Красавец и монстрочка

      Квенни погладила по щеке изображение белокурого Эдриана. Она явно выделяла его из всех. Однако у Рэнделла не было ни малейшего желания узнавать, что же именно с ним произошло. Нужно было срочно менять тему, пока Носферату не вздумала об этом заговорить.       — Квенни, но как я понял, они все были людьми. Неужели я первый Сородич, оказавшийся… хм… в твоих апартаментах?       Кучек праха он не видел, однако на полу было настолько мокро и грязно, что целый отряд вампиров мог распрощаться тут со своими не-жизнями и бесследно исчезнуть в этом месиве.       — О нет, мой милый, не первый, — Квенни наконец прекратила созерцать фото Эдриана и закрыла изображение к молчаливой радости Рэнделла.       — Но их было во много раз меньше. Знаешь ли, Сородичи обычно не настолько глупы и не ведутся на неожиданную помошь. От них редко можешь услышать что-то вроде: «Я готов на все, лишь бы ты уничтожила этого ублюдка!» Нет…       Лицо Носферату приняло очень хищное выражение.       — Здесь нужно действовать ловчее и осторожнее. Ты хоть представляешь, сколько времени я наблюдала за тобой, прежде чем представился такой удобный случай? Я следила издалека, собирала сведения строчка за строчкой, никогда не оказывалась слишком близко, опасаясь, что даже под Затемнением меня обнаружат. Ты столько раз был на волосок от окончательной смерти, но снова и снова рядом оказывалась или шериф, или твоя блохастая напарница из Дикарей, помогающие тебе совершенно без-воз-мез-дно.       Квенни проговорила последнее слово по слогам и скривилась так, будто съела нечто невероятно гадкое.       — Но я была терпелива, уповая на то, что рано или поздно мне должно повезти. Хотя, сложно сказать, кому из нас больше повезло, красавчик. Ты оказался в таком незавидном положении, и рядом не было никого, кто мог бы тебе помочь. Никого, кроме меня.       Вампирша развела бородавчатыми руками и обезоруживающе улыбнулась. Однако хищный блеск в жабьих глазах никуда не исчез.       — Впрочем, не мни о себе слишком многого, милый. Ты был далеко не единственным моим объектом для наблюдений. Просто ты оступился раньше. Вот и все.       Теперь она полностью отвернулась от мерцающего экрана и, выразительно посмотрев на Рэнделла, послала ему воздушный поцелуй, оставляя на когтистых пальцах маленькие лоскутки кожи и разводы помады. Тореадор заставил себя не дернуться с воображаемой траектории его полета.       — Если у тебя больше нет вопросов ко мне, красавчик, то я хотела бы перейти к более увлекательной части нашей совместной ночи.       Как ни странно, но Квенни направилась отнюдь не к своему «гостю», а к старому граммофону. Поэтому следующий вопрос Рэнделла был обращен к ее спине, перетянутой ярко-красной нитью бикини.       — Но зачем тебе нужно их согласие? Ты ведь могла бы получить их… — на этом слове Рэнделл запнулся, осознавая, что правильнее было бы сказать «нас», — куда проще. Незримое присутствие, вампирский Поцелуй и Могущество — и вот ты уже в канализации с бесчувственным телом под мышкой. А Маска тысячи лиц… Ты ведь владеешь ей, верно? Перебирающая пластинки, Квенни кивнула, не оборачиваясь.       — Ты могла бы стать потрясающе красивой. Да, Сородичи, несомненно, могли бы тебя раскрыть. Но люди? Да все эти Роберты, Герхарды и Адамы кидали бы к твоим ногам сердца, упиваясь одним фактом нахождения с тобой рядом. Зачем? Зачем тебе нужны эти сложности, словесные согласия, которые потом, часто, остаются только словесными?       — Затем, что они должны были быть здесь и знать, кого теперь им предстоит ублажать, — голос Квенни прозвучал невероятно холодно и зло. — Мне не надо, чтобы они любили неведомую эфемерную красавицу, под чьей личиной я скрывалась.       Носферату хмыкнула, повернув голову к Тореадору.       — Да. Все они видели мое истинное лицо. Не сразу. Сначала были звонки, письма, фальшивые образы, предложение встретиться в безлюдном месте. Кто-то срывался с крючка на этом этапе. При личной встрече я срывала маски и просила еще раз подтвердить их желание сотрудничать со мной.       — Но…       — Пугались ли они? Конечно. Самые нервные падали в обморок, самые стойкие полагали, что я всего лишь больна неизвестной болезнью. Это был их последний шанс отказаться, но, как ни странно, таких было мало.       — Они все знали, на что шли! Все было честно! — почти выкрикнула Квенни. — Они все заключали со мной сделку! И, когда моя часть договора была выполнена, они выполняли свою, насильно или нет. Всегда приходит время платить по счетам, красавчик. Сородичи, как ни забавно, оказывались честнее.       — В Камарилье нет ничего хуже, чем задолжать другому Сородичу услугу и отказаться ее платить, — заученно проговорил Рэнделл, незаметно касаясь надежно спрятанных под одеждой ножниц. Крайний случай. Остается надеяться, что до этого не дойдет.       — Именно. Ты у меня такой умный. Впрочем, хватит говорить об этом. Мне надоело.       И Квенни снова вернулась к граммофону. Она аккуратно устроила на проигрывателе одну из пластинок, остальные же надежно упаковала в пленку. Игла коснулась черной глади винила, от металлических стен рупора отразился первый звук. Второй, третий…       Рэнделл вслушался в мелодию и вздрогнул, узнавая.       «Париж — Милан — Люксембург». Фильм, принесший ему славу. Память услужливо подбросила Тореадору воспоминания, которые, как он надеялся, были надежно похоронены.       Награда за лучшую мужскую роль второго плана. Обезумевшие девицы, выкрикивающие имя его героя: «Редж! Реджинальд Уоллис!» Вспышки фотоаппаратов. Белый накрахмаленный воротник, натирающий шею. Тяжелый запах дорогих духов, которыми щедро облилась его партнерша по фильму, Кларисса Милль.       Он с трудом переносил Клариссу. Она была резка, несдержанна, непунктуальна и до невозможности избалована. От нее страдали все: партнеры, гримеры, костюмеры, уборщицы. Однако стоило мисс Милль оказаться по ту сторону камеры, она преображалась.       Ее героиня, француженка Адель Беланже, была ангелом во плоти и совершенством до кончиков своих наманикюренных пальчиков.       Адель любила гулять под дождем, дышала осенью, носила томик стихов французских символистов в пестрой лоскутной сумочке и пила по утрам молоко. Кларисса не читала ничего кроме модных журналов и сценария, ненавидела сырость и не выпускала сигарету изо рта.       Будучи, как и его герой, безумно влюбленным в Адель, Рэнделл даже закрутил роман с Клариссой. Все закончилось очень быстро, оставив горький запах сигарет в волосах, поцелуи со вкусом виски на губах, красные полосы на спине и неприятную липкость несвежей простыни на коже.

«Это наша с тобой последняя ночь в Париже. Загляни в него, этот город огнями дышит…»       Рэнделл поймал себя на том, что подпевает. На какой-то момент он даже забыл, где находится. Сейчас была только музыка и его воспоминания.

«Мы танцуем под звездным небом, с каждым шагом все выше-выше. Миг за мигом уходит в небыль эта лучшая ночь в Париже…»       Их лучшая сцена с Адель.       — Редж! — за его спиной прозвучал голос, такой мягкий, знакомый.       Тореадор медленно обернулся. Это была она. Тоненькая хрупкая мадмуазель Беланже, одетая в то самое, пронзительно синее платье, которое так шло к ее глазам. Прежде чем разум успел задуматься о происходящем, Рэнделл (или уже Реджинальд?) протянул руку Адель. Она застенчиво улыбнулась, чуть наморщив носик. Она всегда морщила нос, когда улыбалась.       …И вот они уже кружатся в танце, как тогда. «Последняя ночь в Париже» звенит над их головами, медленно, но неуклонно стремясь к финалу.       Звучат последние ноты, беленькие пальчики Адель скользят по его руке, он прижимает партнершу к себе, наклоняется к ее лицу… и… Его глаза встречаются с насмешливым взглядом жабьих глаз.       Тореадор пытается отклониться, но скользкие холодные пальцы крепко держат его предплечья. Его резко прижимают к стене, каждым позвонком он чувствует мельчайшие изгибы скрученных, жалобно звякнувших труб. Уродливое, мерзкое лицо приближается к его лицу, медленно, как в плохом кино. Рэнделл отворачивается. Одна из липких рук отпускает предплечье и хватает его за горло. Он пытается оттолкнуть надвигающееся на него тело свободной рукой и с отчаянием понимает, что с тем же успехом мог бы попробовать сдвинуть скалу. Квенни криво улыбается в дюйме от его рта, обдавая Тореадора запахом тухлятины и гниющих зубов.       А в следующую секунду она впивается в его губы своими, начиная какое-то извращенное действие, издевательски-карикатурное подобие того, что принято называть поцелуем.       Рэнделл до боли жмурится, чувствуя приступы поднимающейся тошноты, отзывающиеся на каждое движение длинного шершавого языка, дергающегося, судя по ощущениям, уже где-то в горле…       Наконец, Квенни отпустила Тореадора, еще раз хорошенько приложив его спиной о трубы. Рэнделл чудом не упал, рефлекторно схватившись за торчащий из стены кусок железа.       А потом его долго рвало. Кровавые капли осели на одежде Тореадора, его волосах, забрызгали шкаф. Разрастающаяся с каждым новым спазмом красная лужа медленно растекалась, смешиваясь с грязью, впитываясь в цементный пол.       Носферату стояла поодаль, с усмешкой наблюдая за своим пленником.       — Купился.