38
30 июля 2023 г., 19:23
Гия после работы любил посидеть в кресле и посмотреть телевизор или почитать «Вечёрку» под жёлтым шатром абажура, который рассеивал по комнате почти неощутимое слабенькое тепло, олицетворяющее собой семейный уют. Под его светом выделялась ступенчатая полочка с книгами, на которую кое-где небрежно, как бы невзначай, кинуты веточки ползучих растений. На подоконнике за прозрачным белым тюлем — колония кактусов: они жались друг к другу, как люди в транспорте, низенькие, смешные, колючие. Домашним уютом дышали милые подробности: плюшевые попрыгунчики на шнурах занавесок, вазы с цветами, лаконично расставленные по-японски, пара журналов на столике, пышно взбитые пуховые подушки. Каждая безделушка, каждая пепельница поставлены с любовью, со вкусом. Тот обыкновенный уют, который есть самая большая роскошь.
Дана прошла в столовую и замерла, оглядывая комнату. Гармонию, которую она находила там каждый вечер, портил спёртый запах табачного дыма и водочного перегара. Гия и правда сидел в кресле, но ничего не смотрел и не читал, а рассеянно мял в руках какую-то бумажку. На столике стояла пепельница, наполненная тлеющими жёлтыми окурками, рядом почти пустая бутылка от «Столичной» в компании стакана, пока недопитого.
«Эта несчастная бутылка так и несёт за собой неприятности. Надо было сразу от неё избавиться», — подумалось, исчезая. Газета, сложенная пополам, лежала на краю. У мужа было уставшее лицо и лоб пересечён тревожной и глубокой складкой.
— Что за повод? — спросила Дана и прошла мимо него через всю комнату к окну, чтобы открыть форточку и проветрить.
Взгляд у Гии был блуждающим и туманным. Он явно был сильно нетрезв.
— Родная, от чего зависит опьянение? — ответил вопросом на вопрос и, следя за ней, повернул голову так, что в свете лампы отчётливо вырисовались его растрепавшиеся волосы и всклокоченная борода.
— От количества, от крепости, от привычки, от общего состояния здоровья, от желудка, от закуски, от температуры, от настроения… — говорила Дана, лишь бы что-то говорить, пока вытряхивала из пепельницы на бумажку. — Но самое главное — от культуры человека. Чем культурнее человек, тем он меньше пьянеет, — решила всё же высказать неодобрение его состоянием.
— Это потому, что культурный человек много не пьёт, — сказал Гия и цокнул, повертев на столе стакан. — А если и пьёт, то не для того, чтобы напиться…
Дана посмотрела на него со смешанным чувством тяготения и отталкивания. Было непривычно слышать такие пространные интонации от обычно приземлённого Гии. И видеть его пьяным: выпивал он всегда строго по делу — по праздникам и довольно разумно, без излишеств. Потому опьянел сейчас быстро и некрасиво.
— От оно как. Но ты… это… не бойся, не стал я жертвой бутылки.
— То есть это разовое мероприятие?
Гия преувеличенно активно кивнул, язык у него безнадёжно заплетался.
— Я ведь слишком культурным уродился, да? — Окостеневшим взглядом посмотрел поверх Даниного плеча, набычившись, будто там, за плечом, видел что-то нехорошее. — Слишком вежливый, добрый, удобный. Настолько слишком, что можно ноги об меня вытирать. — Голос чуть сорвался, в сухих глазах полыхнуло.
До Даны наконец дошло, что происходит что-то совсем не то, и, прекратив свою уборку, с пустой бутылкой в руках она опустилась в кресло напротив, ещё ничего не поняв, но уже наливаясь тем тёмным предчувствием, которое сбывается в следующую минуту. Воздух в комнате становился горячим, грозовым.
— Ты скажи, чем я заслужил такое? Я не понимаю… Скажи, может, это ты сошла с ума?
Дана почувствовала, как сел её голос, хотя она ещё ничего не сказала, — сел без звука, тихо, внутри.
— Ты… С ней… Вы… Чёрт возьми, даже выговорить не могу. — Гия откинулся на спинку кресла, широко расставив ноги. Желваки заплясали на его скулах, как мышцы на спине у гимнаста.
«Знает».
Показалось странным, что на душе у Даны в момент осознания было тихо и спокойно. Бешеного сердцебиения, которого она так боялась, — когда жизнь рвётся наружу сразу в нескольких местах: у шеи и в висках, на руках, где вены, а более всего в груди, — страшной сердечной пляски не было.
«Случилось. Всё случилось».
Примечательно, конечно, что в один и тот же день и Марина поставила ей ультиматум, и тётя Ира непрозрачно намекнула, что готова помочь (а как?). Не хватало как раз только Гии, решившего всё это обсудить по пьяни за ужином. Подумала об этом, и стало ещё сложнее воспринимать ситуацию после всего, что она сегодня пережила и перевидела.
— Откуда ты?.. — вымолвила безжизненным голосом.
Бессмысленный вопрос, какая разница откуда?
— А вот видел вас, — Гия снял очки и стал вытирать глаза ладонью, — вашу премилую беседу у меня на работе. Места больше не нашли?
Дана поглядела в окно и стало как-то жаль уходящего дня, конец которого исчезал в смутной городской тишине и одиночестве. Серое небо, серый, задымлённый воздух. Огромные дома, мчащиеся машины, бегущие люди. Все торопятся. В метро даже лестницы бегут. А теперь всё постепенно успокаивается. В квартирах, что в доме напротив, уже зажигались огни. А она в своей наблюдает, как рушится семейная идиллия, которую она с такой тщательностью охраняла.
— Ну скажи, что я всё неправильно понял! Отрицай! Что ты молчишь?! — взревел, задыхаясь, Гия так, что Дана вздрогнула всем телом.
— Я…
— Как же ты могла? Чего тебе в этой жизни не хватает, а? — Он еле встал с кресла и, сильно шатаясь, шагнул к ней, нависая угрожающе над головой, требовательно ожидая хоть какого-нибудь вразумительного ответа. — Объясни! Как? Почему?!
В напряжённой атмосфере каждая мелочь превращалась в событие, каждое слово приобретало значение. Это был один из тех крайне малоустойчивых моментов, когда все жесты, давние и привычные, становились отдельными волевыми актами. Словно учишься заново ходить после полиомиелита. Ничего не получается само собой, абсолютно ничего.
Дана не боялась его гнева: Гия никогда не тронет её, не причинит вреда, как бы ни был зол или пьян. В нём такого поведения попросту не заложено природой. Дане было невыносимо, что её предательство вскрылось и родному человеку так незаслуженно больно.
— Ги…
Он схватил её за плечи — не сильно, но от такого прикосновения на коже легко могут остаться синяки — и рывком поднял с кресла, ставя напротив себя и глядя безумным, отчаявшимся взглядом человека, у которого весь мир перевернулся с ног на голову. Попытался обнять её, поцеловать, прижать к себе. Что-то отчаянное было в этом объятии. Первые полсекунды Дана ещё помнила о бутылке (упадёт, остатки прольются на ковёр), но забыла, как только Гия потряс её:
— Что Ги?!. Как долго это всё продолжается? Когда началось? Где вы встречались? Она сюда приходила, да?
— Не нужно нам об этом говорить… — прошептала на выдохе, смотря на него как на многоголовое чудовище. Отпрянула, приоткрыла рот и остановила взгляд…
— Что значит «не нужно»?! Я требую, чтобы ты объяснила! Я имею право знать!
— Успокойся, пожалуйста. — Она мягко высвободилась из его хватки. — Ты сейчас в таком состоянии… Я не могу разговаривать так.
Она попыталась взять в руки его лицо, но он отшатнулся, как от чумы.
— Не трогай…
Глядя на его перекошенное лицо, Дана вдруг поймала себя на шальной мысли, что, если он сейчас хоть что-то соображает и выгонит её из дома со скандалом, как сделал бы любой муж, поймавший жену на измене, она побежит прямо к автомату, что стоит на соседней улице. Двухкопеечная в кармане есть, она сразу позвонит Марине…
— Ги, тебе надо проспаться. Пойдём, я уложу тебя. — Мысль улетела так же внезапно, как прилетела, и Дана взяла его под руку и хотела повести в спальню. Но Гия снова вырвался.
— Не буду я там спать! — С размаху упал на диван и повалился боком на подлокотник. — Мне не нужно спать. Нужно знать…
Он забормотал что-то невразумительное, бессвязное, почти бессмысленное, скороговоркой, постепенно затихая в своём отчаянном опьянении, и вскоре выключился, к огромному её облегчению.
Накрыв его одеялом, Дана ещё долго бродила по комнате, не в состоянии собрать своих мыслей, сосредоточиться на чём-то. Ходила бесцельно: то быстро и нервно, то в горестной задумчивости, не чувствуя, как холодает в квартире. Отопление отключили в самый неподходящий момент, пришлось разжечь все четыре конфорки на плите. Потом сидела в кухне на белом, как в больницах, табурете, грелась. Читала и перечитывала ряды голубых жестянок на полке над плитой с надписями: «рис», «гречка», «мука», «кофе». Она ведь рассчитывала на другое совсем. Что вылечится от Марины — насколько сможет, и всё пройдёт, не оставляя следа. По крайней мере, видимого. Дыру в своей душе она могла бы худо-бедно скрыть. А теперь и Гия в курсе. Круг всё расширялся, а смысл её благородного плана успешно терялся.
Под утро, находясь уже в спальне, не поняла, проснулась ли или совсем не спала…
На улице была такая тьма, что в комнате даже светлое не белело. Слышно было, как задувал ветер. По металлическому козырьку, как по пустому ведру, стучали крупные капли. «Странный звук… Почему так жалобно скрипит?» Дана протянула руку и включила ночник. Жёлтый свет сразу выдавил темноту из комнаты, но там, за стеклом, она стала ещё плотней — хоть режь. Дана спустила ноги с кровати и подошла к оконному проёму, из которого наседала зябкая ночь. Звук капель по козырьку всё продолжался. Она прошла к двери со смутным предчувствием. Стояла, прислушиваясь. Жалобный скрип. Он шёл не с улицы, нет, а откуда-то из глубины квартиры.
Босиком, в ночной рубашке, она метнулась из спальни через переднюю к порогу столовой и застыла привидением. На диване, опалённый светом забытого торшера, спал Гия и плакал во сне.
«Господи, ну за что мне это всё?» Дана стиснула зубы и застонала. Бросилась к нему, с раскрасневшимися щеками, запыхавшаяся. Потрясла за плечо, заставляя проснуться:
— Ги, проснись, ну что ты? Проснись, пожалуйста!
Гия поёрзал, недовольно замычал, а потом открыл глаза. Не удивился, ничего не спросил даже, словно она пришла к нему раньше — во сне. Рывком сел, подтянув ноги. Глаза ясные. Протрезвел. Сосредоточил взгляд на испуганной жене и сказал спокойно:
— Я тебя прощаю.
Дана отстранилась и посмотрела на него со сложным чувством недоумения и жалости. Она вроде как не извинялась ещё. Не успела. А собиралась ли?
— Это ведь всё не по-настоящему, — продолжил он. — Ты ведь у меня нормальная, — сказано с уверенностью. Констатация.
Последнее слово так резануло слух, что Дану передёрнуло.
А Гия всё говорил и говорил, как заведённый:
— Нам с тобой просто не хватает веселья. Есть чистота, есть порядок, комфорт, — повёл рукой, охватывая пространство, — а веселья нет. Дети нам нужны. Ты же всё это от скуки, — пробасил на свободном выдохе и ладонью потёр грудь, заросшую седоватым волосом. Потёр слева, где сердце.
И пошли, перебивая друг друга, всевозможные «бы», бесконечные, бесполезные «бы»: «Вот были бы дети…», «Вот не работал бы я столько…», «Больше времени бы уделял…».
Рассеянные мысли сбивались в кучу. Слушая его, Дана ни много ни мало начала возмущаться. Так просто обнулять, наверное, самый важный, самый глубокий период её жизни — самоосознания. Переводить стрелки на прозаические, обыкновеннейшие проблемы. Не понимать жертвы, которую она благородно, как ей казалось, и добровольно приносила на алтарь… Чего, собственно?
Где-то когда-то Дана слышала, что худшие и глупые решения принимаются ночью. В это время не стоит ничего говорить и делать, надо спать. Но вместо оправданий, вместо объяснений, изо рта вырвалось упрямое:
— По-настоящему — у нас с ней всё. Не от скуки.
Несказанно удивлённый, перебитый на полуслове, Гия замолчал и посмотрел на жену, как на диковинного зверя, потом махнул рукой и засмеялся как-то через силу, отрицая услышанное всеми фибрами. Но когда Дана выпрямилась и метнула на него огнедышащий взгляд, нахмурился:
— Это же… Извращение, родная. Вы — женщины. Обе! Не знаю, как она, но ты не такая! Не такая!
Тихое, далёкое, как отдалённый гром, она услышала стучание в висках. Злость. Стучание крепло, шло уже по груди, стягивая там всё тяжёлой, щемящей силой. Дана почувствовала в себе какие-то сверхчеловеческие способности, вроде сложенных крыльев, которые внезапно захотелось расправить.
— А какая тогда?! — воскликнула, подорвавшись с дивана. — Оказывается такая и есть, представь себе! И, если хочешь знать, всегда такой и была. Просто повода понять не приключилось раньше. Но вот он появился: в себе подобную влюбилась. Что я теперь, не человек?!
— Как это — влюбилась? — Гия растерялся.
Казалось, пьяным и злым факт случившегося он воспринял так, как подобает. Со всей серьёзностью. А протрезвев поутру, решил отмахнуться, как от чего-то несущественного. Какого-то глупого недоразумения. Может, то было средством самозащиты? А если он действительно считал, что такая любовь невозможна сама по себе, и это просто прихоть скучающей без внимания мужа жены? Тогда стоило бы, наверное, оскорбиться.
— Вот так, Ги. Так! Извини, пожалуйста. Но раз уж ты настаиваешь на разговоре, я скажу! Скажу, что люблю её. Так, как никого и никогда не любила и не полюблю. И было у нас всё. Всё, понимаешь? И факт того, что мы «обе женщины»… — Она поймала себя на мысли, что передразнила его. Боже, совсем как делала Марина, когда злилась, — по-детски, желая задеть. Внутренний голос умолял замолчать сейчас же. Но понесло потоком, кипя и пузырясь, — так, что дух перехватывало. — Этот факт нам нисколечко не мешал! Хочешь знать — где? Да где угодно! Как долго? Долго! Как я могла? А вот не знаю! Чем ты заслужил? Этого тоже не знаю! Не заслужил ты и не виноват ни в чём. Это я всё устроила. Я виновата: я захотела, я полюбила.
— Что ты говоришь?..
Изумлённый вид Гии подстёгивал сказать ещё что-нибудь: например, чтобы он не смел больше никогда называть её и Марину извращенками, или что случавшееся между ними, даже мимолётом, второпях, не шло ни в какое сравнение со всей её жизнью в браке, но Дана как-то быстро иссякла.
— Ты не волнуйся, — выдохнула устало в шокированную тишину. — Раз ты нас видел, то должен был и услышать, что всё кончено. И решила это она, а не я. Я бы, будь моя воля, ещё долго продолжала. Извини ещё раз, — Дана попятилась к выходу, — я хочу спать…
