На войне все средства хороши

      Все знают Аль-Хайтама как гения, имеющего собственных тараканов в голове. Он чудной учёный, что пожертвовал предложенной должностью генерала Махаматры и углубился в знания, уверенный, что собственными усилиями в науке добьётся высочайших вершин. Таким он, Аль-Хайтам, и является, но только в нужных кругах и в пределах обожаемой Академии.       Ведь Тигнари, лесной страж Авидьи, постоянно видит рядом с собой совершенно другого человека. Куда девается вся научная рациональность учёного, когда они в очередной раз встречаются на больничной койке? Право, этот чудак, видимо, совсем умом тронулся со своими идеологиями и исследованиями. Превратил уютную хижину маленького стража в лазарет. Впрочем, это уже по инициативе Тигнари, ведь остальных путников, столкнувшихся с бедой в тропических лесах, он ещё никогда не приказывал нести в свой дом.       Рассказы Кавеха не лгут, Аль-Хайтам безумец, каких поискать. Иначе не объяснишь его желание упрямо идти и вредить себе. Намеренно. Чтобы бедный Тигнари, патрулируя окрестности, вновь и вновь натыкался на слабо дышащее тело без сознания посреди очередной особо опасной зоны. А Аль-Хайтам не слушает подобающим образом его нравоучительных лекций. В том плане, что слушает, конечно, строгий ровный голос предводителя леса, но не слушается. Глотает лекарство, весь вечер из-за полуприкрытых ресниц следит за мягкими движениями стража, заполняющего журнал патрулирования, а под утро послушно возвращается в город, чтобы на следующей неделе, а то и раньше, повторить идентичную схему. Тигнари это бесит невероятно, но не оставит же он человека умирать от воздействия Увядания, которое при длительном облучении даже обладателей Глаза Бога ведёт к летальному исходу.       Ладно, допустим, Тигнари не просто раздражает это невежество со стороны учёного. Лесной страж всерьёз беспокоится. Справедливо было бы беспокоиться о психологическом состоянии его разума, раз он так бездумно идёт в объятья смерти, но Тигнари просто волнуется за его драгоценную никчёмную жизнь. Ведь Аль-Хайтам для него не просто случайный прохожий, не просто герой сплетен Кавеха и Сайно во время совместных ужинов. Они знакомы с Академии. Тигнари признаётся и раскаивается — когда-то он пытался заполучить внимание молодого гениального учёного. И вроде как претерпевал неудачу за неудачей, а потом интерес утих (чувства были погашены с титаническими усилиями, и то посредством самовнушения) и Тигнари всё своё время начал уделять лесу. Стал лесным стражем. Отдалился от Академии.       Только для того, чтобы спустя годы получить настолько изощрённые и глупые знаки внимания.       Тигнари разводит руками. Он опять встречает его, в сознании, бредущего по маршруту утреннего патрулирования. Аль-Хайтам озирается по сторонам, словно внимательно изучает материалы для какой-то практической работы, пока Тигнари неспешно следует за ним по пятам. Чёрные уши дёргаются на звуки, стараются уловить ритм и тяжесть чужого дыхания, но пока всё на удивление хорошо. Ещё пять минут наблюдений, и он грозно выйдет из тени надавать тому по шапке за то, что гуляет в тропическом лесу без питьевой воды.       Страж отвлекается всего на секунду, максимум две, чтобы взглядом проследить за пролетающей сумеречной птицей, и тут же слышит в нескольких метрах болезненное «ауч». Лёгкая изящная фигурка Тигнари за мгновение пробегает расстояние до потенциального пострадавшего, чтобы оценить масштаб травмы, но оказывается, что Аль-Хайтам просто неудачно потревожил гриб, пульсирующий обжигающими дендро-волнами. Тигнари читал ему статью об этих феноменах из «Руководства…», а она, как обычно, пролетела мимо него.       — А я заметил тебя, — улыбается Аль-Хайтам, пока трясёт обожжённой кистью в воздухе. На коже пальцев, не покрытых плотной перчаткой, быстро надуваются широкие алые волдыри, заставляя учёного крепче стискивать от боли зубы.       Тигнари при виде его умело скрываемых мучений хочется заплакать. Он знаком с этой невыносимой болью, однажды тоже по неосторожности обжёг голень и до сих пор то место белеет шрамом.       — Ты навредил себе, чтобы таким образом выманить меня из укрытия? — Тигнари непонимающе дёргает ухом. — Но неужели я так плохо прячусь…       Аль-Хайтам улыбчиво игнорирует первый вопрос и, заведя травмированную руку за спину подальше от глаз стража, признаётся:       — Прятался ты замечательно, однако я не такой простак в делах лесных. Под твоими лёгкими ножками веточки хрустели достаточно слышимо и характерно, а я давно выучил темп твоей походки. Это звучит странно, не так ли?       Тигнари замучено вздыхает. Всё в Аль-Хайтаме странно, но самое странное — это действительно его внимание к феньку. Подвергает опасности свою жизнь и здоровье, чтобы попасть на «свидание» с лекарствами и травяными мазями.       — Пошли в лагерь, я намажу обезболивающим и забинтую.       Патрульные вовсе не удивляются визиту Аль-Хайтама, хотя некоторые всё же переглядываются в непонимании — учёный твёрдо стоит на ногах, а не волочится за маленьким, но сильным лесным стражем мёртвой тушей. Тигнари мимолётно кивает Коллеи, и юная стажёрка с верхнего этажа лагеря бежит вслед за наставником и Аль-Хайтамом в хижину.       — Добрый день, господин Тигнари! Здравствуйте, господин Аль-Хайтам! Приятно видеть вас в добром здравии, — девушка очаровательно улыбается, но в момент осаждается от приказного тона стража.       — Неси нам средства от ожогов. Помнишь, где и что лежит? Не разбей баночку с мазью.       Коллеи без слов салютует в забавной подчиняющейся манере, и след её тут же простывает за листьями пальм, служащими своеобразной дверью для домика Тигнари.       — Как мне нравится смотреть на тебя в такой обстановке, — томно шепчет Аль-Хайтам, а затем утешающе смеётся от грозного взгляда больших глаз. — Нет, правда, становишься таким организованным и строгим. Красивый.       — Не неси чушь. Нанюхался опять дурманов каких-то лесных, а теперь бредишь.       — Никогда ещё не был так уверен в истине своих слов. Даже научные знания не так тверды, как правдивость моих чувств к тебе, милое создание. Возвращайся в Академию, без тебя стало грустно.       — Тебя, что, подослал мой наставник? — шипит.       Аль-Хайтам даже опешил. Лесной страж всё-таки далёкий от романтики и намёков человек. Либо его в который раз жестоко отшивают и продолжают держать на дозволенном расстоянии. Учёный молчаливо качает головой, не найдя чего ответить. Напряжение трещит в воздухе, как плесенник, оживлённый элементом электро, благо положение спасает быстро вернувшаяся Коллеи со скляночкой и мотком бинтов. Девушка так же быстро ретируется из помещения, оставляя парней наедине.       Тигнари без лишней воды и размусоливания о том, что будет очень больно и надо потерпеть какое-то время, садится на кровать рядом с Аль-Хайтамом. Страж снимает перчатки и с осторожностью проделывает это с чужим аксессуаром. Учёный жмурится и прерывисто дышит через нос, старается сконцентрироваться на нежных пальцах Тигнари по повреждённой коже. И это работает, учитывая, какие мягкие на ощупь подушечки на пальцах фенека. Он будто бы создан для помощи другим людям, с такими-то экстраординарными функциями своего тела. Тёплые подушечки смягчают боль при контакте с ранами взрослых, а потерявшихся детей завлекают высокие уши и им уже не так боязно возвращаться со стражем обратно по тропинке в город. Хотя на уши и Аль-Хайтам падок, что уж там дети…       — Тш-ш, — фенек, услышав очередной особо болезненный стон, аккуратно дует на обожжённую кожу. Выглядит просто ужасно, а значит, заживать будет долго и с неизбежными страданиями. Он знает, что мазь приятно охлаждает и через несколько минут покраснения и страшные волдыри пойдут на спад, болеть перестанет, но потом всё повторится вновь. Покалывание, зуд, совершенная неработоспособность повреждённой руки — всё будет. Аль-Хайтам сам виноват.       Мужчина рядом опять чуть ли не всхлипывает.       — Так больно? — сочувствующе спрашивает Тигнари, пусть и прекрасно знает ответ.       — Как укус комарика.       Ответ неверный.       Немного подумав, Тигнари мимолётом глядит на вход и навостряет ушки, проверяя никто ли не торопится в хижину к стражу. Лагерь словно замолчал. Любопытно как. В то же мгновение горячие губы ласково смыкаются на коже Аль-Хайтама, затрагивая участок лишь с малым покраснением, чтобы не навредить сильнее. Не отстраняясь ни на миллиметр, лесной страж поднимает взгляд слегка наверх, встречаясь с обескураженными мятными глазами. Архонты, учёный краснеет щеками от обычного касания губами. Тигнари с мысленным смешком думает о том, ожог какой бы степени получил Аль-Хайтам на лице, если бы фенек решился на настоящий поцелуй. Но он не станет первопроходцем в этом деле, ведь забытое клокочущее чувство в сердце накатывает с былой силой, будя сонных мотыльков влюблённости. Испытывать смирение и боль снова не хочется.       — Так гораздо лучше, спасибо, Тигнари, — шепчет Аль-Хайтам, прикрывая глаза. Фраза срывается так тихо, что Тигнари чуть ли не дочитывает обрывки слов по губам.       Аль-Хайтам осторожно касается линии скул здоровой рукой, медленно ведёт вверх, зарываясь несколькими пальцами в потрёпанные волосы. Тигнари догадывается, какими последствиями чревато то, что он не отстраняется, а наоборот ластится ближе, разрешая погладить и почесать себя за ухом. Урчащий звук потрескивает в его груди. Да, это то, что нужно, хоть бы он не останавли…       Чужая ласка покидает голову совершенно внезапно, в тот момент, когда Тигнари притупляет бдительность и закрывает глаза. Учёный валится к стене без чувств, потеряв сознание.       — Хайтам!       Тигнари встряхивается и бережно укладывает потяжелевшую голову на подушки. Что же могло так внезапно подействовать на организм? Не похоже, что Аль-Хайтам просто взял и уснул, разморённый от массирующих действий стража или от возможности, наконец, почесать мягкий чёрный мех фенека. Он именно упал без сил. Что же упустил Тигнари? Неужели все прошлые разы пребывания Аль-Хайтама вблизи зон Увядания так резко и нежданно подкосили его здоровье, а лесной страж наивно полагал, что тот настолько быстро восстанавливался? Он был не прав?       Не так важна первопричина, как оперативная помощь. Но из рук Тигнари всё валится, он порядочно волнуется и теряется. Что можно такого сделать, что поможет учёному снова прийти в себя? Пока что Тигнари решает просто смочить случайно найденную тряпочку в прохладной воде из самодельного деревянного умывальника. Влажная ткань ложится на горячий лоб Аль-Хайтама, заботливо свёрнутая в компресс. Вполне возможно, что учёный отравился чем-то по пути, на извилистых тропах Авидьи часто встречаются дурманящие опасности.       Тигнари берётся за перевязку раненой руки, чтобы Аль-Хайтам ненароком не схватился ею за что-нибудь после пробуждения и не получил новый прилив нестерпимой боли. Движения лесного стража воздушные и ласковые, слои бинта быстро ложатся на алую кожу, покрывая ранение. Необходимо будет посоветовать Аль-Хайтаму сходить к более квалифицированному врачу по прибытии в город, его помощь являлась лишь временной, а никак не основной.       Фенек переворачивает тряпочку другой стороной. Лицо Аль-Хайтама безжизненное и такое умиротворённое манит задержаться взглядом, но Тигнари отдёргивает себя от созерцания. Он прекрасно видит, что учёный всё так же красив. Дощатый пол скрипит под ногами, когда Тигнари пододвигает из-за стола тумбочку и ставит ту впритык кровати с «пациентом». Устало садится. Тонкие, пряно пахнущие обезболивающей мазью пальчики ласково берут здоровую ладонь. Было бы всё проще, возможно, они бы давно могли беспечно держаться за руки, гуляя по садам Сумеру.       Так проходят час-два, и время катастрофически быстро близится к обеду. Скоро будет объявлен дневной патруль, который Тигнари старался не пропускать, беря главенство отрядом. Но если он пойдёт, то Аль-Хайтама придётся оставить на кого-то другого, а то и вовсе вынудить очнуться в темноте и одиночестве. Что ж… Видимо сегодня патрульные уйдут без своего командира.       Тигнари просыпается, когда уже вечереет. Трогательно сложив локти на кровати больного, он не заметил, как погрузился в дурной беспокойный сон. Так и не отдохнул толком. Аль-Хайтам сидит полулёжа, приглаживает и так аккуратно сложенные к голове ушки. Замечает пробуждение Тигнари по ним же, ведь пушистые треугольнички непроизвольно подпрыгивают вверх.       — Я чувствовал себя просто отвратительно, когда только открыл глаза. Но как увидел, что ты остался рядом, сразу полегчало. Ты очаровательно сопишь во сне, счастлив, что застал это, — мечтательно говорит Аль-Хайтам, а его глубокий голос сладкой патокой льётся по ушам.       — М-м… Как же я устал.       — Утомился? Тогда освобождаю кровать и ухожу, не волнуйся.       — Аль-Хайтам, я так устал от твоих тупых иррациональных выходок. Что мешает тебе приходить в лагерь проверенными тропами, а не вредить себе же, гуляя по бездорожью?       — Ты разве примешь меня в гости просто так? Наверняка же пофыркаешь что-то раздражённо о занятости и пошлёшь тем же путём. Или ещё хуже, застану вас с генералом Махаматрой.       — Ты такой придурок, — честно признаётся Тигнари.       Но всё-таки не каждому дано видеть такого Аль-Хайтама, по-детски ревнующего и хмурого. Даже у великих умов есть слабые места.       — Но в чём я не прав? Вы продолжили держать связь после того, как ты полноправно стал лесным жителем, а меня ты был готов взашей гнать, как только я ступал на тропинку.       — Это было давно, — тянет Тигнари. — Я ещё ребёнком совсем был, сейчас я понял, что делал неправильные выводы и неверно поступал.       — Это было два года назад, — хмурится.       — Да завались.       Тигнари, не отдавая себе отчёт, тянется ближе к учёному и, не видя никакого отторжения — лишь покорность — целует давно желанные сухие, но тёплые губы. Он обещал себе, что ни за что не станет этого делать, обещал себе вообще забыть этого человека как безрадостное прошлое, обещал…       Ему отвечают. Аль-Хайтам смягчает его пыл, целует тягуче, тянет и смакует, рукой притягивая маленькое тело к себе, точно так же не ощущая сопротивления. Тигнари ложится с ним в одну кровать, хвостом обвивает ноги и просто тает от прикосновений. Наверное, страж всё ещё спит, упокоив голову на собственные руки, иначе не объяснить воплощение в реальность его горячо желаемой и такой далеко забытой мечты. Аль-Хайтам движется поглаживаниями вниз по позвоночнику, доходя до основания хвоста, наслаждается его пушистостью, пока Тигнари хнычуще мычит в мокрый поцелуй. Хвост у него жутко чувствительный, каждое касание прошивает нежным электричеством. Тигнари тянут ещё ближе, вплотную, с такой силой, что и не скажешь о раннем плохом состоянии здоровья Хайтама. Маленькая грудная клетка полностью прижимается к накаченному невесть где и как торсу — ведь он всё-таки учёный, а не боец. Но не суть важно, ведь ощущается рельефная грудь восхитительно.       Когда стража отпускают, он охает от передозировки чувствами. Фенек весь взмок и напрягся, в животе начал вязаться узел возбуждения, но его он игнорирует, потому что глаза, два тёплых изумруда, смотрят на него с щемящей нежностью. Любовью. Тигнари чувствует её физически, так что Аль-Хайтаму даже нет смысла ничего озвучивать. У стража леса мурашки.       — Славно целуешься, Нари, неужели учился у своего генера…       Твёрдые маленькие кулачки бьют по широкой груди, вызывав у учёного сдавленный хрип.       — Вот это сила…       — Ох… Правда больно? — Тигнари корит себя за несдержанность, всё же избиение Аль-Хайтама не входит в его моральный кодекс. Но он сам виноват, что всякую чушь несёт! — Прости… Пожалуйста?       Хайтам улыбается и тянется к взволнованному личику, чтобы урвать ещё один крохотный поцелуй, на этот раз мимолётный и несерьёзный. То, как пружинят мягкие губы в ответном поцелуе, оказывается приятней любого успешного эксперимента. Хотя Тигнари и так является непосредственной и основной частью его длительного эксперимента, где посредством долгих исследований и практик, Аль-Хайтам получает лучший из результатов. Подтверждение своей гипотезы.       Взаимное притяжение, ответная симпатия.       Можно переходить к следующему этапу. Лесной страж же ещё никогда не получал роскошные цветочные букеты от поклонников? Аль-Хайтам хочет быть первым!