Холодным утром я скажу тебе самое важное

Покинув Уюн в спешке, Мэй Няньцин долгое время держал путь на юг. Точнее, шел он куда глаза глядят, абсолютно равнодушный и к своей дороге, и к тому, куда эта самая дорога могла его привести, а с югом все сложилось как-то само. Холод, голод, ледяные дожди, грязь под ногами и изредка встречающиеся духи и демоны не трогали юношу, и тот подобно призраку скользил все дальше и дальше, погруженный в глубокое и тяжелое горе. Стараясь до последнего хранить верность своему Высочеству, он наступал на горло собственным убеждениям, закрывая глаза на многие жестокости. Теперь же, получив в качестве награды лишь угрозы и оскорбления, он был сломлен и сбит с толку: в какой момент он сделал что-то неправильно, что удостоился такого гнева? Любой другой на его месте уже изошел бы ненавистью к павшему принцу, но любовь в сердце Мэй Няньцина была слишком нежной и искренней, он буквально-таки вырос вместе с ней, сформировав вокруг этого светлого чувства часть своей личности. Если его Высочество решил избавиться от переставшего быть полезным слуги, ему оставалось лишь смириться и не обращать внимание на боль в разбитом сердце. На неизвестно какой день его пути промокший до последней нитки вассал вышел к небольшой деревне. В утреннем тумане домики казались одинокими и покинутыми, но из их труб тонкими струйками вился дым, и Мэй Няньцин не нашел в себе сил нарушить их хрупкий предрассветный сон. Вместо этого он на подгибающихся от усталости ногах добрался до сарая с сеном и спрятался между двумя большими стогами и, невзирая на запах сырости и холод земли, провалился в оцепенение, граничащее с потерей сознания. В себя его привел чужой оклик. Встрепенувшись и замерев, будто испуганное дикое животное, он уставился на остановившуюся в нескольких шагах женщину. Это была крестьянка средних лет, чьи волосы тронула седина, а сеточка морщинок вокруг глаз и рта говорила о ее добром нраве. — Кто ты? — спросила она, и в ее голосе вместо страха или злости слышалось лишь материнское беспокойство. — Извините, госпожа, что я без спросу… — тотчас начал оправдываться Мэй Няньцин, неуклюже поднимаясь с места и только теперь чувствуя острую боль в затекшем теле и уставших после долгой ходьбы ногах. Из-за волнения он случайно перешел на уюнский говор, отчего его речь стала еще более непонятной, и крестьянка чуть склонила голову к плечу. — Да ты, я погляжу, совсем продрог, бедняжка! — сказала она, всплеснув руками, и поманила юношу за собой. — Давай, пойдем скорее, мы тебя накормим и отогреем. — Право, не стоит! — воскликнул Мэй Няньцин и чуть не рухнул наземь, попытавшись сделать шаг. — Мне не хочется быть обузой. Дайте мне пару часов на отдых, и я покину ваше селение. — Дорогой! — женщина уже не слушала его лепет, высунувшись из сарая, чтобы позвать своего мужа. — Иди сюда, здесь бедный мальчик, совсем ослаб! Помоги перенести его в дом. Спустя минуту к ним подоспел невысокий широкоплечий мужчина, закутанный в полушубок, и первым делом оглядел пошатывающегося вассала. Тот хотел было снова начать объяснять, что помощь ему не нужна, но крестьянин лишь шагнул вперед и обхватил поперек пояса, позволяя опереться на свое крепкое плечо. — Наверное, это мальчик из Уюна. — вздыхала тем временем женщина, идя чуть позади. — Я слышала, что у них случилось большое горе, но лишь единицам получилось сбежать. Боги действительно благоволят этому юноше, раз он смог выжить. Мэй Няньцин лишь закусил губу до крови и низко опустил голову, чтобы спрятать резко побледневшее лицо. И правда, жив он сейчас был только благодаря воле одного низверженного небожителя, как бы иронично это ни было. Домик оказался небольшим, но очень уютным и тщательно протопленным. В полусне выпив немного жидкой каши, бывший вассал почти тотчас отключился, и в себя пришел только пару дней спустя. Краснея и запинаясь, он бормотал то благодарности, то извинения, а радушные хозяева лишь отмахивались. Когда крестьянка узнала о том, что все это время он жил лишь на диких ягодах да родниковой воде, она сразу же засуетилась и принялась настойчиво его откармливать, не позволяя лишний раз напрячься или побеспокоиться. У пары был лишь один ребенок, что было удивительно для таких деревенских семей, но этот мальчик, лет шести-семи отроду, был не по годам умен и талантлив, и про себя Мэй Няньцин лишь сокрушался, что тот вряд ли получит хорошее образование. Придя в себя и восстановив часть сил, физических, поток духовной энергии был теперь почти полностью перекрыт, и накапливать ее стоило больших трудов, юноша тотчас попытался чем-то помочь селянам, но, выращенный в ученой среде, он не был привычен к простой работе, отчего от его помощи скоро отказались. Однако вместо того, чтобы выдворить лишний рот, деревенские жители, взглянув на его острый ум и необыкновенное умение ладить с людьми, попросили его обучать их детей. Поначалу Мэй Няньцину было трудно, но опыт общения с его непоседливыми шиди быстро помог ему найти общий язык с новыми учениками, и вскоре он стал их любимцем. Дети с поразительным прилежанием учили уроки и слушали его лекции, так что бывший вассал еле поспевал составлять самую базовую программу, чтобы обучить тех счету и грамоте. Сын приютивших его земледельцев делал большие успехи, о чем он тотчас сообщил его родителям. Когда те услышали, что ребенок вполне способен сформировать золотое ядро, они тотчас принялись просить его заняться самосовершенствованием их ребенка, но тогда еще совсем юный и неопытный Мэй Няньцин не осмелился взять на себя такую ответственность. Одно дело преподавать каллиграфию, совсем другое - объяснять малышу основы заклинательства. Получив отказ, супружеская пара не отчаялась, а снабдила бывшего вассала деньгами и провизией и поручила проводить их ребенка в ближайший орден, чтобы того приняли на обучение. Скрепя сердце, юноша согласился, желая и родителям, и ребенку лишь самое лучшее, и пару дней спустя они выехали. Первые дни мальчик был печален и часто плакал, скучая по своей семье, однако вкрадчивыми историями о сильных и храбрых заклинателях Мэй Няньцин разжег в детском сердце интерес, и вскоре ребенок уже был полон веселья и надежды, заваливая своего сопровождающего тонной вопросов. Их беззаботное странствие не продлилось долго. Через пару дней им на пути встретилась группа разбойников, привлеченных на север сплетнями о падении некогда богатой и цветущей страны, и вот теперь все самые низкие и отчаянные люди равнин стремились разграбить славное государство. Благо, мародеров они видели только издалека. Те обступили группу пойманных юных путешественников и что-то активно с ними делали. Приглядевшись, Мэй Няньцин понял, что часть из них жестоко и кроваво расправлялась со взрослыми мужчинами, пока другие таскали за волосы, драли одежды и брали по кругу молодых дев и особо симпатичных и хрупких юношей. Тогда нутро бывшего вассала заледенело, и он тотчас подхватил ребенка на руки, пряча его лицо у себя на плече, и бегом кинулся в лес, петляя между деревьями и стараясь как можно вернее скрыться от чужих глаз. Мягко успокаивая встревоженного мальчика, он пару часов спустя принял решение сменить внешность, и последние свои духовные силы он потратил на фальшивую личину мужчины в летах. Теперь, даже если бы их и заметили, то не приняли бы всерьез, и самое страшное, что они могли потерять, это мешочек с монетами. Тем не менее, теперь они шли вдоль дороги через лес, и Мэй Няньцин почти не позволял себе смыкать глаз, охраняя себя и ребенка. Тот испугался незнакомого лица и первое время жался и плакал, но спустя долгие уговоры признал-таки своего молодого учителя и успокоился. Когда они наконец добрались до ордена, бывший вассал был на грани нового срыва из-за постоянной паранойи, и потому, отдав мальчика на обучение, он устроился в тот же самый клан работником кухни и позволил себе выдохнуть. Под защитой городских стен он чувствовал себя в безопасности, и потому теперь мог полностью отвлечься на монотонную работу, чистя овощи и таская корзины с продуктами и лишь издали наблюдая за успехами бывшего подопечного. К его гордости, мальчик первым в своей группе сформировал золотое ядро. К его несчастью, на вопрос, учился ли он у кого-то, ребенок тотчас указал на Мэй Няньцина. Так что, не проработав на кухне и пару месяцев, юноша был выдернут из только-только установившейся рутины. Сначала на его знания и умения обратили внимание другие учителя, потом слух дошел до старейшин, и недалек был час, когда сам глава ордена пригляделся к таинственному новичку и быстро распознал в нем талантливого заклинателя с необычным мышлением и вдумчивым взглядом на мир. Впервые получив предложение стать советником, Мэй Няньцин хотел было отказаться. Он был вассалом божества, так что простым смертным чином его было не удивить! Однако частые мысли о его принце всякий раз делали юноше больно, и под конец он принял предложение главы, желая сбежать от своих переживаний. Работа советником в человеческом ордене требовала от него даже больше времени и усилий, чем работа на Небесах, и Мэй Няньцину пришлось очень многому учиться в процессе. Здесь его постоянно дергали по мелким вопросам, подсовывали ему доклады и документы на подписание, вызывали на дипломатические миссии в другие кланы, и первые годы бывший вассал был полностью поглощен этим постоянным движением. Однако он ни в коем случае не забывал находить время для того, чтобы навещать своего подопечного: мальчик быстро рос, превращаясь в пышущего энтузиазмом подростка. Меч все увереннее лежал в его руках, его талисманы выходили все аккуратнее, а речь становилась все более обходительной и образованной. Все в один голос твердили, что тому было уготовано стать великим заклинателем, и Мэй Няньцин даже решился проверить его судьбу, однако звезды показали грядущее горе. Да только никто не обращал внимание на его предостережения, и даже его воспитанник стал относиться к нему, как к выжившему из ума старику. Беда пришла скоро: на ночной охоте группа учеников столкнулась с бандитами, и те безжалостно перебили совсем юных заклинателей, еще неспособных постоять за себя. Похоронив мальчика, бывший вассал покинул орден, уезжая теперь уже на восток. На его душе лежал груз вины, ведь если бы он не взялся отвезти ребенка в большой город, тот был бы сейчас жив, ходя в поле и помогая родителям по хозяйству. Потерянный и сбитый с толку, Мэй Няньцин даже не нашел в себе сил связаться с его семьей и рассказать ей об утрате. Может, те будут счастливее, веря, что их сын вырос и стал великим заклинателем?.. Гонимый печальными мыслями, вассал приехал в небольшую деревню, выросшую вокруг чайных плантаций. Обосновавшись на самой окраине, он в этот раз уже серьезно подошел к помощи местным жителям, принимая в качестве оплаты за свой труд разве что только продукты и свежие листья чая. То время было пустым и беззаботным, Мэй Няньцин позволил себе провести достаточно много времени в приятном оцепенении, однако прожить на одном месте еще дольше ему не удавалось. Он начинал замечать, что люди вокруг него растут и стареют, живя дальше, а он будто замер на обочине, неспособный состариться и умереть. Поэтому единственным выходом было продолжить путь. Выехав к морю, он был поражен бесконечностью открывшейся водной глади. Раньше вассал не видел ничего крупнее рек и горных озер, которыми был усеян его родной край, так что теперь ему было тяжело поверить в то, что в одном месте может быть разом так много воды, да еще и соленой. Добравшись до ближайшего портового городка, он устроился работать в гавани, таская грузы и помогая разгружать и нагружать торговые суда. По вечерам он сбегал на причалы и любовался горделивыми силуэтами кораблей, и на душе у него было легко. Правда, то была не приятная легкость, ее уместнее было бы сравнить с легкостью, которую испытывает человек, лишившийся конечности. Пугающая и чуждая, она заставляла замереть на грани отчаяния и принятия своей потери. Мэй Няньцин же старался изо всех сил врать себе, принимая ее за свободу. В местной таверне он как-то раз познакомился с моряками, которым в команде как раз не хватало одного человека. Бывший вассал, и до того питавший большой интерес к морским путешествиям, напросился к ним на судно, но первое же плавание провел на палубе, вцепившись руками в борт и страдая от морской болезни. К счастью, насмех его не подняли, а лишь одарили понимающим взглядом. Несмотря на неудачный первый опыт, Мэй Няньцин не отказался от идеи ходить на корабле по морю и команду не покинул. За пару плаваний пристрастившись и к качке, и к слепящему солнцу, бывший вассал нашел в море утешение, чувствуя себя таким крохотным по сравнению с бесконечной гладью. Глубоко внутри себя он даже позавидовал Повелителю Вод: досталось же тому такое сокровище!.. Как-то раз им было поручено отвезти провизию на небольшой остров, на котором обосновались монахи-отшельники. Мэй Няньцин честно ожидал встретить необщительных святош, однако им навстречу высыпали любопытные адепты, изголодавшиеся по общению с кем-то извне. На любые вопросы они отвечали красочно и живо, и потому бывший вассал скоро узнал, что целью их самосовершенствования являлось понимание законов мироздания. Эта установка была очень близка к той, которая стояла во главе его обучения гаданию еще в Уюне, и потому юноше было тяжело не проникнуться симпатией к этой закрытой общине. В один из визитов Мэй Няньцин решил, что с него пока хватит постоянных плаваний. Приняв свой истинный облик, он под покровом ночи проскользнул к главной настоятельнице, нарушив ее медитацию. Поначалу та была зла и грозилась выгнать незваного гостя, но, выслушав чужую историю, согласилась оставить бывшего вассала у себя и поутру даже выделила ему отдельную ханьши у самого края утёса. Простившись с матросами, Мэй Няньцин с неожиданным для себя упоением ушел в затворничество, почти все дни напролёт проводя один на один с несокрушимой силой природы. С хозяйкой монастыря у них завязались теплые дружеские отношения, но, помня наставления еще своих учителей о том, что дар прорицания больше похож на проклятие, а не на благословение, бывший вассал не спешил делиться своей мудростью с окружающими. Вместо этого он помогал настоятельнице растить ее дочь, следил за расходами и поставками, помогал другим монахам вести быт - в общем, занимался важными вещами, которые бы полностью заполняли его свободное время. Однако годы шли, и вот лицо настоятельницы тронули морщины, волосы побелели, кожа истончилась, и та наконец сгорела на руках Мэй Няньцина, оставляя управление монастырем своей дочери, которая к тому моменту уже вышла из детского возраста. Девушка не видела жестокостей внешнего мира, взращённая по суровым, но справедливым правилам аскетичных монахов, и потому ее отличала порой излишняя мечтательность. Она была настолько искренна в своем стремлении познать тайны мироздания, насколько искренним мог быть мотылёк, летящий на свет фонаря, и потому новая хозяйка не теряла надежды убедить бывшего вассала обучить ее провидению. И в какой-то момент Мэй Няньцин сдался. Пригласив дочку настоятельницы к себе в ханьши, он долгие недели преподавал ей основы гадания, рассказывал, как читать звезды и как нести людям их ответы. Глаза девушки светились от восторга, когда, глядя в ночное небо, она начинала видеть все больше и больше, и невольно бывший вассал узнавал в ней юного себя, завороженного открывшейся возможностью понимать шепот мудрых звезд. В один момент Мэй Няньцину пришлось уехать на большую землю, чтобы заново заключить договор с торговцами. Перед отъездом он строго-настрого запретил новой хозяйке монастыря заглядывать в будущее, ведь истинное мастерство предсказателя крылось в умении удержать себя от полного погружения в навеянные видения. «Если увидеть слишком многое, можно сойти с ума от горя» - так говорила еще наставница самого Мэй Няньцина, мудрая священница, руководившая главным храмом Уюна. Вернувшись спустя неделю, бывший вассал узнал печальные новости: ученица ослушалась его предостережения и в одну из ночей ушла на самый высокий утес, чтобы прочесть судьбу мира. Окунувшись слишком глубоко в бездонное небо, она не смогла вовремя прервать чтение, и шепот звезд превратился в оглушающий вой в ее голове. Пораженная небесным роком, она беспомощно наблюдала за смертями и войнами, голодом и болезнями, которые должны были обрушиться на человечество в грядущие годы. Земля простирается далеко, и каждодневно на ней творится зло, и каждое преступление было явлено неподготовленному взору. Поседев в одночасье, только лишь под самое утро настоятельница вернулась в свой дом на дрожащих ногах, и следующие дни провела внутри, запершись и зовя Мэй Няньцина. Но тот был далеко и не мог слышать ее плача. Накануне его возвращения девушка не вытерпела сводящей с ума боли, раздирающей ее сознание, и бросилась на острые камни. Соленые воды поглотили ее тело и смыли темную кровь, заставляя навсегда померкнуть. Ужасаясь собственной трусости, бывший вассал наряду с печалью и сожалением испытал облегчение, что ему не пришлось держать мечущуюся в агонии ученицу на руках, собственными глазами наблюдая ее бесславный конец. Сама того не зная, она освободила его от тяжелейшей пытки, и, сжигая ритуальные деньги, он шепотом благодарил ее. Из закрытого монастыря он сбежал почти сразу же, оставив управление особо талантливым адептам, и на сей раз отправился в один из самых больших городов на равнине. Жизнь в уединении не привела ни к чему хорошему, а ученики Мэй Няньцина умирали, не дожив до старости, потому бывший вассал решил попробовать жизнь, не связанную ни с тем, ни с другим, чтобы увидеть окружающую действительность с новой стороны. В Уюне он сталкивался лишь с вельможами, приближенными к императорской семье, да скромными настоятелями храма, при котором они учились. В последующих странствиях бывший вассал общался с принципиальными заклинателями да наивными и открытыми крестьянами, и о настоящей человеческой природе он мало что знал. А знать хотелось, хотя бы затем, чтобы понять, что такого ужасного его Наследный принц рассмотрел в простых гражданах, что разом исполнился такой ненавистью ко всему живому. Город, в который он прибыл, был поистине огромен, напоминая скорее маленькое государство. Здесь были богачи, усыпающие себя золотом, посещающие оперу и балующиеся лучшими блюдами, здесь были люди средней руки, зарабатывающие честным и не очень трудом: купцы, чиновники, мастера и ученые. Были в этом городе и бедняки, сбивающиеся в целые коммуны, живущие за счет краж и податей, не чурающиеся поднять руку на другого человека. Повидав все три образа жизни, Мэй Няньцин изо всех сил старался не угодить ни в одно из сословий, крутясь сам по себе. Он пробовал уличные представления, но люди не хотели смотреть на старика. Тогда он сменил облик, и в его руки посыпались монеты, однако пару раз его преследовали до самой съемной комнатушки в рабочем квартале, а единожды даже поймали и оттащили в какие-то заброшенное здание, и лишь небольшой запас духовных сил помог вассалу сбежать. Затем он вернул себе пожилой образ и, накрыв себя тайной, принялся брать деньги за предсказания. Это дело пошло успешнее, и люди, которым благоволила судьба, не скупились на хорошую плату. Однако те, которым он приносил дурные вести, бранились и отвергали его советы, напоследок проклиная и уходя искать тех уличных шарлатанов, которые за золотую монету пообещают им вечную удачу во всех начинаниях. Вместе с доходом пришли и новые неприятности: людям, которые держали рынки и ярмарки, не нравилось, что Мэй Няньцин занимал прибыльное место. Пару раз ему угрожали на словах, а когда он это проигнорировал, то подкараулили в одном из переулков и сильно избили, попутно обокрав и приказав больше не попадаться им на глаза. Но бывший вассал не был намерен сдаваться так просто, и следующие годы он буквально выгрызал себе место под солнцем, научившись не только держать в руках оружие, но и использовать в бою любые, даже не самые честные приемы. Первый короткий меч он снял с убитого им головореза, пущенного по его следу. Тогда Мэй Няньцин жутко перепугался и ближайшие несколько дней не мог отойти от мысли, что собственноручно лишил человека жизни, но теперь у него не было возможности подолгу сидеть на месте и жалеть окружающих. Судьба учила его ценить свою жизнь выше чужих, и потому вскоре к первому мечу добавился второй, и бывший вассал научился защищаться, отваживая от себя недовольных бандитов. Точку в этой жизни он поставил тогда, когда криминальные лидеры решили объединиться и отомстить за поруганную честь и за своих убитых шестерок. Тогда Мэй Няньцин лишился не только денег и оружия, но и хоть сколько-нибудь человеческого облика. С порезанным телом и переломанными костями он пролежал в каком-то заросшем поле около недели, медленно восстанавливаясь. Большим трудом накопленных сил хватило на оздоровление, но урок бывший вассал усвоил и покинул регион. Продвигаясь на запад, Мэй Няньцин позволял себе время от времени оседать в небольших провинциальных городах и деревушках. Чем он только не занимался в эти годы: пас овец и коров, помогал в изготовлении чая и вина, лепил кувшины на продажу, плел корзины, переписывал научные труды, порой даже возвращался к преподаванию в местных небольших школах. Теперь контраст между городскими и сельскими жителями виделся ему все более отчетливым, и бывший вассал невольно ощущал себя тепличным цветком, который выкорчевали из плодородной грядки и выкинули посреди дикого леса. Другими словами, мир вокруг становился все более реальным и мрачным, и Мэй Няньцина порой бросало в дрожь от того, как мало он знал о настоящей жизни до этого. Императорская столица, закрытый монастырь, Небеса - все это было не более чем маленьким безопасным мирком, обустроенным для тех, кому навсегда было суждено остаться детьми. Неспешно бывший вассал достиг самого запада, где к небу стремились покрытые ледниками горы. Здесь, в густом лесу в подножье горной гряды, обосновался пока еще молодой клан, теперь занятый поисками адептов и учителей. Успевший устать от долгого путешествия, Мэй Няньцин вызвался стать наставником и быстро вошел в доверенный круг главы, впрочем, отвергая приглашение вступить в совет старейшин. Вассала успокаивало такое ощущение легкости: не принадлежа ни к какому месту, он сохранял надежду на возвращение к своему принцу. Мысли о прошлом порой настигали его, но они не вызывали ожидаемого страха. Несмотря на то, что горящую и рушащуюся на глазах столицу он покидал под угрозами, образ его Высочества отпечатался в его памяти чем-то светлым и сломленным, как нежная фарфоровая ваза, грубым движением уроненная на пол. Его Наследный принц, каким бы жестоким он ни стал под конец, делал это не со зла. Юный небожитель лишь пытался защититься от боли, которую приносили за собой глухие к его мольбам граждане, и, подобно раненному и испуганному животному, бросался на каждого, кто осмеливался приблизиться. Теперь же, основавшись в гористом регионе, Мэй Няньцин все чаще думал о родном Уюне, и всякий раз при виде заснеженных гор, застланных утренним туманом, его сердце сжималось и болело. Тогда он погружался в преподавание, находя радость в том, чтобы помогать юным адептам найти свой собственный путь и окрепнуть, превращаясь в талантливых заклинателей. Кажется, за эти годы он научился постоянно контролировать обстановку и даже спать с открытыми глазами, вынужденный постоянно следить за оравой непоседливых детей, постоянно норовящих влезть в гнездо к какому-нибудь духу или не поладить с простыми деревенскими жителями. Такой быт, несмотря на мимолетные трудности, был приятен и занимателен, и бывший вассал скоро потерял счет времени. Но мысли о родине продолжали его преследовать, и в один день он не сдержался и решил проведать заброшенный и ныне запретный регион. Глава ордена, успевший уже несколько раз смениться с ходом поколений, отпустил его без всяких возражений, даже выделив лучшего жеребца и большую сумму на дорожные расходы. Приехав в край, лежащий подле Уюна, Мэй Няньцин был удивлен тому, как мало здесь осталось людей. Половина селений пустовала, и природа постепенно забирала их себе: дворы зарастали бурьяном, крыши покрывались травой, а на площадях трепетали на ветру молодые деревья. Спустя пару дней пути сквозь покинутые деревни бывший вассал выехал наконец к небольшому обособленному городку, жители в котором казались хмурыми. На чужеземца они смотрели со смесью опаски и интереса, и под таким пристальным вниманием Мэй Няньцин чувствовал себя еще неуютнее, чем посреди дремучей чащи, кишащей призраками. Зайдя в местную таверну, вассал обнаружил там лишь хозяина, протирающего стойку, и кутающуюся в шерстяную накидку женщину, раскуривающую трубку. Расспросив их, Мэй Няньцин узнал, что в округе развелось слишком много нечисти. Была среди нее безобидная мелочь, которая могла лишь красть улов из рыболовных сетей да пугать животных в стойлах. Но ближе к горе встречались опасные и древние призраки, которые нападали на охотников, и те либо возвращались обезумевшими, либо не возвращались вовсе. Узнав, что Мэй Няньцин как раз собирался к потухшему вулкану, женщина замахала на него руками, пророча ему бесславную погибель, однако вассала подгоняла необъяснимая уверенность в том, что на Уюне ему ничего не грозило. В нем текла уюнская кровь, и оттого казалось, что проклятое место должно было узнать и уберечь своего ребенка. С ним до границы регионов вызвался дойти сын одного из охотников. Постоянно болтая о всякой ерунде, он правдами и неправдами старался выведать, зачем почтенному заклинателю потребовалось прийти на скверную гору, наполненную темной энергией. Первое время Мэй Няньцину еще удавалось отмолчаться, но после того, как его настойчиво спросили раз пятый или шестой, он наплел что-то про проверку собственных сил, испытание на духовном пути и опасную миссию по усмирению духов, и мальчишка, ни капли не погруженный в мир заклинателей, принял его откровенную ложь за чистую монету. Когда они достигли опушки живого и безопасного леса, и на горизонте вырос туманный силуэт потухшего вулкана, юноша остановился и, с опаской глядя вдаль, спешно попрощался с бывшим вассалом и пожелал ему удачи. Дальше дорога пролегала через омертвевший лес, в чьей темноте крылись древние и озлобленные твари. Мэй Няньцин чувствовал их присутствие, сам себе представляясь маленьким кроликом, залезшим в змеиное гнездо. Конь под ним бешено вращал глазами и прижимал уши к голове, и каждые полчаса вассалу приходилось его успокаивать, чтобы бедное животное попросту не начало беситься от страха. Несмотря на то, что все было разрушенным и заросшим, Мэй Няньцин безошибочно узнавал свой путь, вспоминая, как сотни лет назад он вместе со своими шиди ездил здесь от столицы до близлежащих городов и деревень, и в его сердце разливалось тепло. Спрятав лошадь на относительно тихой поляне и окружив ее несколькими талисманами, бывший вассал пешком добрался до полуразрушенных главных ворот. В столице было очень тихо, а дома, статуи и улочки выглядели так, будто кто-то пытался их восстановить, но бросил дело на половине. Несмотря на грязь и пыль, город будто бы светился, обступая Мэй Няньцина со всех сторон, и тот впервые за долгие долгие годы почувствовал себя дома. Из-за светлой ностальгии его охватила радость, и бывшему вассалу даже захотелось разыскать своего Наследного принца, чтобы узнать, как тот поживает и постараться вернуть хотя бы какие-нибудь отношения. Почему-то он даже не сомневался в том, что его Высочество жив, мысли об обратном неприятно царапали и вызывали раздражение: тот не мог погибнуть, точно не мог. Погруженный в свои переживания, Мэй Няньцин слишком поздно обратил внимание на тихое шипение, раздающееся изо всех углов и щелей. Встрепенувшись, бывший вассал огляделся и понял, что тени кишат телами крыс, которые впервые появились еще во время падения Уюна. Призрачные твари пристально смотрели на него своими горящими глазками, постепенно подбираясь все ближе и ближе, и в их шипении постепенно стал различим шепот, внушающий Мэй Няньцину горе, боль и страх и желающий ему умереть. Голова вассала закружилась, и тот, оступившись, чуть не упал. Крысы окружали его со всех сторон, и былая радость сменилась паникой, заставляющей его метаться из стороны в сторону. Последней каплей стало ощущение чужого присутствия, будто где-то еще пока вдалеке на гору ступило нечто темное и ужасающее. Сдавленно вскрикнув, Мэй Няньцин поднял подол своего длинного ханьфу и пинком отбросил от себя сразу нескольких злых духов, устремившись в освободившийся проход. Давно он не бегал так, будто от этого зависела его жизнь. Ранее умиротворяющие образы столицы теперь слились в сплошное белое пятно, а за спиной постоянно чувствовалось преследование. Подгоняемый нечеловеческим ужасом, Мэй Няньцин добрался до поляны со своим конем и взлетел тому на спину, натянув повод, и конь тотчас сорвался с места и галопом понесся по заросшей каменной дороге, удаляясь от Уюна. Страх управлял животным лучше всякого наездника, и бывшему вассалу оставалось лишь крепко держаться, чтобы не свалиться на землю. Остановиться он себе позволил лишь в первом крупном равнинном городе. Оставив коня в стойлах, бывший вассал заперся в снятой на постоялом дворе комнате и просидел в ней целый вечер, выйдя наружу лишь единожды, и то только затем, чтобы взять ужин с местной кухни. Только ночью он немного пришел в себя: вокруг было пусть и темно, но не тихо: в соседнем номере постояльцы засиделись допоздна и теперь шумно что-то обсуждали и смеялись. Знание, что он окружен людьми, успокаивало, и Мэй Няньцин перебрался ближе к окну, сложив руки на подоконник и опустив на них голову. Окна гостиницы выходили на поле, освещенное полной луной и опоясанное лесом, небо было безоблачным и высоким, мерцая звездами. Картина была умиротворяющей ровно до тех пор, пока бывший вассал не заметил светящиеся точки, выплывающие из леса. Поначалу он принял их за фонари поздних путников, однако, приглядевшись, он понял, что это призрачные огоньки. Вспыхивая холодным светом, они растягивались по полю в неком подобии процессии, но к поселению не приближались. От увиденного стало неуютно, и Мэй Няньцин отпрянул от окна, ложась на кровать и заворачиваясь в одеяло. Из-за нервов уснуть ему удалось лишь когда из окна полился свет встающего солнца, а проснулся он около полудня. Забрав коня из конюшни, он направился дальше, больше не останавливаясь. Возвратившись в орден, он не стал отвечать ни на какие вопросы и почти сразу же объявил о своем решении уйти в уединение. Выслушав и проигнорировав все возражения, он поднялся в горы, заняв одну из пустующих монашеских хижин. Там на него наконец обрушились все чувства, которые он прятал столетиями. Пока по его лицу бесконтрольно текли слезы, а тело тряслось в жаре, он сам себе внутренне удивлялся. Он рос и взрослел с одной мыслью: следовать за своим принцем и во всем быть ему подмогой, и тогда он наивно полагал, что останется преданным ему до самого гроба. Но затем он сбежал после первой же угрозы! И теперь, желая все вернуть, в последний момент струсил. Без его Высочества он был не более чем призраком, странствующим по земле без какой-то цели, окутанным болью и сожалением, но для того, чтобы встретиться с бывшим наследником Уюна, ему попросту не хватало мужества. Мэй Няньцин был уверен: увидь он своего принца, он тотчас бы потерял дар речи от ужаса. Выплакавшись, бывший вассал погрузился в прогулки на природе, охоту и каждодневные упражнения. Печаль стала его верной спутницей, обличив его уродливое одиночество, но он ничего не мог с этим поделать. В какой-то момент он попросту ушел в долгую медитацию, а когда вышел из нее, чтобы передохнуть, нашел на своей веранде письмо о том, что между орденами назревает война.