До встречи, Птичка

На грязном питерском асфальте растекались неровные лужи. Под ботинками хлюпала непогода, заставляя Василису недовольно сморщится. Они с Олегом попросту сбежали из дома, даже не пытаясь найти какого-либо предлога, чтобы наконец оказаться за порогом квартиры. Под строгими взглядами Разумовского и Макаровой, которая практически поселилась у них за последний месяц, они пробормотали что-то про продукты, полицию, подозрения, Дагбаевых, лекарства, и ещё раз про продукты, а затем выскользнули из дома, жадно вдыхая утренний туман. После получения травм они впервые набрались сил выскрести себя на улицу, почти взвывая от отчаяния заточения. Глупо и с самым, что ни на есть, подростковым максимализмом они разделили сигарету на двоих, а потом ещё одну, и ещё. Постоянно озираясь и заглушая закономерные хихиканья хриплым кашлем. Как будто им снова было пятнадцать, они снова прятались в переплетении гаражей и строек, запахивая на груди тонкую ветровку, молясь, чтобы та не пропахла горьким дымом, улыбались друг другу, как последние придурки, которые обязательно заболеют и слягут с температурой под сорок, но потом придут снова на это место ещё не раз. Они действительно пошли за продуктами. Ходили мимо полок, сгребая необходимое в корзину. Олег, кажется, набирал всё для какой-то выпечки, а Василиса выбрала подходящий кусок мяса для тушения с овощами. В ней со внезапной силой проснулось желание готовить. Проснулось желание дышать и захлестнуло её настоящим детским восторгом от неизвестно когда проделанной шалости. Прямую спину поддерживало щекочущее рёбра чувство, источало слепую необъяснимую радость. Она даже влезла в отдел с мороженым, схватив оттуда эскимо, которое в последний раз ела когда-то в прошлой жизни. Около выхода из магазина стояла целующаяся молодая парочка, а с расстояния пары метров на них осуждающе глазела пожилая женщина, что вызвало у Васи невольную улыбку. Она думала о том, кто ждёт её дома, каким будет их ужин и весь следующий день, который Лера обещала провести с Василисой, как Олег и Серёжа будут праздновать годовщину через три недели, и она встретит своё тридцатилетие через месяц. — Василиса? — её неуверенно окликнул давно забытый голос. Тяжёлый и грубый, который звучал слишком взволнованно и отдавался в голове отчётливым назойливым звоном. Она машинально повернулась на звук, и внутри всё похолодело. Тело забилось в испуге, непроизвольно сжалось, приготовившись к нападению, как тогда. Как лет двадцать назад. И вот ей снова было пять, и она глотала слезы, прикрывая рот ладошкой, пока из соседней комнаты раздавались болезненные стоны, крики и рыдания. И она состояла лишь из ужаса и надежды, пыталась взглядом заколдовать чертов шпингалет на двери. Чтобы на этот раз он выдержал. Чтобы спас её, потому что никто больше не спасёт. Перед ней стоял отец. — Василиса? — он повторил. Она не видела его с того момента, когда мужчину упекли за решётку. Алексей выглядел плохо. При своём огромном росте и немаленьких размерах тела он не возвышался над ней, а, сгорбившись, пытался слиться с асфальтом, притворившись грудой неподъемных камней. На мятой кофте, которая слишком мешковато висела на осунувшемся теле, виднелось два пятна от краски и чего-то жирного, а выглянувший ворот футболки был порван. На лице отпечаталась старость, пигментные пятна, перемешанные с витилиго рассыпались по обвислым щекам, а одно большое белое пятно светилось на лбу, перетекая в седые волосы, вокруг глаз залегли видимые глубокие морщины, а сам взгляд, пугающе пустой, устремился на девушку. Василиса испытала бы жалость, если бы не пыталась скрыть собственного отвращения и давным-давно подавленной злобы. — Извините, мужчина, вы обознались. Отрицать было бессмысленно, потому что на её лбу ещё с самого рождения расцвело точно такое же белëсое пятно, в плечах навсегда застыла заложенная им звонкость, но голос Васи пропитался болью, а глаза начала застилать тёмная пелена. — Васенька, давай поговорим, — мужчина шагнул к девушке, бездумно вытянув вперёд руку, чтобы попытаться ухватиться за Василису, но та даже не дёрнулась, — Это же я, папа. Папа. Папы у неё никогда не было. Был тиран. Алкоголик. Слабый, больной человек с неумением контролировать себя и свой гнев. Была мама. Мама, которая была такой же слабой. С такой же больной зависимостью, только уже от собственного мужа. Мама, с которой эта зависимость сыграла жестокую шутку. Василиса больше не винила никого из них. Она стала взрослой. Она стояла непоколебимо прямо, выточенная из стали и солдатского терпения, стойко, как привыкла. Как всегда было нужно. — Мужчина, я вас не знаю и не собираюсь с вами разговаривать. А внутри что-то треснуло, разрывало. Хочу хочу поговори со мной расскажи почему ты так поступил почему почему пожалуйста зачем ты убил маму ненавижу тебя ты убил её убил поговори со мной ненавижу замолчи нет спаси меня пожалуйста уйди уйди уйди спаси пожалуйста Так же стойко и упрямо, она развернулась и продолжила идти, так и не свернув к машине. Шла прямо, гордо задрав подбородок, а в душе неё плакала пятилетняя девочка, размазывая слезы по детски-припухлым щекам. Взрослая строгая Василиса шагала молча в неизвестном направлении. Мимо проплывали машины, коляски, люди, спешащие, неторопливые, злые, спокойные и влюблённые. Они кричали, разговаривая по телефону, проносились сквозь неё на скоростном велосипеде, торопливо неслись куда-то, сжимая в руках стаканчик остывающего кофе. Наконец девушка присела на лавочку в парке, до которого не помнила, как добралась. Олег опустился на скамью рядом, когда Вася наконец вспомнила о его присутствии. — Это он? — мужчина спросил, не глядя на напряжённую, натянутую, как струну, подругу. — Да, — голос её не расколол. Глухой и спокойный. — «Васенька»? — Заткнись. Так её не называл никто, кроме него. — Хочешь домой? — в родной хрипоте было столько заботы и участия, что сердце девушки сжалось от невероятной благодарности. — Да. Как только они пересекли порог квартиры, дышать стало легче. Как только Василиса зашла в свою комнату и обнаружила задремавшую на кровати Леру, с плеч упал несуществующий груз, а за спиной будто выросли крылья. Во сне Макарова выглядела очаровательно расслабленно. Пропала вечная складочка между бровей, которую всегда так и манило разгладить пальцем, под щеку легла ладонь, девушка спала, свернувшись в трогательный клубок, беззащитно и утомлённо, доверив Васе свой сон. От этого в животе что-то ухало. Макарова проснулась, по-видимому, ощутив на себе внимательный взгляд, вскочила, скорчив смешную рожицу от ослепившего её света. На лбу виднелась красноватая полоса от отпечатавшейся подушки. — Привет, — она сдержанно, но до безумия тепло улыбнулась Василисе, и та обессиленно сорвалась. Подошла к ней, коленями забралась на кровать, притянула Леру, обхватив руками лицо, и поцеловала. Аккуратно, с таким глубоким отчаянием и распирающей её нежностью. Ноги непослушно подкосились, когда студентка ответила и углубила поцелуй. Ощущение тёплых сухих губ поверх своих казалось слишком правильным и необходимым, движения были медленными и бережным, отчего в грудной клетке приятно гудело, отправляя по всему телу желанную дрожь. Василиса больше кусала, чем целовала. Прихватывала зубами с тихим рыком сначала нижнюю, затем верхнюю губу, терзала их с таким желанием, с каким только могла. По-другому проявлять любовь она не умела. Они отстранились на совсем небольшое расстояние, всё ещё ощущая дыхание друг друга. — Вась, ты в порядке? — Нет, кажется, нет, — Василиса грустно усмехнулась, — И ты тоже не в порядке, не обманывай меня, Птичка, — Василиса в каком-то судорожном припадке гладила щеки и скулы Леры, затем руки переместились на крепкий каркас плеч и осторожно сжали сильные мышцы, — Послушай, мне очень, очень, очень жаль, что мы втянули тебя в это, умоляю, прости, — ладони накрыли шею и зарылись в светлые волосы, — Я не должна была это позволить, я прекрасно это понимаю, — Лера растерянно, но крайне осознанно вглядывалась ей в глаза, пытаясь понять, к чему та вела, но на всякий случай успокаивающе положила руку на бедро Васи, — Я обещаю тебе, что, что бы ни случилось, я сделаю всё, чтобы тебя защитить. Всё, что угодно, — Василиса прижалась к девушке в ещё одном поцелуе, коротком и напористом, будто в подтверждение своих слов, — Птичка, я люблю тебя. Последнее предложение она прошептала. Стыдливо, зарывшись носом в чужую шею, клюнула её лёгким поцелуем. Застыла в немом детском испуге, ожидая ответной реакции. В ушах стучала кровь, заглушая тишину. — И я тебя, Вась, — на губы приземлился ещё один поцелуй. Сердце остановилось, чтобы вновь завестись в бешеном ритме. Они сплетались обнажёнными душами в один большой оголённый нерв, который прошибало током такой мощности, которой хватило бы на обеспечение небольшого городка. А внутри робко и так уязвимо зарождалось совершенное счастье принятия. Всё у них будет. А хорошо или плохо — уже не так важно.