До встречи, Птичка

— …По имеющимся данным, ответственность за захват здания взяла на себя секта «Всевидящее око». Никаких требований пока выдвинуто не было… — Я убью его. Василиса стояла, бессмысленно уставившись в телевизор, сжимая в руках пульт до белых костяшек, силясь выдумать, что делать дальше. Серый был в опасности, а его муж таскал своё раненое тельце по дому и рвал на себе оставшиеся после стольких лет службы волосы. План действий снова оставался на ней. — Я точно убью его, — слова девушки глухо отражались от стен, пропадая в пустоте. Её внимание привлёк мельтешащий Волков. — Вась, я должен быть там, — заявил Олег серьёзно, чем, казалось, специально собирался вывести из себя Василису. Свежие бинты (они с Разумовским меняли их только этим утром) оплетали широкий торс, закрывая весь живот, спину, перетягивая грудь и бока. Скрывали огромный рассечённый шрам на пол тела, при беглом взгляде на который наворачивались слезы. Пустые и глухие, разбивающиеся о кафель. Под марлевой повязкой скрывался повреждённых глаз — врач сказал, что зрение пострадает, но гораздо менее незначительно, чем могло бы. Сказал, что Волков везунчик. Ага, конечно. — Олег, он не маленький, и не из такого выбирался, — произнесла Василиса, но голос-таки дрогнул. Как же она, блять, устала от всего этого. — Там сейчас куча полиции и журналистов, а эта ловушка наверняка для него! — Волков метался из угла в угол, то перебирая оружие, то рыща в поиске чего-то в компьютере, морщась при ходьбе, волоча за собой костыли. Василиса закрыла глаза и тяжело вздохнула. — Во-первых, ты никуда не поедешь, — он попытался её перебить, но не успел и слова вставить между гневным потоком слов, — Во-вторых, мы в таком же розыске, что и он. Это глупо — соваться туда, вызволять его из лап психов. В-третьих, ты всё ещё разваливаешься по частям, поэтому, будь добр, придави себя к дивану и успокойся, пока швы не разошлись. Мы позвоним Игроку, если ситуация не изменится в ближайшие тридцать минут. Внутренний калькулятор всё посчитал. Семь минут — на прибытие спецслужб. Десять — на обезвреживание сектантов. Ещё столько же — на вывод всех гражданских. Ещё три — чтобы Серый наконец смог взять трубку разрывающегося на беззвучном телефона. Это была её собственная рационально обоснованная утопия, которая явно не собиралась сбываться. Точные науки никогда не были её коньком. По-матерински строгий взгляд пронизывал Волкова. Тот решительно стоял, всем своим нутром сопротивляясь плану Василисы. Напрягая каждый мускул, готовя тело к бегу, стрельбе, погоне. Спасать рыжеволосую принцессу из башни со злым драконом. — Пожалуйста, — она тихо выдохнула, выдавая весь багаж чувств, с которым боролась в данный момент. Умоляюще. Отчаянно. Потому что по-другому она сопротивляться ему не смогла бы. Во взгляде Олега виднелся надлом. Огромная зияющая трещина, которая с годами становилась лишь шире и шире, которую нельзя было заполнить ничем, кроме сияющей, слегка пугающей улыбки ослепительно белой кромки зубов. Тонких губ и причудливых красных бровей, приподнятых в издевательской насмешке. В насмешку, в которую Олег влюбился, будучи десятилетним мальчишкой. В которую Олег влюбился, как только узнал, что такое любовь. Рядом с этой насмешкой трещина не казалась такой ужасающе большой, она постепенно затягивалась, обрастала океаном чужих глаз, магической глубиной синевы. Со временем она начала заживать. Но не сейчас. Теперь перед ней открывался — новый Гранд-Каньон, затянутый пустынным ужасом, звенящим криком сломленной затерянной души. Криком, от которого в носу щиплет, а сердце предательски грустно сжимается. — Он справится, — она скользнула рукой по запястью мужчины, нащупала напряженные пальцы, переплела. Он был обязан справиться. Ожидание тянулось настолько медленно, насколько могло. Они сидели, не спуская руку с пульса, готовые в любую секунду подорваться и бежать. Как в армии лет десять назад. Бинты перекрыли чёрные водолазки и мешковатые штаны. Были собраны оружие, экипировка, рация и ключи от машины. Всё это было выявлено прямо на кухонный стол, контрастируя с общим домашним интерьером. А ведь они старались сделать его уютным. Лера, которая периодически опасливо заглядывала к ним, игнорируя все уговоры ехать домой, сейчас сидела, нахохлившись на диване общего зала, шерстя интернет в поисках новостей. Василиса подошла к ней, с трудом перебирая повреждённой ногой, волоча ту по полу. При виде её Макарова чуть не подскочила с насиженного места. — Ну как? — короткий вопрос, который в себе заключал всё. «Как там Разумовский»? «Как ты себя чувствуешь?» «Как держится Олег?» «Какие новости по заложникам, сектантам, хоть чему-нибудь?» «Всё плохо, Птичка.» — Пока — тишина. Из соседней комнаты послышалось глухое «Василь». Звал Волков. — Телефон отключён, но я смог отследить локацию,. — он развернул к ней ноутбук. — Он всё ещё там, — Василиса вгляделась в помеченную точку на экране. — Вась, если они его схватят,.. — Олег проглотил слова, прожигая глазами дыру в стене напротив. На девушку взглянуть даже не пытался. — Мы его вытащим, — она кивнула в подтверждение своих слов, — Уже вытаскивали, справимся. Конечно справятся, куда им там. Потому что без надоедливой рыжей морды они не проживут. Потому что справлялись уже не раз. И с навороченной тюрьмой, и с чокнутым психиатром, и, бог знает, с чем ещё. — Я не могу просто сидеть, сложа руки, — зло проревел Волк. — Всё, что мы можем делать — это ждать. — Звони Игроку, — Олег замотал головой, метнув свирепый взгляд на девушку. Вася послушно набрала номер. Вот только звонок не дал им никакой новой информации. — Волк, это самоубийство — соваться туда с твоим состоянием! Здание оцеплено, все входы-выходы перекрыты. Мне что, вам вертолёт найти надо? — Игрок на том конце провода стремился достучаться до мужчины. — Хватит говорить то, что мы и так знаем! — Олег стукнул по столу сжатым кулаком, отчего Василиса непроизвольно вздрогнула. «Совсем раскисла.» — Если бы я был там… — Ты был бы уже мёртв. И это ты тоже знаешь, — честно прозвучало из трубки, после чего Волков сбросил вызов. Примерно с третьей попытки, потому что непослушные пальцы отказывались попадать по кнопке. Всё, что оставалось — ждать. Требовалось занять руки хоть чем-то, поэтому девушка поднялась со стула и на полном автомате позволила себе составить неиспользованную посуду обратно в шкаф. Продукты — в холодильник. Сливочное масло, два яйца, почищенные и нарезанные яблоки, молоко. С утра Олег собирался испечь шарлотку. Она не обращала внимания на то, как тряслись руки, как заныла нога, и закололо перетянутые эластичным бинтом рëбра, как на кухню протиснулась Лера, пытаясь поговорить о чём-то с Волком, но тот лишь прорычал неразборчивый ответ. Лишь после этого Василиса оторвала расфокусированный взгляд от раковины и осуждающе зыркнула на мужчину. «Не смей,» — говорила одними глазами. Хотелось курить. Встреченная такой реакцией Макарова сбежала из комнаты, не желая больше тревожить зверя. Испуганного Волчонка, сиротливо и смело ищущего знакомый запах лисьей шерсти. Перед глазами промелькнула картина. Распятый на полу Разумовский. В районе живота растекалось вязкое грязное красное пятно, на лбу были высечены сектантские символы, а открытые глаза больше не блестели таинственно. Их покинул азарт, покинула сумасшедшая искра. Их покинула жизнь. В носу стоял ужасный запах сырой земли, металла и гниющей плоти. От представленного девушку чуть не вывернуло. Неловкими пальцами она схватилась за керамическую прохладную столешницу и медленно втянула воздух через нос. «Этого не случится.» «Конечно, ведь может случиться что-то хуже.» Рецидив. Жёлтые нечеловеческие глаза. Птичий рокот, крик вместо смеха. От которого поджилки тряслись, а голову разрывала тревожная сирена. С этим бы она уже не справилась. Не пережила бы этот кошмар снова. Журналистка, стоящая на фоне горящего музея, серьёзным тоном вещала последние новости с экрана телевизора. Пламя облизывало стены старинного здания, пока спасатели выводили оттуда заложников. Дети, подростки, старики и взрослые. Все вываливались оттуда нестройной паникующей толпой. Кто-то закашливался, сгибаясь пополам в приступе, кто-то выползал, весь перемазанный сажей, слабо цепляясь за стоящих рядом людей, но большинство казались невредимыми. По крайней мере, физически. Повинуясь робкой надежде, Вася попыталась разглядеть в лицах людей знакомое, с дурацкими бровями и птичьим прищуром, но всё было тщетно. Как бы девушка тому ни противилась, постепенно её сковывал страх. Как бы она ни подтрунивала над Серым, ни злилась, ругалась с ним с утра, в обед и вечером, ни ненавидела после той-самой-игры, ни думала о том, как пришить его и спихнуть всё на несчастный случай для Волкова, она любила его. Даже в самые тёмные времена, когда чернота застилала глаза, когда от непрекращающегося тремора из рук выпадали предметы, когда она целиком и полностью состояла из чистого гнева — Разумовский помогал ей найти выход. Потому что знал, какого это — состоять из тьмы. Потому что знал, как крепко нужно цепляться за всё то светлое, что осталось. Воспоминания непроизвольно метнулись в далёкое прошлое. Пустой школьный кабинет. Тихий шёпот двух подростков, рассевшихся прямо двух партах. Василиса и Олег прогуливали химию. Дверь открылась и между парт пронёсся рыжий вихрь. Расстроенный и злой. — Вас же опять к директору вызовут, — проворчал Серёжа, но тут отвлёкся, — Эта старая карга опять на меня наорала. Сказала, докладную напишет за то, что болтаю много. Если б она ещё что-то понимала, — злобно сипел себе под нос. На предплечье легла хрупкая рука. — Пусть пишет, что хочет, — девушка мягко улыбнулась, — Ты всё равно лучший ученик на параллели, ничего с тобой не сделают. В синих-синих глазах блеснула благодарность. Пару лет спустя, они, вдрызг пьяные, сбежавшие с собственного выпускного, встречали рассвет в неизвестном месте Петербурга. Олег растянулся и захрапел прямо на лавке неизвестного парка, Василиса, босая, неприлично счастливая, сжимавшая в одной руке неудобные туфли, а во второй — подожжëную сигарету, учила Разума курить. — Да куда ты затягиваешь так, идиот, — Вася заливисто нетрезво засмеялась, когда её друг неосторожно закашлялся после первой затяжки. На глазах выступили слезы, убивая всякие остатки макияжа, но ей было абсолютно плевать. Второго ноября этого же года, в годовщину смерти мамы, Вася изливала душу Серёже. Несла всё подряд: про детство, про то, как сильно скучает, про мамины любимые духи и то, как она заплетала её в школу. Про то, что в редкие моменты трезвости отца с ним можно было о чём-то поговорить, про то, что она сказала бы ему прямо сейчас. Разумовский делился в ответ. Про работу родителей, случайную аварию, которой могло бы не случиться, если бы у водителя соседней машины были права, про врачебную ошибку. Про то, что любви к свитерам научился от папы, про то, что забыл, как звучал мамин голос. Помнил только то, что он всегда был ласковым. И волосы были такими же яркими, как у него. Василиса очнулась от заевших голову мыслей, выглянула на шум в коридор. Олег, по-видимому, пытался натянуть на себя ботинки, но, судя по лежащим на полу костылям, и опирающегося на стену грозного Волкова, успехом данное мероприятие не увенчалось. — Олеж… — Хватит меня уговаривать, — мужчина тяжело пыхтел, пытаясь нагнуться за обувью, — Я устал сидеть и ждать, пока он там… Его прервала открывающаяся входная дверь. Из проёма выглянул Серёжа. С рассечённым лбом, залитым кровью, с трудом стоящий на ногах, баюкающим у груди обожжённую руку. Настоящий. Живой.

***

Спустя минут сорок, когда Вася наконец смогла отлепить от пострадавшего друга чуть ли не рыдающего Волка, девушка прижала его к себе сама. Поцелуй утонул где-то в макушке, волосы пахли углëм и горящим сеном. Василиса обнимала его осторожно, стараясь не тревожить травмированные места, но непроизвольно хотелось притянуть ближе. Оплести руками-ногами, закрыть от мира, защитить. Он заслужил. Они все заслужили. — Придушить пытаешься? — в голосе Разумовского светилась смешинка. — Конечно, — Василиса кивнула, но, поддавшись сентиментальному порыву, проговорила совсем негромко, — Я рада, что ты дома. Серёжа ответил также тихо, разделяя их маленькую слезливую тайну: — Я тоже рад, Василёк.