. – Если у тебя просто потерялись связи, это не так страшно. Сейчас всё наладим... Уилл? Можешь раздобыть мне очки, которые мы выдавали отделу снабжения перед атакой гриссов? Только возьми мне те, которые могут связаться со всей базой данных... Да, в зале для аудиенций. Поторопись, пожалуйста.       – Очки? – переспросил Кёртис. А затем воспоминания выдали ему картинку из того момента, когда он участвовал в обороне штаба; тогда женщина из отдела снабжения нашла его, хоть они не были знакомы, и повела к стоянке, откуда их развозили по дотам. На ней были очки с тонким дисплеем, отображавшим информацию об окружающих, который ему тогда врезался в память. Теперь, значит, этот костыль для распознавания коллег выдадут ему... – А... я помню их.       – Помнишь? Вот и прекрасно. Мы можем выдать тебе их на любой срок. Не переживай об этом.       Клайв осторожно поправил Кёртису растрепавшиеся волосы. Ему, вообще-то, этого не следовало делать, но он мог себе представить состояние человека, который сейчас едва ли мог кого-то узнать без подсказки.       Кёртис только прислонился к его руке, с облегчением выдохнув.       – Спасибо вам...       – Ну и зачем ты это сделал? – поинтересовался Леопольд у пристально наблюдавшего и слушавшего Эрвина. – Был у тебя полезный человек – и нет у тебя полезного человека. Ещё и дальше отношения с Клайвом расшатываешь.       – Ничего я не расшатываю. Он остался, как ты выразился, полезным. Я не отбирал у него ни его собственные силы, ни те, которые он получил от лидера коутов. Я только выдрал из него то, что давало ему понятие о той мере, в которой он мог полагаться на кого-то другого, – заворчал Эрвин, следом нахмурившись. – Он и так мягкий по натуре. Стержень в нём слишком глубоко и вылезает слишком поздно, а с пониманием таких вещей он станет просто тряпкой. Он должен быть сильным. Должен знать, как положиться на самого себя, знать свои возможности. Оно лишило бы его развития.       – Ага-а...       Леопольд произнёс это столь протяжно, что он буквально ощутил появившуюся у того в голове мыслишку.       – А скажи-ка, Эрвин... выдрать-то ты выдрал, а куда ты дел эту штуку?       Он промолчал, поднявшись за порцией еды: работать с Кёртисом было сложно, сложнее, чем с Дуайтом, и он устал, пока отделял то, что ему нужно было. Если бы он выдрал эту вещь буквально, у Кёртиса могло не остаться памяти о социальных взаимодействиях вовсе.       – Так-так... – голос Леопольда приблизился вместе с мягкими, едва слышными шагами за его спиной. – Раз ты молчишь, то ты это не уничтожил. Что же тогда? Оставил себе? Для чего?       Почувствовав, что его собирались коснуться, Эрвин развернулся, избегая контакта, однако не встречаясь с Леопольдом взглядом, вместо этого прислушиваясь к себе.       – Для чего? – отчего-то очень мягко повторил тот, приблизившись на некомфортное для него расстояние; он ощутил пока что слабое чувство тошноты. Генерировалось оно, разумеется, мозгом: нынешний организм сделать этого не мог. – Ты всё-таки хочешь со мной поладить?       Голос у Леопольда сделался окончательно располагающим и почти что нежным. Почти. Эрвин не хотел верить этому тону. Однако его новое приобретение очнулось и сразу же проявило себя, утверждая, что сейчас собеседник безвреден; его потянуло вперёд. Не слишком ощутимо, однако потянуло. Самым неприятным оказалось то, что испытываемое им сейчас доверие не перекрывало другие его ощущения, и эта смесь оказалась ещё более неудобоваримой, чем прежде.       – Эрвин...       Он зажал Леопольду рот ладонью, не сумев сдержаться:       – Притормози!       Новое ощущение как отрезало. Зато от Леопольда повеяло возмущением, тут же отразившемся и на лице, и близость того сделалась для него крайне некомфортной, отчего он шарахнулся в сторону, отдёрнув руку и прижав её к груди, где у протезов был энергетический узел.       – Ты... – от Леопольда, чуточку отступившего, ещё сильнее повеяло возмущением. Этот бессознательный шажок дал Эрвину некоторую надежду. – Да ты... Ты поставил мне рамки!       Тот вдруг рассмеялся, почти истерически, и, отступив ещё немного, согнулся; затем и вовсе присел, держась за живот.       – Какой же ты говнюк, Эрвин... – выдавил Леопольд между приступами смеха. – Надо же... Будто мне было мало! Ты загнал меня в ещё одни!.. Молодец! Молодец! Чтоб тебя...       Наконец прекратив, тот, выпрямившись и отступив в сторону, тяжело опёрся об стол.       – Здорово, Эрвин... теперь я могу подойти к тебе только с крайне благостным настроем из-за этой твоей сигнализации, ага? Да как тебе вообще в голову пришло, что у меня дурные намерения? Ну не собираюсь я тебе вредить, не собираюсь! Ты ограничил меня даже в том, что мне позволено испытывать...       – Я не запрещал тебе что-либо испытывать. И я не собираюсь тебя контролировать, если ты себе что-то там вообразил. Это для меня.       – Это – полуправда, – огрызнулся Леопольд. – Для меня. Вот, что это. А тебе просто хочется чувствовать себя в безопасности.       – А почему я не имею права чувствовать себя в безопасности? – негромко поинтересовался Эрвин. – Я и так лишён нескольких базовых потребностей, и лишаться ещё и этой я не собираюсь. Прости, но это действительно для меня.       Уголки губ у Леопольда почти исчезли из виду, поджатые от... Эрвин торопливо отключил эмоциональный радар, ощутив, что иначе его заест на попытке разобраться в эмоциях, сбившихся в сложнейший ком.       А затем тот, не произнеся больше ни слова, развернулся и вышел с таким видом, словно хотел убраться не только из одного с ним помещения, но из штаба, из города и, может быть, даже с планеты.       Клайв, только что едва не вытрясший из Саймона душу, требуя оставить Кёртиса в покое и предоставить тому ещё немного пространства (вероятно, у него не особенно-то и вышло), устало вздохнул, услышав нежный писк передатчика. А затем ещё раз, увидев, что сообщение пришло от Императора. Снова что-то...       «Ты там близко, так что посматривай за Кёртисом. Он исправляет себя».       «Он что?!» – отправил Клайв в ответ, едва не вскочив на ноги: он помнил, чем такое закончилось у Дуайта, и иметь ещё такие же отклонения у Кёртиса он очень не хотел. Тем более сейчас, когда у того непонятно что начало твориться с мозгом.       «Именно. Он сейчас очень аккуратно и вдумчиво исправляет то, что натворили с ним воспоминания Альфы. Дуайт с этим дел уже натворил, хоть он очень опытный в этом плане человек. Я сам учился этому веками, да и то – я очень с этим осторожен. Он же... вычищает себя от лишних вещей», – пришёл ответ столь быстро, как обычно человек не в состоянии был набрать, и Клайв предположил, что это заготовка – просто чтобы он не волновался, ожидая, пока всё это будет набираться вручную. Тема-то и впрямь чувствительная. Однако... его почему-то обеспокоило троеточие. Он сам бы не смог сказать, почему; только завертелось в голове то, что в текстовой форме Император обычно изъяснялся последовательно, доходчиво и не допуская больше одного толкования, и паузы могли выражаться у того только в живой речи. Затем пришло ему и продолжение: – «Могу предположить, что это потому, что он себя принял. Поэтому он и от Альфы сумел принять огромный блок данных информации – он однажды почти разом принял всего себя, что тоже немало. Может, и сын твой поэтому так к нему тянется – этот-то всё ещё пытается понять, что он такое. Он, впрочем, поздний цветок. А за Кёртисом – присмотри. Он сам тянется к тебе, так что это не должно быть сложно».       Успокоившись, Клайв отправил обратно подтверждение (понял, мол, принял) и откинулся на спинку стула, обдумывая внезапно пришедшую к нему мысль. Если Кёртис и вправду умел работать с самим собой... то, в теории, мог бы скорректировать себя касательно отношений с Саймоном, чтобы не раздражаться или не возмущаться по некоторым поводам. Но делать этого не стал.       – Интересно... – протянул он в пустоте кабинета, не удержавшись.       Кёртиса дёрнуло, когда он ощутил присутствие ещё кого-то в квартире. А затем и услышал закрытие входной двери. У него сразу появилось нехорошее ощущение: семья обычно не приходила... украдкой. Поэтому первым делом он схватился не за лежавшие рядом на тумбе очки, связанные с базой данных, а за пистолет, находившийся там же сугубо для собственного спокойствия.       Шагов не слышно.       Затем дверь в спальню открылась, и столь же украдкой ступивший внутрь вторженец, шагавший и впрямь почти бесшумно, замер, в свете ночника нашедши взглядом дуло пистолета напротив. Мальчишка, фигурка хорошая... глаза жёлтые, с крохотной люминесценцией, как у него самого. Это... Саймон?..       – Кёртис? – тихо, удивлённо вопросили его, осторожно ставя под стену рюкзак, и он узнал голос. И впрямь Саймон. Кому бы ещё хватило так беспардонно... – Извини, что я вот так... ты не отвечал на сообщения, а звонить я не хотел.       Кёртис, не отвечавший никому и ни на что именно потому, что хотел побыть один (и всех своих об этом предупредил), немного опустил пистолет, чуточку прищурившись. Чего ради Саймон пришёл? Просто проведать или хотел чего-то, для чего он был не в состоянии?       – Ну, что ты? – вопросил тот и медленно ступил вперёд, показывая пустые руки. – Подумал, что к тебе кто-то вломился?       – Ты ко мне вломился, – констатировал он. – Я тебе доступ к двери не давал.       – Извини. Я... у отца подсмотрел, как это делать.       – Подсмотрел или попросил? – недоверчиво переспросил Кёртис, привыкший к тому, что Саймон обращался к Уиллу касательно технических и социальных затруднений.       – Подсмотрел, – повторил Саймон, подтверждая, что ему не послышалось. – Когда-то. Сейчас вспоминал. Не хочу давать ему... рычагов воздействия.       – Оп-па. У тебя проблемы, – заключил Кёртис. – Уходи. Я не собираюсь тебя выслушивать. Со мной всё хорошо, я живой, я устал, мне нужно отдохнуть, уходи.       У Саймона защипало в глазах. Такой встречи он не ожидал. Кёртис, конечно, говорил ему, что более не хотел слышать о любых его проблемах, но чтобы вот так... вот так! Он не собирался ни о чём таком даже заикаться!       – Не могу, – заявил он, управившись с обидой. – Папа велел принести тебе ужин.       Он отчётливо увидел, что взгляд у Кёртиса смягчился при одном только упоминании Клайва. Нечестно. Чёрт побери, так нечестно...       – Он бы скорее велел тебе держаться от меня подальше. Что у тебя ещё в рюкзаке помимо ужина? – скептически поинтересовался Кёртис, догадываясь, что всё будет как в прошлый раз, когда Саймон к нему явился со сменной одеждой, надеясь упросить его разделить номер отеля и остаться.       – Ничего такого. Бельё, щётка...       – Ты не остаёшься, – сходу предупредил он.       – Я... могу уйти к ночи, если ты не хочешь, чтобы я у тебя ночевал, – неохотно уступил Саймон. Видно было, что хотел остаться здесь. – Но я останусь на пару часов.       – Ты уже даже не спрашиваешь, – бесцветно проронил Кёртис.       – Слушай, я понял, что тебе нужна помощь. Позволь мне её оказать. Позволь мне побыть с тобой. Тебе сейчас нужен кто-нибудь. Я же вижу.       – Уходи. Забирай свой ужин и уходи, бесцеремонное ты создание.       – Нет, ужин точно не заберу, – упёрся Саймон. – Папа велел. И присмотреть, чтобы с тобой было всё в порядке.       Кёртис вдруг ощутил, что от того тонко, очень слабо повеяло чем-то довольно знакомым...       – Ложь, – с удивлением определил он вслух. Это он так прогрессировал, что теперь мог учуять эмоции Саймона, защищённого ментальным сопротивлением?..       Значит, и заставить уйти мог. Это по нему ударит, он всё ещё восстанавливался... но мог.       – Э... нет?       – Ты лжёшь мне.       – Нет! Ну... конкретно последнего он не говорил, но он это подразумевал, – заюлил Саймон. Странно, но на этот раз Кёртис не почуял фальши. Может, Клайв беспокоился тем, чтобы за ним, понятливо оставленным всеми в одиночестве, хоть кто-нибудь присмотрел? Он бы, честно говоря, больше обрадовался компании Клайва, хоть и понимал, что это уже непозволительная роскошь; у того были свои дела. А ему следовало справляться со своими. – Послушай, Кёртис, я принёс тебе нормальный ужин. Я переживаю, что ты толком не ел всё это время. Может, не пил.       – Я не такой безответственный как ты, – буркнул он, припомнивший и то, в каком состоянии Саймон тогда приходил мириться. Последний проигнорировал укол.       – Да, я тоже сегодня на мелких перекусах. Я переживал. Давай сядем и поедим по-человечески, а?       – Не хочу, – буркнул Кёртис, сползши на локоть. Он не хотел даже вставать с кровати, не то что пересаживаться за стол. – Так, даже не приближайся, – запретил он шагнувшему к нему Саймону, и тот притормозил, оценивающе глядя на него в ответ: в какой, мол, мере можно делать что-то поперёк?       – Можно хоть на тебя взглянуть?       Кёртис повёл свободной рукой – смотри, дескать, сколько влезет – и, вспомнив, что всё ещё держал в ней пистолет, отложил последний обратно на тумбочку.       От Саймона донёсся вздох облегчения.       – Знаешь, я хочу знать, что с тобой всё в порядке, – заявили ему. – Что ты целый вернулся.       – Тебе разве не передали?       – Я хочу знать сам, – в интонации того, несмотря на запрет подошедшего ближе и усевшегося на краешек кровати, проклюнулось раздражение. Кёртису пришлось-таки сесть нормально, хоть ему и не хотелось. – Мне это важно. Я хочу знать, что ты в порядке.       – Я не в порядке, – просто ответил он. – Доволен?       На лице у Саймона отразилась растерянность.       – Ты... ты обращался к медикам? Тебя нужно перевязать? Нужна какая-то помощь? Терапия? Давай сходим в больничное крыло?       – Я не в порядке в другом ключе. И ты с этим ничего не сделаешь.       – Разве? – растерянно спросил тот. – Я помогу с чем попросишь, я же пришёл помочь...       Кёртис, абсолютно не желавший просить помощи, тяжело вздохнул. Единственное, чего Саймону приходилось у него просить раньше – это побыть с собой. Да и то, Саймон это, скорее, требовал, потому что сам был повыносливее, да и успевать выспаться до утра не обязан был, в отличие от него. С другой стороны... он мог прибегнуть к помощи, которую мог оказать ему вообще любой человек. Если Саймона это устроит – пусть будет.       – Ладно, – согласился он. – Давай поужинаем.       Саймон с облегчением вернулся к рюкзаку, чтобы достать пакет с ужином, и метнулся к нему на кухню, пока он не передумал. Он тем временем со вздохом спустил ноги на пол, вообще не желая куда-либо двигаться, но всё-таки поднялся. Компромиссы требовали жертв.       Интересно, дошло ли последнее до Саймона.       – Э... ты... – тот в замешательстве окинул его взглядом, когда он появился на кухне, просто завернувшись в одеяло. Наверняка задался вопросом касательно того, почему бы просто не одеться. – Тебя морозит?       – Устал, – коротко бросил он в собственное объяснение.       Саймон вдруг застыл, бросив на него острый взгляд.       – Я что-то не так сделал?       – Тебе перечислить? – устало вопросил он, опустившись на стул, и укутался поплотнее, не желая доставать наружу даже кисти рук. – Ты ко мне, блин, в дом вломился.       – Не хотел тревожить.       – Ну да, я совсем не тревожно за пистолет схватился. Ни капли.       Пауза. Саймон то ли что-то обдумывал, то ли что-то прикидывал. Как же его иногда раздражала вот эта расчётливость – особенно оттого, что её сложно было отделить от искреннего беспокойства...       – Прости, – наконец отозвался тот. – Не хотел тебя пугать. К тебе кто-нибудь приходил из твоих?       Он покачал головой.       – То есть как нет?       – Слушай, давай потом поговорим, – отодвинул тему поморщившийся Кёртис, ощутив, что ему действительно нужно было поесть, если он собирался и дальше тратить энергию на чужое присутствие.       Пристально взглянув на него, Саймон только вздохнул и пододвинул к нему тарелку с ужином. Желудок проснулся от запаха, и он уже с большим энтузиазмом высвободил кисти рук из-под одеяла.       Ужинали в молчании: до Саймона наконец-то дошло, что он сейчас не был сторонником лишнего трёпа. В том же молчании тот побрёл за ним обратно в спальню и так же уселся рядом, когда он заполз в постель.       – Тебе совсем плохо?       Кёртис только вздохнул. Саймон ожидал, что он будет в подробностях расписывать, что ли?       Немного посозерцав мягко светивший ночник, Саймон от нечего делать потянулся к очкам на тумбочке, в спальне выглядевшим несколько экзотично, как лишний предмет, поскольку у Кёртиса со зрением всё было в порядке, и дисплей от прикосновения ожил, слабо засветившись.       – Ой... это у вас какая-то новая разработка?       – Нет. Старая.       Присмотревшись к нему, меланхолично лежавшему на боку, Саймон осторожно погладил его по плечу.       – Не трогай, – столь же меланхолично выдал он.       – Мне нельзя? Ты обещал, что можно будет. Что мы будем видеться...       – Я не буду сейчас с тобой спать! – вскинулся Кёртис. – Ты совсем?.. – он, не найдя подходящего слова, постучал по тумбочке, описывая кое-чью твердолобость.       – Да не собирался я с тобой спать! – нервно огрызнулся Саймон. – Подумал, может, ты хочешь, чтобы тебя обняли.       – Не хочу.       Тишина следом.       – Ты хочешь, чтобы мне надоело сидеть, и я ушёл? – уточнил Саймон на всякий случай, не уверенный, что его присутствие не было Кёртису до лампочки.       – Если тебе пора идти – иди, – тот пожал плечом. – Хочешь – сиди.       Саймон тяжело вздохнул.       – Может, чаю? – предложил он. От Кёртиса донёсся такой же вздох... но тот согласился.       Чай они тоже пили в тишине. А потом в ней раздался сигнал передатчика. Достав последний из кармана, Саймон нервно сглотнул: вызывал папа, которому он обещал не тревожить Кёртиса, а просто проведать и проследить, чтобы поел. Пришлось ответить.       – Ты где? – пока мирно поинтересовались у него.       – Я... – он поймал взгляд Кёртиса, в котором читалось почти провокационное любопытство касательно того, что именно он выберет солгать. Последнее хорошо читалось, и его это немного задело. – Я у Кёртиса.       – Домой, – коротко распорядился Клайв. – Не мешай человеку спать.       – Я не мешаю...       – Я неясно выразился?       Кёртис жестом попросил у него передатчик, который он осторожно передал в знак доверия.       – Клайв?.. Спасибо вам за ужин, – поблагодарил Кёртис; лицо последнего наконец тронула улыбка. – М-м... нет, не мешает. Если будет – я ему такси вызову... Да. Да, хорошо. Спасибо. У вас всё в порядке?.. Ага. Спокойной ночи.       Передатчик отдали обратно, и Саймону, угукнувшему в динамик, флегматично сообщили:       – Выставит – я тебе голову отвинчу. Спокойной ночи.       – Спокойной...       Из динамика тихо щёлкнуло: Клайв завершил вызов. Саймон немного пораскинул мозгами.       – Вот теперь выставишь? – тихо спросил он, припомнив, что ему запретили тут ночевать.       – Я не буду тебя подставлять, если ты не решишь подставить себя сам, – отозвался Кёртис.       – Ты запретил мне оставаться.       Кёртис с усталым пыхтением перевернулся на спину.       – Когда ты захочешь спать? – вдруг поинтересовались у него.       – Хм?.. Не знаю. А что?       – Будешь оставаться до этого времени.       – Ты хочешь, чтобы я не спал всю ночь? – переспросил он, приподнявший брови, не понимая, что от него желали видеть и слышать. Мало того, что это было странно, так он ещё и не мог предположить, к чему именно его подталкивали. Может, Кёртис просто издевался в отместку за парочку ночей, заканчивавшихся недосыпом? Или проверял границы дозволенного?       – Нет, я сказал, что ты можешь оставаться до тех пор, пока не захочешь спать.       – Ты прекрасно понимаешь, что я хочу быть с тобой рядом! – вспылил Саймон, не сдержавшись. – И что буду отказываться от сна, пока смогу! И после этого, – он встряхнул передатчиком. – Бояться, что ты меня выставишь! Что ты от меня хочешь?       – Ты пришёл ко мне и спрашиваешь, что я от тебя хочу? – со слабым, усталым смешком поинтересовался Кёртис, опять перевернувшись на бок, чтобы было удобнее смотреть; Саймон насупился, едва не зарычав: он больше не понимал, за кого его держали и кем хотели видеть. – Захочешь спать – пойдёшь себе. А до этого – просто не давай мне уснуть.       – Чего? – переспросил он, решив, что ослышался.       Кёртис не ответил, внимательно глядя на него, и у него возникло неприятное ощущение того, что его рассматривали. Будто плохо знали.       – Ты же прекрасно понимаешь, что мне от папы влетит по первое число, если я буду мешать тебе спать. Зачем ты это делаешь? Хочешь заставить меня выбирать? Посмотреть, что я выберу?       – Затем, что мне надо. Займёшь мою сторону? Или так и будешь держаться за папкину штанину?       Саймона дёрнуло. Что... почему Кёртис так себя вёл? Более того... он чувствовал за этим какой-то посторонний мотив, странный именно для озвученных тем же слов.       – Кёртис?.. Почему именно так? Ты мог бы предложить мне другой выбор. Почему в ущерб себе? Тебе нужно отдыхать. Нужно отсыпаться. Что ты делаешь?       Тот не ответил, просто продолжая на него смотреть, и его пробрал мороз. С Кёртисом будто бы что-то происходило. Будто... что-то похожее на перемены в нём самом, когда он чувствовал, что что-то в нём сдвинулось, но его не оставляло неприятное предчувствие: здесь – нечто более сложное. Более тяжёлое. Может быть, страшное.       Чем дольше Кёртис его разглядывал, тем жутче ему становилось.       Он попытался протянуть к тому руку, чтобы снова погладить по плечу, раз этого жеста не запрещали, но так и не дотянулся, опасаясь это делать. Он был напуган. Впервые в жизни он был напуган тем, что причиняло вред не ему. И он не знал, как это исправить, когда Кёртис молчал – и возможно ли было что-то исправить его силами.       – Не молчи, пожалуйста, – наконец сдался он. – Скажи, что с тобой. Почему нужно не давать тебе спать?       – Потому что я не хочу спать.       Он озадаченно потёр ладони друг об дружку, не зная, как это воспринимать, и как, чёрт побери, спросить, чтобы ему сказали то, о чём он и спрашивал.       – Можешь говорить со мной, чтобы я не уснул, – предложили ему. – Не стесняйся встряхнуть, если я начну дремать.       – То есть, сменить тему, потому что об этой ты говорить не желаешь, – угрюмо заключил он. Кёртис снова пожал плечом. – Ладно. Хм...       Тишина. Саймон пытался найти что-нибудь, что он действительно хотел спросить, но помимо волновавших его вопросов на данный момент он ничего важного не находил.       – Скажи, как ты вообще... был, когда я улетал? – отыскал он хоть что-то существенное. – Я никогда не думал, что ждать так сложно...       – Что и требовалось доказать. Всё ещё думаешь о себе, – заметил Кёртис, и он обиженно нахохлился: не из этого мотива ведь спросил. – Я привык. Человек ко всему привыкает. К тому же, ты даже не понимал и не замечал, пока я не волновался совсем открыто, так что мне пришлось заталкивать свои тревоги поглубже. Чтобы они тебя не раздражали.       – Я не... – Саймон медленно выпустил воздух, собирая себя в кулачок. – Мы с тобой говорили об этом. Я пообещал, что я больше так не буду.       – Что не мешает мне напомнить.       – Ты... ты что, просто хочешь сделать мне больно? – угрюмо вопросил он.       – А мне, значит, можно было делать больно? – меланхолично, почти что беспристрастно изрёк Кёртис, взглянув куда-то мимо него, словно уже насмотрелся. – Ничего-то у тебя внутри не дёргало...       – Мне и так плохо. Особенно видеть тебя в таком состоянии.       – А мне не плохо, значит, меня можно обесценить, – тот рассерженно вцепился в одеяло, кутаясь ещё плотнее, и, подтянув колени к груди, упёр взгляд в стену. – Я, может, ещё должен был ладным вернуться, улыбнуться – и всё в цветочках и радуге?       Саймон поджал губы, так и не договорив, что ему плохо и оттого, что он не мог ничего сделать. Затем всё-таки проговорил вслух, добавив, что очень хотел бы.       – Ты уже делаешь, – отозвался Кёртис. – Я попросил не давать мне спать – ты не даёшь. Спасибо.       – Но зачем тебе?       Тот промолчал, похоже, не считая нужным объяснять, и он задался вопросом о том, так ли для самого Кёртиса раньше ощущалось общение с ним. Если да...       – Так себе из тебя любовник, конечно, – озвучили его мысль ещё раньше, чем она успела оформиться в слова.       – Предпочёл бы сейчас кого-нибудь другого? – огрызнулся Саймон, не сумевший сдержать язык.       – Любого. Просто все нормальные люди уже спят. Не хочу никого беспокоить.       Саймон замолчал, насупившись, и между ними надолго повисла тишина. Затем Кёртис напомнил ему о побудке, и он, не выдержав, снова спросил, зачем. В ответ – тишина, уже даже без «так надо». Нахохлившись, он замолчал совсем, только изредка дёргая Кёртиса, когда последний решал прикрыть глаза, и тот опять открывал их, глядя либо в стену, либо на него.       Время тянулось жутко медленно. Примерно через час Саймон устроился поудобнее, поглядывая на Кёртиса, и тот показал ему на вторую половину кровати, переворачиваясь лицом туда же, после чего предупредил, чтобы он сам не уснул, и он, пораскинув мозгами, туда и перебрался и облокотился на спинку кровати. Вряд ли он уснёт сидя...       Ещё через несколько часов он, уже уставший от тревожного состояния и страха не за себя, с которым ничего не мог поделать, начал клевать носом.       Разбудил его вскинувшийся Кёртис, коротко взвывший, и он дёрнулся, от неожиданности соскользнув локтем со спинки кровати. Следом он дёрнулся к самому Кёртису, тяжело, с хрипом дышавшему, сгрёб в охапку, пытаясь успокоить и спросонья сообразить, что происходило и что делать, и обнаружил, что взмокшего Кёртиса крупно трясло.       – Кёртис, это я, – просительно заверил он того, когда его попытались отпихнуть.       – Я знаю! – рявкнул на него Кёртис, дрожа. – Я же просил будить! Или убираться, когда сам начнёшь засыпать!       Саймон прижал того к себе сильнее, не давая вырываться: особенно остро почувствовал, что Кёртису плохо.       – Ты не можешь даже сделать то, что тебя попросили... – выдохнул тот, тяжело дыша, и ему сделалось ещё обиднее.       – А ты мог сказать, что вот такое вот будет? – огрызнулся он, крепко схватив Кёртиса за затылок и прижавшись носом к виску, а второй ладонью, почти не соображая, что это ничуть не успокаивало (разве что его самого), нервно заглаживая тому спину. – Я бы точно не уснул.       – А я могу просто попросить и довериться?! – резко отпихнувший его Кёртис зло уставился ему в глаза. – И знать, что ты сделаешь для меня?       Саймон, принудительно загнанный в тему о том, что на него нельзя было положиться, вздрогнул. Он прекрасно понимал, что был на вылетах слишком долго, и что при любом происшествии в это время не мог даже банально быть рядом, не говоря уже о помощи.       Он вдруг ощутил, что его собственное скверное состояние, и раньше подавленное по сравнению с обычным, теперь совсем скрылось за испугом за Кёртиса. И ему сейчас куда более важно было, чтобы тот почувствовал себя лучше, нежели вернулся в прежние отношения с ним. И следовало обсуждать проблему, пока у него мозг не пережимало злостью и обидой.       – Послушай, Кёртис, ты можешь, только... понимаешь, мне нужно, чтобы тебе стало лучше. Вот до этого я считал, что тебе нужно отоспаться, и что тебе не стоит что-то мне доказывать себе в ущерб. Я не знал, что этим обернётся. Прости меня за то, что я уснул, я тоже устал, меня сморило.       Тот фыркнул, немного отвернувшись, но он успел сообразить, что Кёртис просто окончательно выравнивал дыхание, отдышавшись.       – А можно просто брать и делать, как я попросил? – устало спросили у него. – Да, папа тебя попросил иначе, но получается, что вам обоим виднее, что мне нужно, лучше, чем мне самому.       – Прости. Но... ты знал? Это просто кошмар?       Тот невесело усмехнулся.       – Память.       Он потянулся к Кёртису, и последний немного отстранился:       – Не трогай. Я весь взмок.       – Без разницы. Может, в душ? Я прослежу, чтобы ты потом не уснул.       Немного пораздумав, тот согласился.       Когда Кёртис выбрался из ванной, от того аж парило; Саймон, вручивший Кёртису кружку с крепким кофе (не смог отказать в просьбе после недавних слов), полагал, что душ будет приниматься холодный, чтобы не засыпать. Странно...       Чуть позже, когда Кёртиса начало морозить, Саймон сообразил, что это тоже не даст тому сейчас уснуть.       – Послушай, Кёртис... ты пообещаешь со мной сейчас честно поговорить?       Тот, всё-таки позволивший себя обнять, да ещё уткнуть носом в ключицы, устало вздохнул.       – Я понимаю, что ты не хочешь объяснять, что именно это такое. Это может быть личное, – продолжил Саймон, пробуя на этот раз прибегнуть к дипломатии. Проговаривать всё это вслух было очень неудобно и неловко, но он догадывался, что налаживать мосты с человеком в таком состоянии в принципе нелегко. Может, Кёртис оценит. Последний, в конце концов, даже сейчас выделил ему капельку сил, позволив остаться, а не поддакнул Клайву, методами которого он сейчас, между прочим, и пытался воспользоваться. Папа, если припомнить, всегда очень терпеливо с ним говорил, и за это он по сей день был благодарен. – Давай поговорим, не называя этого конкретно. Меня беспокоит метод, который ты выбрал. Рано или поздно тебе придётся спать, человек без сна не может. Ты не справишься с этим невыспавшимся. А если ты ещё и будешь глушить кофе, у тебя сердце не выдержит.       – Если я вымотаюсь, мозг будет занят тем, чтобы отдыхать, а не тем, чтобы вспоминать, – ответили ему после некоторого раздумья. – А сердце и безо всякого кофе может сдать. Ты меня пока держал, мог почувствовать.       – Понял... но неужели нет другого выхода?       – Например? – скептически вопросил Кёртис. – Легко задавать этот вопрос, знаешь.       – Знаю, – Саймон уже в который раз погладил того по спине. – Может, достать тебе снотворного посильнее?       – Я уже думал, Саймон, – куда мягче ответил Кёртис, рассеяно погладив его по боку, и у него самого ёкнуло сердечко: пока его хотели касаться, ещё можно было на что-то надеяться. Как минимум на то, что его не выставят незамедлительно за любую нечаянную промашку. – Мне его не выпишут, пока не отправят к психологу, а я не хочу, чтобы кто-то вытаскивал из меня всё наружу. Мне будет ещё хуже. Ты и сам, наверное, понимаешь. Да и... нельзя это никому рассказывать, меня уже предупредили. Полная секретность... Всё равно пройдёт время, пока слепим версию, которую можно рассказать. Приличное время.       Саймон угукнул, взвешивая кое-что.       – Попробовать тебе достать?       Кёртис поднял голову, присматриваясь к нему, и ему сделалось неуютно: он рассмотрел, что взгляд у того будто бы немного постарел.       – А ты можешь?       – Я могу попробовать.       Пауза. Кёртис что-то высматривал.       – Если тебе за это ничего не будет... попробуй, пожалуйста, – согласился тот наконец. – Я бы не отказался спокойно спать хотя бы иногда.       – Хорошо. Но...       – А, ну, вот, вот оно, «но», – цыкнул Кёртис, попытавшись отвернуться, и был упрямо им придержан. – Я и не сомневался.       – Слушай, я ничего не собираюсь за это требовать. Я только хочу, чтобы ты нашёл способ действительно разобраться с проблемой, а не жить отныне на снотворном. Пожалуйста.       Кёртис отправил ему долгий взгляд.       – Странно, – заключил тот вдруг. – Это вот это у тебя внутри переменилось? Я помню, как ты об этом тогда говорил в столовой. И ты не пытаешься на меня накинуться. Кстати... – Саймону потрогали лоб. – Ты не температуришь.       – Знаешь, мне нужно только подтверждение того, что ты будешь со мной. Я его получил, хоть и косвенно, хоть и на ближайшее время... и я сейчас больше обеспокоен твоим состоянием, – честно признался Саймон. – И... может, и это переменилось. Мне сейчас сложно определить. Я там вымотался, здесь вымотался, и у меня полнейший бардак внутри. Но с тобой рядом уже легче. Ну... чуточку; было бы больше, если бы я чётко знал, как тебе помочь. Я попытаюсь достать тебе снотворное любым способом, Кёртис. Только пообещай мне, что ты будешь справляться с проблемой, потому что делать так, как ты хочешь, длительное время... меня за это осудят что твои родители, что мои.       – Значит, всё-таки занимаешь мою сторону?       – Да.       Кёртис вдруг порывисто обнял его, прижавшись лбом к его плечу, и у него снова ёкнуло что-то внутри: тому это было столь важно... Что же там произошло?..       – Спасибо, Саймон... Знаешь, может быть, я попробую всё-таки подремать. Вряд ли ещё раз...       У Саймона, наблюдавшего за тем, как Кёртис устраивался у него в объятиях поудобнее (он так и не рискнул их разжать, бессмысленно пытаясь удержать этим долю доверия, которую ему всё-таки вручили), возникло неприятное предчувствие, но он затолкал его поглубже, чтобы не тревожить этим чувствительного Кёртиса, легко считывавшего его состояние.       Сам он уснуть не сумел, подтачиваемый подавляемой тревогой. А вот Кёртис снова вскинулся, сдавленно взвыв так, словно сон возвращал в текущие переживания того буквально боль. Но на этот раз позволил себя обнять, вцепившись в него как утопающий, и у него немного отлегло, отчего ему сделалось стыдно: какая-то часть него всё ещё заботилась исключительно тем, чтобы Кёртис принадлежал ему. Маленькая, но... настойчивая.       – Знаешь, малыш, спи, – виновато предложил он, взяв того за запястье. – Я буду будить тебя, как только у тебя начнёт учащаться пульс.       Тяжело дышавший Кёртис ответил не сразу.       – Собрался сам не спать всю ночь? Знаешь... иди. Я немного отдохнул, я досижу до утра. А там...       – А что там? – Саймон прижал его к себе крепче. – Ты не обновишься каким-то чудом до бодрого и вменяемого состояния. Я могу поспать потом в любое время, тебе сон нужен сейчас, и чтобы отдохнуть, и чтобы я мог тебя спокойно оставить и сходить за снотворным. Спи. Договорились?       Остаток ночи он и впрямь провёл без сна. Идея оказалась не без огреха: Кёртис просыпался всё равно резко, с дрожью, со сдавленным всхлипом... но, по крайней мере, уже легче, и успокаивался гораздо быстрее. До утра оставалось всё меньше времени...