О переменах и их неминуемости

      Эрвин думал, что на сегодня с него хватило стресса... однако после ухода Клайва к нему почти сразу пожаловал Леопольд, и у него уже возникло неприятное предчувствие: нехорошо совпало.       Приблизившись, тот уселся напротив, однако вальяжно закидывать ногу на ногу не стал, и уже только это дало ему понять, что уйти от разговора ему не дадут – сразу поднимутся следом.       – Что? – устало спросил Эрвин. Леопольд не ответил, внимательно к нему присматриваясь. – Если ты собрался что-нибудь выкинуть – отложи, пожалуйста. Я немного не в состоянии.       – Что, обнаружил, что общаться с равным существом – выматывающе? – почти сочувственно вопросил Леопольд. – А я говорил, что ты потеряешь хватку. Ты вспомни, как ты с эсперами обращался; вспомни-вспомни. Ты их пас. Как стадо. Вершину пищевой цепочки-то.       – Технически, они были слишком подавлены, чтобы быть магами. А Клайв – маг, да ещё с ментальной устойчивостью к внешним воздействиям, – вяло отозвался Эрвин. – Если ты хотел меня пристыдить – ты выбрал не слишком корректный пример.       – Ты думаешь, стадо менее опасно? – Леопольд вздохнул. – Эрвин, Эрвин... У тебя-то сколько этой самой устойчивости? Раз-два, и обчёлся?       – Я тоже могу выставить защиту, – угрюмо разъяснил Эрвин. – Она не будет такой мощной, как естественная, но я могу.       – Не суть.       – А в чём?       Леопольд снова вздохнул, отчего-то почти умиротворённо потирая вышивку на манжете рукава. Тот – Эрвин, поленившийся закрыться от посторонних эмоций, чуял, – был в странном настроении. И странном даже не того толка, что обычно.       – Ну-ка, давай рассказывай, что за цифра, куда собрался, и что ты там будешь выяснять насчёт высших существ.       – Ты... – Эрвин запнулся, не поверив собственным ушам. – Ты что, включил воду в санузле и подслушивал?       – Вот ещё, – Леопольд фыркнул. – Спешу заверить, я прекрасно принял ванну. Не совсем приятно, учитывая, что я слышал...       – Леопольд! Да как...       – Как-как, прослушка. Забыл, что я из службы безопасности изначально? – совершенно спокойно отозвался тот, и Эрвин почувствовал себя так, словно лишился земли под ногами. Да что такое сегодня творится? Ладно бы Клайв, он того обидел, сам того не желая (точнее, он знал, что тот разозлится, но не думал, что именно обидит), но это уже ни в какие ворота не лезло. – Рассказывай.       – Нет. Это то, о чём я буду говорить с Клайвом, а не с тобой.       – С Клайвом ты будешь говорить о чём захочешь, объяснения причин меня не интересуют, – с обычной прямотой, сейчас почти хамской, заявил Леопольд. – Меня интересует будущее. «Цифра» означает, что ты перейдёшь в какой-то носитель?       Эрвин ненадолго прикрыл глаза.       – Ты не будешь требовать у меня ответов, – сказал он затем, прямо взглянув в глаза Леопольду. С этим нельзя было давать слабину; такую неожиданность получил он сейчас за то, что оступился в этом плане. Он давно знал, что цена ошибки высока со всем, что его окружало – так уж ему в жизни выпало.       – Нет, буду. Ты не забыл, что я тоже на твоей ответственности? И ты на моей? Изволь рассказывать.       – Нечего тут рассказывать. Что ты хотел бы от носителя? Не будет никакого носителя. Знаешь, что такое инфополе? Я имею в виду то, что по отдельности от электронных устройств.       Леопольд слегка прищурился.       – Так и думал, – высказали ему. – Хорошо.       – Что ты мог думать? – со вздохом поинтересовался Эрвин.       – Снова держишь меня за дурачка? Совокупность электроники будет слишком тесной для тебя. Плюс, ты кое-что обронил о других измерении и прекращении физического присутствия. И о более близком знакомстве с Замыслом. Собрался ворваться туда? Ты думаешь, я тебя просто так про энтропию спрашивал?       Да почему он именно сегодня такой агрессивный, задался вопросом Эрвин. Тоже за Клайва решил ему отыграться?       – Да, собрался. Точнее, мне придётся; у меня нет выбора, и я не лгал.       – Верю, – легко отозвался Леопольд. – У всего есть срок пригодности. Я не буду спрашивать тебя, что и как, я примерно себе обрисовал из твоих заметок вслух. А теперь давай обратно к вопросу о защите. Ты как собрался лезть в категорию высших существ, если тебе сложно иметь дело с равными?       Он со злым весельем хмыкнул.       – Ты Клайва-то равным назвал? Он – не я. Я – пацифист, между прочим. А ты представь себе меня с твоими замашками. Или себя с моими силами. Это...       – Сам представь, – Леопольд наклонился вперёд, выжидающе и прямо глядя ему в глаза.       – Что... – он осёкся, не понимая, на что именно ему сейчас хотели указать. – Что это ты имеешь в виду?       – Ну, давай, давай, представь, – подбодрили его.       – Ты это насчёт... Так, нет! Никаких детей. У меня всё равно не получается, так что не трать на это моё время.       Леопольд выразительно хлопнул себя по лбу.       – Я что, сказал что-то о детях? У всех вокруг прямо какая-то больная тема с семьёй, куда ни плюнь. Забудь. Просто возьми и буквально представь себе себя с моими замашками.       – И что мне это даст? – Эрвин сугубо человеческим жестом потёр лоб, ощутив нужду сделать что-то с усталостью. Он устал сегодня даже для умственных упражнений, и допрос этот ему не нравился. – Этого, к тому же, устроить нельзя. Я не могу сам взять и наворотить из себя что-то такое, потому что я не знаю, как должен работать другой характер в самом своём основании. И у меня нет никакой гарантии на то, что в начале этого пути другой я не решит, что должен что-то срочно исправить, и начнёт никому не нужные перемены. Я – это я. Это сильнейший базис мага. Дуайт, вон, уже наворотил с самим собой дел, пока меня не было, хоть я чётко сказал просто положиться на Клайва...       – Я не знаю, кто это, – перебил его Леопольд, как обычно, плевать хотевший на новые для себя имена вокруг (кроме занятных). – И мне не особенно интересно, так что давай не будем тратить на это наше время. Я говорю о том, что ты можешь оцифровать не только себя, но и меня, верно? Мне для этого не нужно ничего знать, потому что ты уже умеешь.       – Зачем те...       Эрвин осёкся, связав предыдущую тему с тем самым умственным упражнением с только что поднявшейся, и ему показалось, что у него пересохло во рту. Будь он полностью в своём теле – наверняка и пересохло бы.       – Ты совсем дурак? – уточнил он для начала. – Ты понимаешь, о чём ты говоришь, и чем для тебя это закончится?       – Ты хоть раз видел, чтобы я что-то предлагал, не осознавая полностью все возможные последствия моих действий? И кто из нас дурак? – риторически поинтересовался Леопольд. – Я, или высшее существо, отказывающееся от апгрейда?       – Не смей применять эту лексику! – повысил голос Эрвин, от возмущения ударив кулаком по подлокотнику. Снова по-человечески. – Имей уважение к подобным вещам! Ну в кои-то веки! Это серьёзно!       – Со всем уважением и серьёзно, но дурак – ты, – Леопольд в который раз вздохнул. – Ладно, Империю ты собрался бросить, за ней хоть есть кому присмотреть, а я? Ты думаешь, ты кое-как пережил реакцию Клайва, и на этом всё закончилось? Я тоже возмущён. И со мной тебе тоже придётся иметь дело. Я даю тебе выгодный для тебя вариант, Эрвин. Он даже вписывается в твои собственные условия.       – Какие ещё условия?       – Ты мне обещал, что пока ты жив, я с тобой застрял, – без обиняков напомнил Леопольд. – Пора бы привести это обещание в дословное исполнение, потому что вплоть до сегодняшнего дня ты просто иногда выпускаешь меня погулять, а всё остальное время я у тебя сплю.       – Я говорил тебе, что ты свихнёшься столько жить, – напомнил со своей стороны Эрвин. – Так как у тебя нет подобного опыта... думаешь, мне нужна нестабильная часть внутри меня самого?       – Полегче с лексикой, Эрвин, – Леопольд плотоядно облизнулся, и его, собиравшегося напомнить, что он только что говорил о характере и неприкосновенности целостности последнего, чуть не перекосило от возмущения; следом тот поднялся, направившись куда-то за него, и остановился возле шкафа. Оттуда вдруг так повеяло смесью горечи, злости и обиды (наверное, наткнулся взглядом на памятные пули на полочке), что Эрвина буквально тряхнуло, и он торопливо закрылся от чужих эмоций. Своих хватало. – О серьёзных вещах говорим.       – Ты думаешь, сейчас время шутки шутить?       – Нет, сейчас было бы время хлопнуть чего-нибудь, – отозвался Леопольд. – Но я уже успел всё вылакать, а ты не подумал обо мне позаботиться. И не говори, что алкоголь – вредно. Думать и то вреднее.       Тот неспешно, прогулочным шагом вернулся обратно, и Эрвину подумалось, что Леопольд вполне себе в состоянии был держать себя в руках, когда нужно было, просто... просто тоже устал.       – Мы устали друг от друга, – зацепился он за эту тему.       – Не уверен. Ты всё ещё открыто со мной болтаешь даже несмотря на то, что пристрастился делать то же самое с Клайвом, – Леопольд опустился в кресло, приняв ту же ожидающую позу. – А теперь у тебя достаточно простой для понимания выбор: апгрейд или психологически беззащитное состояние в среде других высших сущностей, пацифист. Заметь, ты не знаешь, сколько их там точно.       Ответная реплика застряла у Эрвина в горле.       – Нет, Эрвин, не нужно думать, что на более высоком плане всё радужно и в лошадках – или как там было... неважно; не думай, что там полнейшее гостеприимство. Да и среда может быть враждебна. Ты собрался уйти в эту свою цифру, а ты подумал, как на тебя будет влиять космическая радиация? Ты подумал о том, что, возможно, тебе ещё придётся вкладывать какие-то силы просто для того, чтобы существовать? И чтобы не окончить собственное существование просто от усталости? И – даже если всё на самом деле хорошо и спокойно – ты подумал о том, что через какое-то время ты можешь раствориться в окружении и исчезнуть? Забыть себя. Станешь просто мусором в информационном поле. Как у человека, у тебя крепкая оболочка, Эрвин, но ядро у тебя так себе. Эгоцентричности у тебя маловато. Ты даже мне отказываешь под предлогом «мне нужны силы и время, чтобы работать», а не «ты мне не нравишься» – хоть у тебя достаточно смелости, чтобы сказать мне это в лицо.       – Ты мне не нравишься, – отчётливо выговорил Эрвин, наконец совладавший с речевым аппаратом. Выговорил, скорее, из упрямства: он всё ещё обдумывал предложение. Леопольд озвучил всё то, о чём он и так размышлял, и он пытался обозреть возможные варианты, не имея и десятой части нужной для этого информации на руках. Он действительно пока что только представлял, с чем мог столкнуться, а не точно знал наперёд. А разузнать нельзя было никак. Во-первых, нужно было уже быть в высшем состоянии, чтобы почувствовать, как там обстояли дела, а во-вторых, он подозревал, что информация эта находилась вне человеческого понимания. Маг мог немного приблизиться, но для этого ему требовалась определённая подготовка сознания. Длительная. Рискованная, пока он не передал все свои дела, и невозможная, пока его дёргал Леопольд.       Последний вдруг поднялся, приблизился к нему и, наклонившись, взялся за подлокотники кресла под ним.       – Проверим?       – Что прове...       Его цепко и требовательно схватили за голову, заставив её приподнять, а дальше без промедления последовало касание от склонившегося к нему Леопольда, настолько выбившее его из колеи и в целом из душевного равновесия, что он забыл, как оно называлось.       Нёба тут же на удивление мягко коснулся чужой тёплый язык: Леопольд заявлял на него права чуть ли не безотлагательно, пытаясь присвоить хотя бы то, что у него в организме осталось родного, и следом в мозгу у него вспыхнуло давно забытое и уже новое для него чувство. Ощущение было такое, словно на открытый мозг кто-то небрежно бросил пропитанную кислотой салфетку, но кислота эта – если бы в мозгу были вкусовые рецепторы – была сладкой на вкус.       Чужое удовлетворение так чётко отпечаталось на оставшемся без укрытия ментальном радаре, что он едва не потерял сознание.       Мгновением позже он, придя в себя, увидел собственные колени и сообразил, что умудрился хотя бы отодвинуть от себя Леопольда и опустить голову во избежание дальнейшего контакта. Странно, что на последнем не настаивали.       – Что с тобой? – забеспокоился тот, взяв его за оба запястья, частично переставшие повиноваться. Ноги у него тоже затрясло, как и всего его затем.       – К-к...       – «К»? Клайва набрать? – достаточно сообразительно переспросил Леопольд, наверняка догадываясь, что он сейчас был не особо в состоянии сбросить тому что-нибудь на передатчик любым способом.       – К-к-конфликт... – выдавил Эрвин. У него потемнело в глазах. – Гормо... н-нальный вс-с-сплеск...       – У тебя органика с неорганикой конфликтует? – на этот раз правильно догадался тот, и он выжал из себя положительный ответ; Леопольд присвистнул.       – Я п-преду... п-преждал...       – Я не думал, что прямо так, – тот подсунул под него руку, второй обхватив его за туловище. – Что ж ты тяжёлый такой...       Эрвин не успел даже начать спрашивать, что происходило, а Леопольд, видимо, не решившийся куда-то его тащить, ввинтился на стул под него, следом крепко прижав бедром его голени к подлокотнику. Затем у Леопольда в лапище оказались оба его запястья, и напоследок тот ещё прижал его к себе за плечо. Так его почти не трясло – ему не дали для этого места, и, надо признать, это было удовлетворительнее, нежели ничего не предпринимать. Он бы вообще не хотел, чтобы это кто-либо видел.       – Голову на меня можешь уложить, если тебе удобнее будет, – предложили снизу, и он, непривычный к тому, чтобы Леопольд был ниже, целиком машинально опустил голову, просто чтобы взглянуть, и уткнулся подбородком Леопольду в макушку. – Вот так, молодец. Не больно?       – Бес-спокоишься? – зло зашипел Эрвин.       – Ну да. Ты ведь это из-за меня.       Леопольд немного помолчал.       – Будь всё постепенно, ты бы так не отреагировал.       – Это с-сейчас был посыл «с-сам виноват»?       – Отчасти. Сколько я говорил, что не собираюсь тебе вредить?       Запасшись терпением, Эрвин объяснил, пока его не перебивали, что вот такие вот события – приступы, если называть вещи своими именами, – сильно понижают работоспособность (если это незаметно невооружённым глазом), отнимают время и силы на восстановление (что было буквально очевидно), и что он предпочёл бы не иметь партнёра вовсе, особенно чересчур увлечённого, потому что эмоциональный фон последнего бил ему в голову как лошадь копытом.       Леопольд на удивление терпеливо выслушал его – даже вместе с ядовитыми ремарками.       – Да, я понимаю это всё, – ответил тот, почти не задумываясь, и Эрвина посетило разочарование: не понял и не отступится. – Но меня тоже потряхивает. И ты вправду думаешь, что мне в голову не бьют эмоции? У меня это всё работает точно так же, даже если это мой собственный эмоциональный фон. Мне тоже от этого тяжело и плохо. Я так понимаю, ты об этом не догадываешься, потому что предпочитаешь исключить меня из своего восприятия, когда я завожу эту тему, но так есть. Вот только есть одна большая разница, Эрвин: тебе сделалось плохо оттого, что тебе приятно...       Эрвин попытался было возразить, но вклиниться не успел.       – Не спорь. Все мы умеем кусаться, отсутствие чего я могу зачесть в свою пользу. Да и я знаю, как реагирует человек, которому понравилось. Тебе понравилось. Возвращаясь к теме... – Леопольд на пробу ослабил хватку на его запястьях и, решив, что подержит его ещё немного, прислонил их к груди. Сенсоры сформировали ему чужое сердцебиение, хоть он об этом не просил. Учащённое. – Нюанс: тебе сделалось нехорошо оттого, что приятно, а мне делается нехорошо оттого, что мне плохо. И иной раз я предпочитаю надраться и уснуть, чем это выносить. Может, выберешь вариант, в котором нам обоим хорошо?       Последнее было произнесено с чётко различимым намёком.       – Это не будет долго, – ответил Эрвин, не узнавая собственный голос. Нет, с последним он уже совладал, но тот был будто бы чужим. А та часть его, которой могло бы понравиться проделанное Леопольдом, уже давно и вовсе не имела права голоса... Что же это тогда было? – Ты прекрасно понимаешь, что мне здесь не осталось долго, отчего начинать что-то бессмысленно.       Его запястья легонько толкнуло: Леопольд снова вздохнул.       – Эрвин, Эрвин... ничему-то я тебя так и не научил.       – Это ещё чему?       – Видишь что-то полезное – протягивай руку и бери.       – Ну, предположим, научил... – протянул Эрвин, так и поступавший с ресурсами, технологиями и ценными (или уникальными) кадрами.       – Ага, только не для себя. Что ж ты себя-то вечно обделяешь?       На это Эрвин промолчал: тут у него ответа не было.       – Только не говори, что это тоже из-за меня, – предположил Леопольд. – Ты ведь знаешь, я бы предъявил тебе за злоупотребление положением, потому что после этого катятся по наклонной и исключительно вниз, но никак не за пользование полагающимися тебе удобствами.       Он промолчал и на это, теперь тоже испытывая послестрессовое желание вздохнуть.       – Н-да... Тебя когда в последний раз на ручках катали?       – Что? – переспросил он, решив, что просто ослышался, но тут его перехватили поудобнее. – Даже не думай!       Не послушав его, Леопольд поднялся с кресла вместе с ним, и он вцепился тому в плечи, отчаянно желая, чтобы его сейчас просто посадили обратно в кресло.       – Только попробуй меня уронить, – прошипел он, не совсем уверенный, что успеет в падении подобрать под себя ноги, как и в том, что у него ничего не повредится во всём синтетическом оборудовании. – Только попробуй!       – Даже не собирался, – процедил Леопольд сквозь сжатые зубы, с усилием зашагав к старой криокамере. Эрвину было бы, пожалуй, не так жутко, если бы его подхватил кто покрупнее, однако крепкий жилистый Леопольд донёс-таки его и на удивление плавно усадил в криокамеру, только хорошенько распрямив спину после этого. – Тяжёлый, зараза... Уф-ф.       А вот после этого произошло то, чего Эрвин, уже решивший, что на сегодня его оставили в покое (Леопольд-то знал, что он тут спал), не ожидал: тот перекинул ногу через борт.       – Ты что собрался делать? – он выжал из себя строгий тон, насколько получилось, и по тому, что Леопольд развязно пожал плечами, понял, что получилось-то плохонько. Творец, как же он устал за сегодня, за что ему ещё вот это...       – А на что это ещё похоже?       Мгновение – и Леопольд уже прямо перед ним, возмутительно близко; ещё одно – и его мягко уложили на спину, а «возмутительно» перетекло в «непозволительно»: над ним нависли, ещё и устраиваясь поудобнее.       – Вес мой твои протезы выдержат? – почти деловито поинтересовался Леопольд, и Эрвин машинально отвёл взгляд на куда более однотонный потолок, вызывая перед зрением ответ на запрос. А затем на всякий случай и отчёт всего состояния.       – Не уверен. Если что-нибудь треснет, я тебя утоплю собственноручно.       – Врёшь, – на удивление мирно констатировал Леопольд, опёршись локтем возле его головы на жёсткую подушку, и наклонил к нему свою, уложив почти горячую ладонь на щёку.       У Эрвина снова вылетело из головы нужное слово, однако на этот раз он просто сунул между ними ладонь, оттеснив Леопольда.       – Я устал, – раздельно произнёс он. – Это последнее предупреждение. Либо я соберу последние силы в кучку, и действительно пошлю тебя в санузел топиться, а сам отключусь на несколько дней. Может, вообще окончательно.       – Так ты либо что-то делаешь, либо нет, – недовольно отозвался Леопольд. – А то я не секу, знаешь ли. Ты у меня в голове уже с полминуты чего-то ковыряешься, но ничего не происходит.       Эрвин с изумлением уставился в ответ.       – Я не... Я...       Он устало накрыл глаза тыльной стороной ладони. Что это было? Он бессознательно пытался велеть Леопольду отстать от него, но воля не фокусировалась от усталости? Или столь же бессознательно понять причину откровенно самоубийственного (будь он в бодром здравии, так бы и было) поведения?       – ...Устал. Знаешь, я очень устал.       Или в нём прорезались остатки человеческой части, которая, быть может, всё-таки желала тепла, и предательски попыталась не только оставить открытым его эмоциональный радар, но и вообще окунуть его в чужие чувства?       – Так я тебе отдых и обеспечу. Ты, главное, с мыслью о том, что я тебя трогаю, свыкнись, а там уже, как говорится, дело техники.       – Какой ещё...       – Эрвин, – Леопольд убрал его руку с лица, чтобы взглянуть в глаза. – Во-первых, я хорошо помню, как ты мне нёс чушь по поводу того, что тебе нечем разрядку испытывать. Тебе бы стыдно должно быть. Вот тут, – тот постучал себя пальцем по лбу. – Вот тут всё это происходит. Мозг у тебя живой и твой родной, я точно это знаю. Во-вторых... ты как чувствительность к гормонам снизил, так и вернуть можешь, точно так же, как и к касаниям. Обходиться без этого – исключительно твой выбор, а не какие-то физические ограничения. А теперь верни обратно. Можешь ещё завысить немного, чтобы мы долго не возились.       – Чего? – машинально переспросил Эрвин, пытаясь успеть обработать поступившую информацию в контексте последствий. Почему-то сильно мешала лежавшая за его головой рука Леопольда, тепло от которой он чувствовал даже сквозь пиджак того. Новоприобретённая его часть отзывалась, наверное, потому что он слишком отчётливо чувствовал себя защищённым; обычно-то он этого ощущения не испытывал, поскольку много времени проводил один в безлюдном месте, и на самом деле уже с ним сроднился, но вот стоило Леопольду прийти в нынешнее состояние – и он уже так интенсивно это ощущал... он-то, вершина пищевой цепочки. Интересно, как эта частичка не погубила лидера коутов сама по себе...       Леопольд тяжело вздохнул, подняв взгляд выше.       – Мать же ж твою... знаешь, просто расслабься, там само пойдёт. Усмирил ты там свою неорганику?       Эрвин с большим трудом представлял себе, как и что вообще должно было пойти (и куда), но голова у него разом очистилась от парочки мыслей, едва Леопольд снова поцеловал его, первым делом по-собственнически лизнув нёбо... и тут уж, не получив немедленного протеста, им занялись всерьёз.       Его охватило ощущение жжения в голове. Если в прошлый раз на ум ему пришло сравнение с кислотой, то теперь мозг словно бы запылал. Сверху вдобавок накатило всё то, что сейчас испытывал Леопольд, и он почувствовал себя не в силах вообще что-либо делать – хоть пальцы у него почти что без его ведома вцепились тому в плечи, и он мог бы поклясться (хоть и не в свою пользу), что подсознательный порыв требовал от него прижать Леопольда к себе, а не оттолкнуть.       Затем до него очень запоздало дошло, что он тоже целовался, и он, не выдержав, разорвал поцелуй, чтобы запрокинуть голову: мозг затребовал отдыха от появившейся дилеммы.       – Кислород, – выдохнул он, пытаясь совладать с организмом.       – Продышись, – посоветовали ему прежде чем жадно прихватить губами под ухом, и там же скользнул до одури горячий язык, будто Леопольду невтерпёж было всё попробовать, а потом ещё и распробовать, что – он отчётливо это почувствовал – отложили на потом.       Из него вырвался полузадушенный стон, который он не сумел полностью сдержать, и он незамедлительно почувствовал себя грязным. И от того, что только что издал, и от того, что не мог управиться с самим собой. Органическая его часть требовала ускорить дыхание, неорганическая, настроенная на стабильную работу, выдавала предупреждение о том, что он перенасытит мозг кислородом, если будет продолжать в том же духе.       В глазах у него потемнело, и он, махнув на всё рукой, выдал неорганике приказ уплотнить все пропускавшие кислород мембраны (у него такая опция была предусмотрена на всякий случай, просто до сих пор она не нужна была) и задышал в своё удовольствие.       – Эй, эй, – подтянувшийся на локте Леопольд мягко прикрыл ему рот ладонью. – Гипервентиляцию себе устроишь.       – Я себе уже всё отрегулировал, – отозвался Эрвин, отпихнув кисть того, и обхватил за затылок, не особенно соображая, для чего, если Леопольд и так сам хотел его целовать. Ах, да, кое-кто советовал протягивать руку и брать...       Чужое моральное удовлетворение так нахлынуло на него, что он потерял границу между чужими чувствами и своими. Затем он изумился, услышав стон Леопольда, и сообразил, что, должно быть, отзеркалил тому собственные же эмоции обратно, а если он себя чувствовал утопавшим в этом всём, то двойной объём...       – Прости, я не хотел...       Раздражённо цыкнувший Леопольд не дал ему договорить, опять целуя его, и он уловил в поцелуях некоторую ритмичность, смутившую его, но странно удовлетворительную в контексте того, как она гармонировала с пульсацией крови в нём самом, вызывавшей полузабытое ощущение себя по-настоящему живым.       Примерно в этот момент он внезапно обнаружил в собственных волосах уже давненько перебиравшие их пальцы, чуточку поцарапывавшие кожу головы, и тут Леопольд решил выбрать время, чтобы уже ощутимо начать его поглаживать. Стоило ли говорить, что он буквально забыл, когда ему в последний раз запускали пальцы в волосы?..       Тут ему в голову стукнула мысль, пробившаяся даже через совершенно феерические ощущения в этой самой голове, и он покрылся мурашками везде, где мог. Леопольд с ним – это чудовище! – был ласков, насколько это было возможно для долго терпевшего человека. Можно было себе представить, что тот мог бы творить, дорвавшись – но нет, ему не причиняли ни боли, ни даже дискомфорта. Гедонист, подумал он, припомнив, как Леопольд относился к удовольствиям в своей жизни, и это была, пожалуй, последняя связная его мысль: Леопольд взялся за то самое распробовывание, которое небольшая часть его предвкушала ранее.       Он не помнил, сколько времени они так провели. Что говорить о времени, если он забыл не только о значении этого понятия, но и себя ненадолго?       Когда ему показалось, что мозг у него раскалился до невозможного (хоть датчики наверняка бы показали нормальную температуру, если бы он на тот момент помнил об их существовании), и что вот-вот должно было что-то случиться, он непроизвольно вцепился в Леопольда – то ли не давая вдруг отстраниться, то ли чтобы тот помог ему пережить последующую минуту. Вряд ли, конечно, зажавший его в криокамере Леопольд собирался куда-то деваться, пока не добьётся желаемого, но где ему было об этом подумать... Что-то внутри него громко, яростно, почти отчаянно требовало это чудовище себе.       Был ли это голос исключительно частички от лидера коутов?       Напряжение достигло пика, и в следующие несколько поразительно долгих мгновений ему будто перетряхнуло все его серые клеточки и выжгло накопившийся за день стресс, чудовищно большой для него, отчего он, естественно, испытал облегчение, сразу же позволившее усталости навалиться на него похлеще Леопольда.       – Я всё, – слабо известил он последнего.       – Я понял, – прошуршал ему в ухо Леопольд, и по нему вяло прошла ещё одна короткая волна удовольствия. Это что получается?..       Немного отстранившийся Леопольд заглянул ему в глаза, аккуратно, едва касаясь, провёл по щеке костяшкой пальца, и родные рецепторы отозвались подозрительно интенсивно. Это, получается, он бессознательно взвинтил себе чувствительность?..       У него не было даже сил проверять.       – Ты? – почти неслышно спросил он, испытав укол совести.       – Я уже пару минут как всё. Трусишки, вон, пойду менять, – без грана стыда сообщил Леопольд, с чётко написанным на лице сожалением приподнявшись; Эрвин машинально поймал качнувшуюся полу пиджака, и сожаление сменилось изумлением. – Мне что, не... не уходить?       Голос того почти затих к концу фразы, выражая недоверие к собственным словам. Эрвин тем временем пытался понять, что его вообще сподвигло это сделать.       – Эрвин? – Леопольд, на этот раз зазвучавший более уверенно, наклонился над ним, вглядываясь в глаза, и его буквально захлестнуло чувство защищённости.       – Не уходи из покоев, – выбрал он компромисс, позволявший выяснить всё позже. – Пока я буду спать, не уходи. Спать буду долго. Если будет что-то срочное, передай Клайву, что он волен принимать решение сам. Я... устал.       – Понял. Спи.       Эрвин разжал пальцы, устроил затылок на жёсткой подушке и отключил все физические датчики окружения, потратив на это последнюю капельку сил. Чтобы точно никто не разбудил.       Он не знал, сколько он проспал, но по пробуждению почувствовал себя выспавшимся, хоть и не вполне восстановившимся. Не сразу вспомнив, почему он ничего не видел (он как отключил физическую информацию от внешней среды, так и не включал), он немного помедлил, не торопясь полноценно вводить организм в обычный режим работы. Ему было лениво и спокойно. Он словно лежал в чём-то тёплом, и, если немного вникнуть... это было всё то же чувство защищённости. Мало того, он ощущал над собой присутствие чего-то живого. Буквально над собой.       Включив все датчики, он рискнул приоткрыть глаза.       Никогда в жизни он не подумал бы, что проснётся так. Пока он спал, Леопольд почти закрыл плоскую крышку криокамеры и разлёгся прямо на ней сверху, свесив сверху руку и легонько касаясь его груди костяшками пальцев. На первый взгляд – ему придётся разбудить того, чтобы выбраться из собственной постели. На второй... его стерегли. Буквально. Даже пока Леопольд спал. Вот откуда появилось почти что ласкавшее его чувство защищённости.       А на третий он смутился. Леопольд буквально выбрал вариант оставаться с ним в постели после близости, только так, чтобы не тревожить его, хоть в покоях для того был неплохой матрац, на котором куда удобнее скоротать ночь, чем на крышке криокамеры. Хорошо, хоть укрыться додумался...       Узнав покрывало с того самого матраца, он не сдержал удивлённый вздох.       Леопольд тут же поднял голову, сонно уставившись на него:       – Проснулся наконец-то?       Следом его погладили по щеке, улыбаясь, и он опешил: он кучу раз видел усмешку, ухмылку или оскал этого человека, но чтобы ему так мягко и нежно улыбались...       – Ну? Доброе утро, Эрвин. Уже, правда, далеко не утро, но насчёт доброго мы вряд ли будем спорить. Выспался?       Тихий голос Леопольда тоже был нежным. Этого Эрвин не ожидал. Вообще не ожидал. Как и того, что тот умудрит не менее нежно поправить ему волосы и оставить пальцы там же. От этого всего по его затылку пробежали совсем не колючие и тёплые мурашки, почти что расслабляющие, и он почувствовал, что уголки губ у него сами собой поползли вверх.       – Хочу кофе, – озвучил он первую связную мысль, которую было прилично выдать наружу.       – Кофе? – Леопольд немного приподнялся, чтобы подпереть голову ладонью. – Не ампулу с кофеином, просто обычного кофе?       Эрвин непонимающе нахмурился, не услышав обычной плохо скрываемой язвительности («нормального человеческого кофе?»).       – Похоже на то. Включи, пожалуйста, свой чайник...       Он совершенно не был уверен в том, что его послушают, однако Леопольд без малейших препирательств взялся подниматься. Не без ворчания о том, что залежался, но поднялся, потянулся и побрёл включать чайник.       – Добавки? Молоко, коньяк? – донеслось из леопольдового закутка вместе с шипением электрочайника. – Коньяка, правда, нет уже, но я предложил. Если всё равно хочешь – схожу за бутылкой.       – Молоко, пожалуйста.       Леопольд угукнул, хозяйничая с кружками, и Эрвин осторожно сел, прислушиваясь к собственному состоянию. Последнее было непривычным: в то время как сводка от всех возможных датчиков внутри него сообщала, что в нём всё работало прекрасно (Леопольд и впрямь даже не помял ему ничего), он чувствовал себя по-утреннему поплывшим (иногда такое бывало, когда он хорошенько высыпался ещё в родном организме), лёгким и совершенно растерянным.       – Ну, что ты? – спросил вернувшийся с двумя кружками Леопольд, видя, что он так и застыл, даже не перекинув ноги через борт криокамеры. – Или ты просто хотел кофе в постель?       – Хотел, наверное, – согласился Эрвин, спрятав взгляд от того, усевшегося на борт: он не припоминал, чтобы кто-либо смотрел ему в глаза настолько откровенно и интимно, и ему сделалось от этого неловко.       Ненадолго повисло молчание.       – Что, больше не хочешь? – заговорил Леопольд, растолковав тишину по-своему. Может, просто почувствовал, что последняя сделалась неуютной.       – Пока ничего не знаю, – он утопил взгляд в кофе. Последний был изумительно вкусным, хоть он уже снизил чувствительность всех своих рецепторов до нормальной (и только что ещё раз её проверил), словно Леопольд точно знал, что ему нужно было. Но как можно это знать? – Я, должно быть, просто сплю. Я всё ещё сплю, да? Мне ещё предстоит разговор с Клайвом?       – Если это твой сон, то зачем ты позволил себя трогать?       Взгляд Леопольда, на которого он поднял-таки глаза после этого вопроса, предлагал признать, что либо ему хотелось касаний, либо он не спал.       – Бывает в твоём сне вот так? – тот опять поправил ему волосы и ненадолго прижал ладонь к щеке, будто делился теплом – а он, вечно прохладный, хорошо это чувствовал. Однако вместе с этим у него что-то внутри отреагировало на касание, и он бы отодвинулся, если бы ладонь от его щеки не убрали раньше. – Ну? Бывает обычно?       – Нет. Послушай... не трогай. Мне нужен чистый мозг на ближайшие пару часов, чтобы работать. У меня ещё есть дела. После них... после них поговорим.       Леопольд склонил голову так, словно сейчас поинтересуется, обязан ли послушно ждать, однако вместо этого сперва отпил из своей кружки. Тоже кофе с молоком; тот никогда не пил чистый кофе, поглощая исключительно с тем, что пришлось по вкусу. Видимо, в Леопольде и так было слишком много горечи, чтобы пить просто кофе.       – Спасибо, что не сказал «мне нужно время, чтобы подумать». Я бы точно взбеленился, – тот снова приложился к кружке. – А теперь насчёт дел. Ты вообще как, понимаешь, что ты взрастил?       – Ты о чём? – осторожно вопросил Эрвин.       – Клайв уже твои дела перехватил. Прямо во время ежедневного собрания Совета закончил это делать. У него сформирована в представлении полная картина. И он просил дать день до передачи ему твоих личных дел, проектов и наработок, чтобы он успел всё по полочкам разложить, – Леопольд горделиво улыбнулся, словно говорил о собственном сыне. – Несколько часов из которого ты уже проспал. Времени у тебя теперь вагон. Можешь спокойно утопить собственный мозг в эндорфине. И мой заодно.       Эрвин ненадолго потерял дар речи. Похоже... похоже, всё. Клайв решил, что теперь находился в свободном плавании, и взялся поступать по собственному усмотрению. Опыт-то у Клайва был, тот держал Империю полвека, пока он отдыхал. И он был безмерно благодарен за этот отдых. И ему было больно от того, как всё получилось. Да, ему нужно было так поступить, чтобы Клайв не тосковал, потому что тоска выветривалась дольше злости, но ему всё равно было больно.       – Ладно, вижу, тебе нужно подумать. Что там с переходом в цифру?       – Ты снова? – он устало прикрыл глаза. – Ты понимаешь, что я готов к этому процессу, но...       – Да, да, если меня перевести туда принудительно, я могу перестать удерживать самого себя в цельном виде, а могу и вовсе перестать осознавать себя как некое цельное существо, – перебил его Леопольд, избавляя от подбора слов, и он немного опешил. – Хоть во всём этом я немного сомневаюсь – я есть я, ты меня знаешь. И я говорил, что осознаю последствия. Из превентивных мер ты можешь выбрать привязать меня к себе – или ещё ближе.       Эрвин уткнулся в кружку, немного недовольный тем, что эта тема опять поднялась: ленивое умиротворённое состояние начало испаряться из-за необходимости привычного взаимодействия с Леопольдом.       Последний вздохнул, и он, поняв, что сейчас ему снова будут что-то выговаривать, решил прервать этот поток увещеваний:       – Нам обоим нужно позавтракать.       Леопольд снова вздохнул, но без пререканий (на удивление) побрёл к себе.       – У тебя там... будет чем-нибудь поделиться? – поинтересовался Эрвин, когда тот сунулся в холодильник. Ему отправили короткий, но очень проницательный взгляд в ответ и угукнули.       Через несколько минут Леопольд вернулся с двумя тарелками, одну из которых, с пирожным, без сантиментов всунул ему в руки, а сам уселся на борт криокамеры и пристроил на бедро другую, с бутербродами.       – Ты уверен? – переспросил Эрвин, сообразив, что пирожное, выходит, было только одно.       – Если ты в кои-то веки собрался себя побаловать, делай это качественно, – отозвался тот, пожав плечами. – Я-то себе другое могу купить. Даже обойтись могу. А ты, давай, ешь, мозгу углеводы полезно.       Эрвин непонимающе уставился на пирожное. Леопольд их лопал так, словно очень любил, а то, что тот любил, не отдавалось без борьбы или обмена, причём неравноценного. Причём в пользу Леопольда. А это что?..       – Ну, чего смотришь? Ешь, не стесняйся. Ты там кофе допил? Или сунуть в микроволновку остатки?       – Хочу чай, – попытался обнаглеть он.       Тот просто кивнул, отставил тарелку на пол, подхватил оттуда же его кружку, снова направился к чайнику, и он озадачился ещё больше. Обычно такое без ехидства в ответ не прошло бы.       Ему и впрямь сделали чай. Молча. Без единой шпильки.       – Спасибо...       Лаконично кивнувший Леопольд не ответил и здесь, словно опасался нарушить что-то звуком собственного голоса. Эрвин над этим призадумался, и завтрак прошёл в молчании.       – Ну, Эрвин? – потормошил его Леопольд затем, убрав посуду подальше. – Что там с цифрой? По лицу вижу, что тебе есть что сказать.       – Ладно... – теперь вздохнул Эрвин. – Ты понимаешь, что это за собой влечёт? Цифра – чистая информация. Ты хочешь, чтобы я узнал всё, что с тобой когда-либо происходило? Ты точно хочешь узнать всё, что видел и пережил я? Я ведь тебе разонравлюсь.       – Не разонравишься, – Леопольд отправил ему ещё один откровенный взгляд, и он наконец уверился, что тот был серьёзен. В первое мгновение это показалось ему ужасным. В последующее в его собственные эмоции примешалась какая-то странная эйфория. – Что ты так смотришь? Да приму я тебя, приму. Думаешь, столько бы настаивал, если бы в чём-то сомневался?       – Ты...       Он опустил взгляд в кружку с остатками чая, с которой предусмотрительно не торопился расставаться, не зная, что на это сказать. Он слишком много повидал и пережил. И слишком многого начитался в чужих головах, чтобы кто-то добровольно шёл на неизбежность узнать это всё и принять.       Леопольд вдруг выругался.       – Эрвин! Ты мне пообещал, что я буду с тобой лямку тянуть? Так исполняй обещание. Это во-первых. А во-вторых... – тот сунул ладонь Эрвину под подбородок, поднимая лицо, чтобы взглянуть в глаза. – Ты сколько твердил, что ты – мой правитель? И всё это время ты прятался за последним словом, только раздавая приказы. А ведь у тебя есть передо мной обязательства, так что вспомни-ка про первое слово и побудь моим правителем.       Пауза в несколько долгих секунд. Эрвин снова чувствовал себя так, словно спал: он всё ещё не мог сойти с мысли о том, что Леопольд добровольно хотел окунуться в весь его жизненный опыт, некогда поглотивший опыт множества других людей, бывший порой даже более тяжёлым и горьким, нежели его собственный.       – Ну? Ты, давай, вспомни, почему Клайв тебе так верен изначально. Ты дал ему работу, заработок и кров. Посредством созданной тобой системы, но дал. А теперь дай мне то, что я требую. Я много для тебя сделал. Я заслужил, в конце концов!       – Не ори на меня, – машинально выдал Эрвин.       – Извини.       Эти две фразы показались ему столь абсурдными в текущей ситуации, что ему стало смешно. Настолько, что он со всей своей выдержкой не сумел сдержаться, и из него вырвался смешок; Леопольд же рассмеялся открыто. Только очень грустно.       – Тогда отпусти меня отдыхать, – устало произнёс тот. – Не хочешь так – просто отпусти. Я не буду служить твоей Империи, если ты ею не управляешь.       – Во-первых, нашей. Она твоя настолько же, насколько и моя.       – Мы оба знаем, что я ей не принадлежу и принадлежать не могу. Вот такой вот я говнюк, – Леопольд ощерился. – И мы оба высказывали это вслух, так что ты знаешь наши с тобой позиции по этому вопросу.       – Так ведь и я не могу. Больше не могу, – Эрвин всё же решился поставить кружку на пол, убирая этот предмет из пространства между ними. – Моё детище выросло в моральном контексте тоже. Иногда я боюсь притрагиваться лично к некоторым интересным кадрам, чтобы... чтобы не испачкать, – едва слышно закончил он. У него самого застрял комок в горле. Да, он этого хотел, он этого добивался, он планомерно строил общество, львиная доля которого была достойными людьми, но он больше этому обществу не принадлежал.       – Знаешь что?... – начал было Леопольд, но Эрвин в кои-то веки перебил того сам:       – Нет, это моя фраза. Теперь без неё обойтись придётся.       Несмотря на это, у него не повернулся язык попросить, и он велел Леопольду полностью убрать крышку криокамеры, хоть, в общем-то, мог отправить ей приказ и сам.       А потом потянул за галстук, надеясь, что тому хватит сообразительности.       Леопольду хватило.       Он думал, что на него нетерпеливо накинутся, но тот вёл себя, скорее, утешающе, хоть потом это всё равно перетекло в невыносимо жаркий процесс. Эрвин не мог даже подобрать слова к тому, что между ними и с ним самим происходило, чтобы не испортить, не обесценить этого. Леопольд и сам ни слова не проронил ни об этом, ни о собственных чувствах, хоть, казалось бы, было время – но вёл себя так, словно без него просто не мог. Словно и впрямь готов был отдать себя только ради его будущей защищённости.       Или, быть может, их защищённости.       – Я не могу... – прошептал он после всего. Если его начинала привлекать идея забрать это чудовище с собой – в себе, – следовало начинать привыкать к откровенности, хотя бы немного. Внутренних конфликтов ему ещё не хватало. – Я не могу обещать тебе сохранить тебя впоследствии. Я не знаю практически ничего, что будет впереди.       – Но ты хотел бы? – без особого труда догадался Леопольд.       – Хотел бы... но не могу обещать. Я постараюсь.       – Зачем? – безмятежно вопросили его. – Я пообещал тебе апгрейд. Этого недостаточно?       – Я не уверен...       Леопольд, прижимавшийся лбом к его виску в некоторого рода замене полноценного объятия (для него), вздохнул вместо ответа. Не особенно-то легко.       – Знаешь, ты можешь обнаружить себя гораздо более... малым, – продолжил предупреждать он. – Если считать чистую информацию, я... больше.       – Зато я крепче, – отозвался тот. – Моя целостнее.       Размеренное дыхание рядом почему-то доставляло Эрвину удовольствие. Он хотел бы поспать рядом. Так спокойно...       Леопольд прижал его к себе сильнее, когда он попытался дать тому больше места.       – Ещё пять минуток... – почти ребячески заурчал Леопольд.       – Нет, я... мне всё равно, я не могу себе ничего залежать. А вот ты можешь. А я хочу... ты не обидишься, если я немного возле тебя подремлю?       – Наконец-то «я хочу», – довольно проурчал тот, по-собственнически лизнув его в уголок губ, и Эрвину показалось, что у него голова снова будто бы хаотично заполнена гелием. – Спи.       – Я передумал.       – Поиздеваться собрался?       – Нет, – Эрвин настойчиво взялся за чужой узел галстука, уже изрядно помятый. – Посплю немного позже.       Ухмыльнувшийся Леопольд прижался теснее, с удовольствием повинуясь вызванному собой же сиюминутному желанию.       Через день после предыдущей встречи с Эрвином Клайв снова направлялся побеседовать, мрачно хмурясь: у него гудела и ныла голова. Он не особенно беспокоился о том, насколько сейчас был уместен; и вовсе бы не приходил, не виси необходимость сделать это своевременно. Ну, может быть, через пару-тройку недель. Однако этого времени ему не дали.       Когда он миновал охранников и очутился совсем один, стало полегче. Подъёмник он миновал свободно... а вот лифт оказался занят. Пришлось подождать.       Ступивший из лифта Леопольд чуть приподнял брови, словно при виде него задался каким-то вопросом. Взгляд у того слегка плавал.       – Ты к нему? – совершенно правильно предположил Леопольд. – Иди, но... м-м... не воспринимай его вид на свой счёт.       – А что с ним?       – Как бы это сказать... – Леопольд протяжно, расслабленно вздохнул, ненадолго прикрыв глаза. – Похоже, эндорфиновое похмелье...       Ему стало слегка неловко. Затем к нему мягко подкралось ощущение ваты в голове, и он коротко тряхнул последней.       – Ничего, ты всё равно вовремя подошёл, – заверил его Леопольд. – Он как раз за новости засел, настрой у него деловой.       – А вы?..       – А ты думаешь, из-за кого у него эндорфиновый передоз случился? – Леопольд безмятежно улыбнулся. – Иди спокойно, я только в магазин отойду и вернусь. Хоть тебе теперь и беспокоиться нечего...       Тот ощупал его взглядом так, словно впервые видел.       – Я уже говорил Эрвину, но честно будет сказать и тебе: я рад, что меня разбудили сейчас. И мне жаль, что ты не был готов к этому всему, но... лично для меня всё сложилось вовремя. Я тебя увидел. Рад, что это всё остаётся на тебя.       – Вам... важна Империя? – Клайв немного склонил голову набок, и впрямь заинтересовавшись этим вопросом. Он мог сейчас пообщаться с Леопольдом безо всякого труда: тот и впрямь ни о чём не сожалел, отчего не транслировал удушающе горьких и сложных эмоций.       – Это проект Эрвина, – Леопольд чуточку улыбнулся. – Считай, дело всей его жизни. К тому же... для него это как оставить ребёнка после себя, потому что нормального потомства он сделать не может. И я... считай, что я толкнул его на это раньше, чем он собрался с мыслями сам, так что дело общее, хоть вслух для Эрвина я это обычно отрицаю. Я тоже за это всё ответственен в какой-то мере, – Леопольд развёл ладони, коротким жестом описывая всё вокруг. – Хорошо доверить это куда более ответственному человеку. Чем я, я имею в виду. Он всегда на себя всё взваливает.       Клайв чуточку запоздало сообразил, что речь велась в ключе, подразумевавшем уход и Леопольда. Жаль... однако Леопольд, не привязанный к конкретному месту или должности, был свободным человеком и волен был поступать, как вздумается. Впрочем, как и всегда.       – Вы уходите с Эрвином? – уточнил он ближайшее на свой страх и риск. Однако... настроение у Леопольда не испортилось, несмотря на осознаваемые тем перспективы, и поняли его правильно:       – Да, если он не решит меня обмануть. Знаешь – ради своего, моего или общего блага. Если же так случится, я уйду на отдых. У меня больше не осталось важных дел.       – Есть Кёртис, – напомнил Клайв, гадая, к чему привело то, что Император познакомил этих двоих; Леопольд слабо усмехнулся.       – Кёртис... славный малёк. Чудной немного, конечно, тоже не хочет никому вредить. Но он решительнее Эрвина. Он даже отчаяннее. И он... не то. Чем-то похож, но не оно. Не моё. Ты должен понимать.       Клайв, после услышанного опустивший глаза, покачал головой. Он-то уже давным-давно разобрался в себе и в собственной жизни.       – Меня... лишили возможности выбирать. Полюбил, что было. Я не получил своего, чтобы иметь возможность сравнить.       – А?... – Леопольд уставился на него в замешательстве, перекрывшем расслабленное состояние. – Ты разве не взял его из-за мордашки?       – Нет, он был инициатором, – он поднял взгляд. – Добивался – добился. Потенциальные варианты от меня просто отбивали. Я мог, конечно, остаться и один... но после Саймона я не жалею.       – Но ещё одного не заводишь.       – А вы бы хотели ещё Империю?       Леопольд коротко рассмеялся, оценив параллель, собой же и проведённую. Затем посерьёзнел.       – Так ты слукавил, когда сказал, что ничего для себя не хотел... Мне жаль, что тебя стреножили. Обстоятельства вынудили с ним дальше общаться?       Он кивнул, и Леопольд тяжело вздохнул. Затем просто обнял его, сопереживая, и, отстранившись, немного придержал, словно и не хотел больше ничем тревожить, и сказать что-то всё-таки хотел.       – У всего есть срок годности, Клайв, – наконец заговорил тот тихо. – Пусть ты уверен насчёт своего, но другие более узкие. Не обделяй себя. Тебе теперь никто ничего не запретит, и ты о своём самочувствии теперь обязан беспокоиться очень и очень бережно. В том числе делать то, чего хочется.       Он снова кивнул, показывая, что услышал (думать об этом он всё равно будет позже), и его отпустили, только ласково потрепав по плечу перед уходом.       Когда он вышел из лифта внизу, в покоях Эрвина, последний и впрямь меланхолично созерцал один из мониторов, сидя на борте старой криокамеры. Ему пришлось окликнуть того.       – Что-то случилось? – машинально отозвался Эрвин, без малейшего касания или слова отослав монитор чуть выше.       – Нет. Пришёл договорить.       – Что-то случилось, – уже утвердительно повторил тот, поднявшись на ноги, и повёл ладонью в сторону привычного их места для бесед. – Садись.       Пришлось опуститься в кресло; Эрвин расположился напротив во втором.       – Ну? Давай поговорим о тебе. Я догадывался, что у тебя будут сложности, и хотел написать, но... я не успел бы дописать к настоящему моменту и трети того опыта, которым я могу поделиться. Говори.       – Голова ноет. Устал, – угрюмо признался Клайв под настойчивым, отчего-то усталым взглядом. Он чувствовал оттуда чужие тревогу, печаль, даже тоску – и жгучее сожаление; последнее очень чётко давало понять, что Эрвин произносил «прости», действительно вкладывая смысл. Сейчас это немного сбило его с толку, изрядно взмутив и разбавив злость, и без того уже рассеянную внезапно свалившимися на него сложностями существования. – Штаб заполнен эмоциональным фоном, улица ещё больше. Дом... не один ведь живу.       – Понимаю...       Наклонившись вперёд, Эрвин взял его за руку, и он едва не дёрнулся, сообразив, что с ним собрались что-то делать.       – Впусти меня на несколько секунд. Я не наврежу, – пообещал Эрвин, и он, поморщившись, попытался облегчить доступ в своё сознание. Сначала ему показалось, что он перестал управлять собственным телом – помимо базовых функций жизнеобеспечения. А затем он почувствовал, где у него находилось управление той функцией, которая у него недавно самопроизвольно прорезалась и не давала нормально отдохнуть... и это самое управление ему переключили.       Застрявший в горле ком сразу же уполовинился. Чужое присутствие исчезло мгновением позже.       – Вот так, – негромко, почти ласково произнёс Эрвин. – Только блокировка медленно расходует силы. Удобнее обходиться без неё, но в чужом присутствии она часто нужна.       Почти опьяневший от тишины Клайв задумчиво подёргал блокировку туда-сюда, прислушиваясь к собственному организму.       – Не чувствую... больше похоже на просто переключатель. Ничего не трачу, пока не трогаю.       Эрвин с облегчением вздохнул.       – Значит, ты можешь оставаться публичным лицом... Хорошо. Я рад, что у тебя это работает немного иначе. Не хотел бы, чтобы ты превратился в затворника, редко посещающего мир...       Присмотревшись, Клайв изумлённо вскинул брови:       – Вы что, всё-таки действительно относитесь ко мне как...       – К ребёнку? – совершенно верно закончил Эрвин его фразу. И не слишком-то легко вздохнул. – Да, Клайв... Видишь, легче было бы, если бы ты этого не знал. Легче было бы вовсе уйти без объяснений, в конце концов. Легче обижаться, чем знать, что мой уход вызван необходимостью. Я ещё остаюсь здесь по собственному желанию; если бы у меня не было необходимости доработать с тобой всё, что нужно, я бы уже давно был в другом месте. Может, лучше начать с другого момента...       – С какого? – насторожился он. Эта загадочная вещь ещё с какого-то раннего момента началась?       – Помнишь те полвека, которые я отдыхал?.. Я сказал тебе, что я буду спать, и что меня не стоит будить, но это не был криосон, как ты мог подумать. Сперва – да, сперва я просто спал, – чуточку плававший (почти как у Леопольда) взгляд Эрвина ощупал его лицо, словно впервые видел, и Клайв остро почувствовал, что с ним и в самом деле не хотели прощаться. – Отсыпался, отъедался, запасал энергию... Я рассчитывал, что в какие-то моменты я буду немного отряхиваться и поглядывать краем глаза на всё, что происходит, но я серьёзно завалился в спячку и моменты эти начал откладывать. Я спал. Затем снова спал. И снова. И в итоге я впал в гибернацию. Очень и очень серьёзную, Клайв. Чуть позже ты поймёшь, насколько. Человек так не может.       Видимо, вот где он окончательно перешагнул черту между человеком и магом, подумал Клайв, кивая в знак того, что не будет сейчас расспрашивать подробнее.       – Видишь ли, я подключился к локальной сети штаба, чтобы иметь возможность принимать твои сообщения, – поведали ему.       – Весь?       – Технической своей частью. Точнее, одним портом с надёжным файерволом. Вряд ли кто-то сумел бы меня найти, чтобы попытаться взломать, но даже так – этот кто-то получил бы только сильно искажённые координаты. Ну да... это ни к чему теперь рассказывать, достаточно сказать, что я подготовился, – отмахнулся Эрвин. – Тут я не мог ошибиться – слишком долго всё продумывал. Так вот, я-то подключился к сети, считай, в одностороннем порядке... и вот тут со мной дурную шутку сыграла моя собственная совесть. Я помнил о том, что нужно было поглядывать за событиями, но не хотел просыпаться. И я мысленно вплыл в сеть. Я рассказывал тебе, что умею подключаться к электронике, помнишь?       Клайв кивнул: такое забудешь... ему тогда описывали буквально первичный уровень работы электронных систем, вплоть до нюансов течения электрических и магнитных токов в приборе.       – Вот. И я... знаешь, сеть есть сеть... зацепился за одно, следом за другое – и пошёл перебирать. Интересно ведь... В сумме я был там достаточно долго для того, чтобы привыкнуть к способу существования в виде данных. Мы все буквально – набор данных, но когда у нас работают физические органы чувств, когда у нас работает биология, мы этого не чувствуем. А я впал в гибернацию. Периодически я из неё выходил, чтобы питаться, но это было редко. К концу – чудовищно редко. Не пугайся, но к концу... те сообщения, которые я обязал тебя отправлять раз в месяц, уже коррелировали с моим собственным пульсом.       У Клайва едва не отвисла челюсть.       – Конечно, потом я выяснил, что бессознательно включал себе криокамеру, но на высокотемпературный режим, который служит только переходом между обычным и криосном, – добавил Эрвин. – Я спал и не спал одновременно. И это имело свои последствия.       – Я понял, – Клайв кивнул. Он и впрямь мог понять, что в психике Эрвина прошли изменения, с которыми тому теперь приходилось жить – у него самого в жизни крутые изменения несколько раз произошли. Естественно, это значило, что тот теперь не только руководствовался немного другими мотивами, но и в принципе видел мир чуточку иначе. Ему самому оставалось с этим только смириться, иного он сделать не мог. Когда-нибудь это случится.       – Ещё не всё, Клайв. Я... я остался почти прежним. Это было ничего. Это всё было ничего, – Эрвин чуточку наклонился вперёд. – Проблема осталась в привычке. И в интересе. Иногда меня тошнит из-за того, что я ощущаю свой нынешний организм как единое, бесшовное целое, потому что одновременно вместе с этим я чётко знаю, что я такое и что у меня здесь за синтетика, так же как чётко знаю, что меня не должно уметь тошнить, пока я вот в этом нахожусь.       Тот вдруг хохотнул:       – Ты хорошо учился, ты должен оценить иронию. Помнишь, как звали Шрёдингера?       Клайва самого резко затошнило: он помнил. Творец...       Он всё же заставил себя кивнуть.       – Прости, Клайв. Я знаю, что это неприятный момент. Мне тоже неприятно. И забавно одновременно. Я уже... – Эрвин совсем по-человечески вздохнул. – Иногда я, работая, бессознательно перехожу на более удобный способ работать с информацией. Поймать себя на этом тяжело. И... в последнее время, когда я ложусь спать, я чувствую себя не только на физическом плане. И я, боясь того, что во сне бессознательно покину собственный биологический и социальный слой, не сплю, пока это состояние не пройдёт. Леопольд иногда помогает. Я стараюсь проверить, могу ли поспать, при нём, и если я в этом состоянии, я завожу с ним какой-нибудь разговор. Меня здорово встряхивает. Но его я разбудил не так уж давно, а прежде этого я двадцать с хвостиком лет боролся самостоятельно. Поэтому я оставил Совет работать. Себе же в помощь. Я дотянул, пока ты поднимешь сына на ножки, я дотянул, пока все задатки Кёртиса не расправят хорошенько крылышки, я дотянул узнать, что происходит с гриссами, в конце концов. Я поднял на ноги Империю. Теперь я прошу меня отпустить. Прости меня, Клайв, мне нужно передать это знание хотя бы одному человеку, чтобы всё это жило дальше. Мне жаль, что это больно для тебя, но я буквально больше не могу оставлять ситуацию в неопределённом состоянии. Когда-нибудь ящик Шрёдингера всё равно нужно открыть. Я недавно спал на свой страх и риск, да и то, думаю, всё обошлось просто из-за шока... новых впечатлений. Возможно, Леопольд задержит меня здесь ещё ненадолго, но время неумолимо. У меня остаётся всё меньше и меньше свободного выбора. В один прекрасный момент я просто утеку в то состояние и... я ведь оставлю физическое тело, я точно это знаю. Наихудшим было бы не успеть ничего сказать; ты просто нашёл бы в один прекрасный момент моё бездыханное тело. Или узнал от Леопольда, не успей я с ним тоже поговорить. Вот так...       Клайв долго молчал, укладывая в голове услышанное.       – Почему нельзя было рассказать раньше? – задал он всё тот же вопрос, появившийся у него изначально и продолжавший занимать место у него в голове.       – Хотел дать тебе отдохнуть. Полвека моей работы – большая нагрузка с непривычки. Ты ведь вздохнул посвободнее? – тот слабо, извинительно улыбнулся. – И мне нужно было дать вырасти тебе самому. Сейчас ты пострадаешь несколько месяцев, но тебе придётся оставить это позади, как уже случившееся событие. А жить в ожидании несколько лет... это слишком тяжело.       – Но вы жили.       – Я знал, что всё равно в чём-то буду виноват, – Эрвин покачал головой. – Не было путей без ущерба. Я выбрал собственный. Моё время всё равно уходило, и делить его с кем-то не было честно. Я не хотел этого ожидания для тебя.       Клайв устало вздохнул.       – Ну... Клайв, не печалься. Я не хотел, чтобы тебе было грустно. Лучше бы ты злился. Грусть... приводит к плачевным результатам. Злость хотя бы подпитывает.       – Я... умею отодвинуть ради работы, – отозвался он, потерев лоб. Обстоятельства и впрямь неумолимые... если Эрвин говорил ему правду. Но он не чуял, чтобы ему лгали. Да и смысла сейчас не было. – Ничего. Спасибо, что вы мне рассказали. Я сам буду осторожнее с такими вещами. А теперь – давайте, пожалуйста, поговорим о тех делах, которые вы хотели мне передать. Пожалуйста. С теми разговорами я на сегодня закончил. Мне нужно обдумать.       – А тут и... нечего говорить, – Эрвин покачал головой. – Когда всё случится, ты получишь полный доступ ко всем моим ресурсам. Я уже оставил везде собственные заметки к ним, комментарии, рассортировал по областям, важности и срочности... в общем, создал тебе все удобства. Ты ведь работаешь в своём темпе.       Тот вдруг поднялся, и Клайв поднялся следом, чтобы не сидеть, когда его Император стоял.       А затем ему протянули руку.       – Я не хотел бы, – произнёс Эрвин, продолжая держать ладонь раскрытой. – Взваливать всё это на кого-либо – жестоко. Ты сам понимаешь. Но у меня нет никого более подходящего. Я рассчитываю на тебя. Даже если ты спустя время решишь переложить эту ношу на кого-то ещё... я рассчитываю на тебя, Клайв.       Опустив голову, он протянул собственную ладонь.       Рукопожатия не вышло. Эрвин просто взял его за руку, не сжимая пальцы. Ожидая: подобная передача могла произойти только добровольно.       Наконец, Клайв, собравшись с духом, поднял голову, хорошенько расправляя плечи. И принял у собственного правителя права на управления Империей, совершенно в этот момент не ощущая себя заслужившим эту ношу. Во всех смыслах.       – Я не знаю, что будет дальше, – негромко заговорил он, чувствуя за собой обязанность первого слова. – Но я как служил Империи, так и буду служить, даже если не срастусь со статусом.       – Большего и не нужно. Наоборот было бы хуже, – заметил Эрвин спокойно, но, кажется, не испытывая облегчения: тот словно продолжал нести ношу, но уже лично за него. Должно быть, тоже жалел, что не успевал подготовить его лучше. – Спасибо, Клайв. Спасибо. А теперь иди и отдохни. Я бы хотел ещё раз с тобой поговорить, знаешь... мне ещё есть что сказать.       – Хорошо. Я приду завтра утром.       Утром Эрвин немного подождал, с интересом наблюдая за тем, что происходило от начала рабочего дня. На собрании Совета он присутствовал безмолвно, не давая о себе знать и просто рассматривая Клайва. На первый взгляд ничего не изменилось, но он хотел бы взглянуть лично, потому что лицо у того было совершенно непроницаемым. Только взгляд сделался ещё более пронзительным. И Клайв не спросил, будет ли он присутствовать, не позвал побыть гостем – просто пошёл проводить рутину, собирая заметок на порядок больше обычного. Никто никого больше не держал за руку.       Немного поколебавшись, он после совещания отправил тому сообщение: «Ты уже относишься ко мне так, словно меня уже тут нет?».       Прочетший Клайв ничего не ответил, однако через две минуты появился у него, уселся в кресло, где они обычно говорили, и поднял на него ожидающий взгляд, словно предлагая донести такой вопрос более подобающим образом – лично спросить. И он сел напротив.       Ощущения конфронтации, как в прошлых два раза, не было. Клайв просто пришёл как по делам, будто даже вне зависимости от того, к кому именно. Однако пришёл.       – Я полагаю, уже не имеет смысла спрашивать, раз ты здесь, – тихо произнес Эрвин.       – Похоже на то.       После этого его не покинули, как можно было ожидать – Клайв остался, давая ему возможность ещё о чем-то спросить, выглядя так, словно мыслями был где-то ещё, и его посетило впечатление, будто тому теперь было совсем неважно, где именно обдумывать любую мысль.       И теперь он рассмотрел одну вещь. Теперь – на самом деле, не только условно.       – Я так давно не видел равное существо, – прошептал он, без стеснения рассматривая едва заметные изменения в лице, позе и манере себя держать.       Клайв мимолётно взглянул на него, выныривая из мыслей, а затем почти что уставился, не мигая.       – Не нужно так говорить. Это не так.       – Со стороны виднее, Клайв, – ответил он уже ближе к своему обычному тону. – Думаешь, я стал бы вручать тебе дело всей моей жизни, не будь ты близок к моей ступени?       – Вы втолковывали мне, что у вас нет выбора. Я сам увидел, что у вас нет выбора. Что вы делали бы в ином случае? – осведомился тот.       – Думаю, ещё полвека моего отсутствия привели бы тебя в должное состояние, – честно ответил Эрвин, не опускаясь до лукавства: это был его союзник, его равный союзник, и он очень хотел побыть полностью откровенным с Клайвом хотя бы ещё немного, пока у него оставалось время здесь. Видел Творец, этот человек заслужил этого не то что больше всех, а в полной мере. – А потом... ну, тут путь лишь один – оставить сообщение так, чтобы ты обнаружил его к концу срока. Это закрыло бы мне возможность спокойно уйти на отдых, а тебе – спокойно меня отпустить. Ну, и пообщаться с тобой ещё. Для меня это сейчас за гранью приятного, пусть между нами и прошла трещина. Большая. Я это осознаю. Но я рад, что могу ещё тебя повидать.       Клайв не ответил, только взглядом дав понять, что услышал и понял.       – Ты не простишь меня? – спросил Эрвин, ужасно отчётливо ощутив вставший в горле ком. Ему всё-таки было это важно, как бы он ни уговаривал себя, что потом значения в этом может не остаться... конечно, он хотел, чтобы у Клайва на душе ничего не лежало по его поводу. Окунётся ведь в работу от обиды, и забудет, что сам живой человек, и что нужно о себе заботиться...       Тот устало, но спокойно вздохнул.       – Прощу, конечно, – последовал ответ. – Я ведь понял ваше положение теперь. Просто не сегодня и не завтра. Через какое-то время.       – Спасибо...       – Разве важно?       Отчудился, подумал Эрвин с горечью. Он сам мог спрашивать что-то в том же тоне, но он проводил черту между разными положениями. Клайв уже провёл прощальную. Увы.       – Клайв, послушай... я всё же подготовил тебя. Ты занимался управленческой деятельностью долго и плодотворно. Я же... Леопольд просто взял меня за шкирку и посадил на место Президента. Ты знаешь. Я старался постелить тебе как можно мягче.       Ком в горле уплотнился ещё больше, и он вынужденно сглотнул, боясь того, что его сейчас спросят, не возвращал ли он потомку содеянное предком.       – Леопольд озвучивал всё прямо с самого начала. Я тоже люблю получать брифинг, да пообширнее, – заметил Клайв. – Важно? – нажал тот затем, немного напомнив ему этого самого предка.       – Да. Без аргументов. Просто важно, чтобы ты был в порядке, – выдал он ещё одну откровенность.       – Спасибо. И спасибо за честные ответы.       Эрвин только сейчас осознал, что его тоже могли чувствовать, если Клайв пришёл с включённым эмоциональным радаром. Может, именно поэтому и остался поговорить...       – Спасибо тебе, Клайв. Правда. Ты мне очень сильно помог.       – Думаю, я возвращаю долг, – отозвался тот. – Не будь армии в таком положении и статусе, не будь такой её структуры – я вряд ли сейчас был жив.       – Ну, не говори...       – Мне больше сотни.       – Ах. Точно.       – Между нами всё ещё прорва в возрасте и опыте, – напомнили ему. – Я буду принимать другие решения. Я буду просчитываться. Это будет иметь последствия.       – Ты всё ещё подготовлен лучше меня, – заверил он Клайва. – Ты справишься. Не переживай. И... я оставлю тебе кое-какой сборник решений, которые я раньше не выносил в беседе. Там... много личного. Но это решения и исходы, и они будут тебе полезны, и я выдам их, раз уж не придётся потом перед тобой краснеть или бледнеть. Скорее всего, ты получишь его неполным, невозможно записать всё, что я хотел бы, за краткое и очень неопределённое время, но он будет весьма плотным, раз я сейчас свободен от дел. Это меньшее, чем я могу тебе помочь. Я сделаю для тебя за оставшееся время всё, что могу.       – Хорошо... спасибо.       Клайв вдруг странно прищурился.       – Эрвин?       – Да? – осторожно отозвался он, переживая слабые мурашки от звука собственного имени из уст Клайва. Будто произнёс младший родственник...       – Есть такая красивая теория о происхождении всего от звёзд. Термоядерные реакции, всё такое... Так что, обратно к звёздам?       – Наверное, что-то вроде того... – пробормотал он, во сне сегодня снова видевший космос. А затем до него дошла подоплёка вопроса, которую доносили уже во второй раз за последние пару дней. – В смысле, нет, не метафорически, я останусь жив. Я не говорил метафорически, нет, ни в коем случае, – заверил он Клайва. – Физический носитель останется здесь, конечно, но я буду жив. Я не собираюсь отходить.       – Рад слышать. Однако... вы сказали, что вы гуляли в сети. Вы ведь будете иметь точки соприкосновения с информацией в электронных системах?       Эрвин вздохнул. Следовало рассказать ту вещь, о которой он недавно говорил Леопольду, но в ней тоже нелегко признаваться этому человеку, всегда бывшему правильным даже в собственной иррациональности.       – Клайв... Клайв. Послушай. Этого я не могу сказать с уверенностью. То есть, я полагаю, что я сохранил бы эту возможность... но я не могу гарантировать сохранность электроники после взаимодействия. Кроме того, я помню, как Замысел связывался со мной во сне, и я предположил, что если бы он мог без последствий оставлять послания в электронных системах, он бы так и делал. Или делать это... понятным образом. Я многого ещё не знаю. Но что я знаю точно – я не смогу больше ничего курировать. Не смогу при любом раскладе. Пойми, Клайв... ты хорошо понял меня, когда мы говорили о том, что Леопольд как человек не может быть полноценной частью нынешнего уклада. Так же и я – я не чувствую, что могу быть полноценным правителем этих людей. Моя суть больше не может... Я могу управлять, но сродства я какое-то время уже не чувствую. Как существо я, может быть, и перерос Империю, но она, должно быть, переросла меня в другом аспекте. Я чувствую, что мои решения становятся слишком жестокими и недостаточно... гибкими. Я начал видеть один верный путь решения проблем. Этого делать нельзя. А ты принимаешь решения так хорошо, что я ни капли не боюсь вручить всё тебе... я боюсь только за тебя.       Клайв, наклонившись вперёд, немного опустил голову, и он заволновался, сразу спросив, всё ли в порядке.       – Я думаю, – отозвался тот. – Я думаю... сущности на порядок выше нас всё-таки тоже разные, разной сути или вида, и кто-то, кто несёт в себе магию, может и открыть в себе таланты к созиданию. Вы не подумывали, что вы откроете в себе таковые? Вы не подумывали, что вам будет интересно заняться созданием жизни?       – Ну... этого я не могу знать.       Клайв поднял цепкий, острый взгляд, глядя на него немного исподлобья, и ему стало немного не по себе.       – Вы не подумывали, что можете создать что-то более совершенное? Что-то, что уничтожит любую другую жизнь?       Ему стало ещё больше не по себе. Очень отдалённая перспектива...       Последнее он и сказал.       – Вряд ли я буду в состоянии просто взять и, условно говоря, поставить на какую-то поверхность готовое существо, к тому же, развитое умственно, – добавил он. – И даже если – даже если, что очень и очень маловероятно, – это будут сотни и тысячи попыток, потому что человек сам по себе существо наиболее пригодное для жизни и выживания, а при более-менее удачной – сотни и тысячи попыток правильно это взрастить и эволюционировать. Понимаешь? Я даже могу и не успеть. А при наихудшем варианте... это ведь ты, Клайв. Ты изначально в военном деле лучше меня; я... пацифист, несмотря на жёсткие меры и смертельные казни. Ты – нет. Ты найдёшь уязвимость там, где её на первый взгляд нет, и пересилишь. Если Саймон сумел добраться до щёлочки в скафандрах коутов, мальчишка, которому едва стукнуло двадцать, то ты можешь гораздо больше. А ведь и он подрастёт. Поэтому – ещё раз могу сказать: я не боюсь за Империю в твоих руках. Я беспокоюсь только твоим здравием и хорошим самочувствием.       Взгляд Клайва смягчился, и к нему вернулось знакомое ощущение тепла рядом с тем, мягкого и сухого.       – И если хочешь... я попробую впоследствии с тобой связываться, если тебя это не испугает, – предложил он.       – Как Замысел с вами? Через сон?       Эрвин кивнул. Из-за недавних событий ему на мгновение показалось, что сейчас Клайв сухо, металлически лязгнет «нет», отвергая нужду в дальнейшем контакте, однако тот со вздохом пожал плечами:       – Как выйдет. Вдруг вы после этой вашей эволюции о нас забудете.       – Постараюсь не забывать. Очень постараюсь.