На войне все средства хороши

      — Тигнари был ранен!       Прибывшие Путешественник и верная ему Паймон сразу же сообщают безрадостную весть, по меньшей мере встревожив каждого из присутствующих. От Сайно трещит раскалённым электричеством, и он уже выглядит так, словно готов помчаться мстить за друга любому — будь то простой городской житель или высшее божественное существо. И аль-Хайтам согласен с ним как никогда раньше, ведь новость отдаётся болезненным уколом куда-то прямо в сердце. Что бы ни произошло у Тигнари, секретарь с превеликим счастьем разделит с ним любую, даже самую страшную боль. Только бы тот не страдал один.       Аль-Хайтам невольно порывается вперёд, не проконтролировав внутренний порыв, однако вовремя осаждает себя, получая непонятливые взгляды товарищей. Верно, они многого не знали.       Разговор о лесном дозорном заканчивается так же стремительно, как и начался, и вот, сокомандники уже вовсю обсуждают свои дальнейшие шаги по героическому спасению Архонта. Аль-Хайтам мало-мальски принимает участие в беседе, но мыслями уже давно не здесь, далеко не в стенах Большого Базара, за что получает стыдливый укор недовольной Паймон. Ей не понять. Не понять, как страж Авидьи склонен пренебрежительно относиться к собственным проблемам и травмам, первостепенно ставя здоровье других. А Хайтам, Архонты, он знает Тигнари как облупленного и больше всего хочет сейчас рвануть в тропические дебри, прямиком в Гандхарву, чтобы своими руками сделать хоть что-нибудь для возлюбленного. Хотя бы банально обнять, если это вообще совместимо с ранениями фенека: Путешественник не вдавался в подробности о масштабах поражения, лишь упомянул удар молнией и вроде как сносное самочувствие.       Когда сокомандники, взволнованные и напряжённые, глубоким вечером этого дня расходятся по делам, секретарь, не думая ни о чём, торопится в деревню к Тигнари. Плевать на странноватые взгляды в спину да на шепотки вполголоса о том, что в такую смурную погоду почтенный учёный Академии направляется невесть куда. Аль-Хайтам должен увидеть, он просто обязан помочь. И в первую очередь ему надо убедиться в том, что маленькой, но такой драгоценной жизни ничто не угрожает.       И вот среди деревьев вырастают привычные деревянные хижины, переплетённые друг с другом витиеватыми подвесными дорожками. Самые смелые лесные стажёры уже приветливо салютуют секретарю, давно подметив его частые визиты к Мастеру. Один из них с невесёлой улыбкой тычет в сторону домишки Тигнари, и аль-Хайтам понимает, где он найдёт своего фенека.       Тигнари сидит на кушетке, понурив голову и равномерно дыша, словно спит прямо в таком положении. Его торс обнажён, и где-то в углу помещения пахнет горелым током; учёному ещё не доводилось чувствовать нечто подобное. Отлично сложенное тело лесного дозорного теперь пересечено иссиня-красными закрученными лозами, словно подобие дерева распустилось у Тигнари от правого плеча. Картина выглядит неутешающе болезненной, пусть в первые секунды у Хайтама дух захватывает от впечатляющего зрелища. Будь электрический ожог татуировкой — это было бы поистине волшебно и завораживающе.       Но это больно. Видимо, настолько больно, что Тигнари не поднимает взгляда очаровательных, наполовину гетерохромных глаз и не приветствует учёного ни единым звуком, продолжая хрипло пропускать воздух через рот. Сиплые нотки буквально заставляют сердце аль-Хайтама снова печально сжаться. И дышать также становится труднее.       — Как ты себя чувствуешь? — тихо начинает Хайтам, подойдя к своему парню и осторожно присев рядом с ним на корточки.       Вблизи дыхание фенека звучит ещё хуже.       Юноша с трудом разлепляет глаза и вроде как улыбнуться в ответ пытается, вот только получается лишь слабый стон.       — Ха-ха… Немного помято, но завтра буду в порядке… Надо немного поспать… — Тигнари пытается держать свой голос весёлым.       — Эй, хватит меня обманывать.       Может, Хайтам звучит строго и даже слегка грубо, но в конце концов Тигнари и сам профессионал наставнической серьёзности и прекрасно всё понимает. Ему необходима хотя бы минимальная медицинская помощь и хороший отдых, а на деле страж пытается просто заснуть сидя, ничего не предпринимая. Ну конечно! Ложиться на жёсткую постель невыносимо больно.       — И прекращай делать себе хуже, как будто ты совсем не ценишь жизнь.       Аль-Хайтам старается звучать так, чтобы его непонятливый «ученик» всё запомнил и впитал на подкорку, однако это они и так проходили много раз с бесплодными результатами. Тигнари даже со вспоротым животом скорее поможет отравившимся детям, чем минимально затянет рану на себе.       Тигнари виновато с придыханием смеётся. Смеётся, не потому что в этом действительно есть хоть что-то смешное, а потому что Хайтам прав, и сам он снова попал впросак. Пока секретарь озлобленно переворачивает весь шкафчик медикаментов в поисках каких-либо сильнодействующих обезболивающие мазей и таблеток, Тигнари внимательно смотрит на него фактически из-под век, не в силах больше раскрывать глаза. Аль-Хайтам всё ещё шумит. Не даёт сознанию отключиться.       Тихое, но самодовольное «нашёл» сопровождается поспешными шагами и перед Тигнари опускается пепельноволосый парень с необходимыми склянками в руках. Не то чтобы Хайтам гениальный фармацевт и многое знает о лекарствах, вовсе нет, однако с Тигнари он и не такому учился. Когда тот перед сном сладко бормочет названия и свойства всех имеющихся медикаментов аль-Хайтаму куда-то в шею, волей-неволей начинаешь запоминать мелочи.       — Можно я коснусь?       — Почему ты спрашиваешь…       Хайтаму приходится лишь разочарованно покачать головой на подобный ответ. Разумеется, для того, чтобы знать границы дозволенного и насколько тебе сейчас больно, шерстяное ты недоразумение!       Сильно смазанные каким-то густым гелем пальцы только кончиками трогают раскрасневшуюся кожу и древовидные воспаления, и лесной страж уже болезненно поскуливает. И всё же что-то делать необходимо.       — Ты такой сильный у меня, — ласково шепчет аль-Хайтам, осторожно начиная растирать мазь. Голос его немного хриплый от того, что давно вошло в привычку говорить с окружающими деловито-отстранённо, но сейчас «пациент» — особенный для него человек. — Очень хорошо справляешься, Нари. Любимый. Чудесный. Это всё пройдёт и останется только воспоминание и красивый рисунок.       Хайтам трогает сухой ладонью заднюю часть взъерошенной макушки и так же нежно треплет пушистые опавшие ушки, заставляя кончики вновь вытянуться строго вверх. Рука зависает в воздухе, когда на синюю штанину стража что-то трижды капает.       — Это так отвратительно выглядит, не понимаю, зачем ты пытаешься убедить меня в обратном. Я нечасто снимал накидку, а теперь, видимо, не стану даже перед тобой. Это дефектно.       — Стал бы ты думать в таком же ключе о человеке без ног? Без рук? — задаёт встречный вопрос аль-Хайтам. Ничего подобного он точно не рассчитывал услышать от фенека, который только и делал всю свою лесническую жизнь, что подбадривал да хвалил больных и неполноценных.        — Нет, но…       — Считай, это одно и то же. Хотя твой случай далеко не столь безнадёжный.       Слова Хайтама не ощущаются жалостливой поддержкой, но Тигнари определённо чувствует себя чуточку лучше, судя по быстро высохшим маленьким слёзкам. В подтверждение своего мнения секретарь ласково очерчивает контуры безобразно вздувшихся сосудов, благоговейно целует кончик острого плеча, невзирая на жгуче травянистый вкус лекарства. Для него это не выглядит ужасно, в конце концов, теперь это тоже часть Тигнари. Учёный шепчет снова что-то доброе и тёплое, согревая этим изнутри. И кажется, что уже даже не так сильно болит.       — Воздействие молнии на организм не превышает доли секунды, а напряжение при этом гигантское, человек чаще всего умирает, — внезапно бурчит Тигнари свои любимые лекции, словно не он оказался в эпицентре происшествия, — а если после удара молнией остаться живым, то велика вероятность обнаружить у себя потерю слуха или зрения. Мне повезло. Только нехорошее самочувствие и вот эта «красота». Удар прошёлся поверхностно по коже и не прошил изнутри.       Аль-Хайтам, наверное, должен благодарить всех Богов за то, что страж, оказывается, отделался каким-то пустяком, по сравнению с альтернативными вариантами. Хотя, глядя в потухший взгляд влажных глаз, не скажешь, что это — лишь пустяк. Тигнари понадобится какое-то время на полное восстановление, и до этого необходимо удержать фенека от любых альтруистических порывов. Секретарь лучше возьмёт отгул у Академии, сам повозится со стажёрами в лесных болотах и устранит хоть с десяток зон Увядания, только бы не подпустить к тяжёлой работе раненого Тигнари.       — Я действительно счастлив, что ты рядом, — всё так же неожиданно делится откровением Тигнари.       — Я отведу тебя в Бимарстан.       — Но я не…       — Даже не спорь, душа моя, ты, несомненно, посетишь его. Покорно или против воли, меня не волнует, знаешь ли.       Хайтам хмурится, сохраняя строжайшее выражение лица, но при виде невинно поджатых губ дозорного быстро смягчается. Целует быстро персиковые губы, а потом ещё и ещё, как будто закрепляет результат. Тигнари фырчит и нос воротить начинает забавно, открывая учёному кучу новых зон на скулах и шее, так любезно подставленных для россыпи поцелуев и поверхностных чмоков.       — Хорошо, я пойду! — фенек смеётся, когда их губы снова мягко-мягко встречаются, а носы соприкасаются, пружинят друг о друга. — Но тебе придётся помочь мне!       — Готов нести тебя на руках хоть по трясине и крокодильим мордам, — торжественно-лукаво заявляет учёный, чтобы тут же улыбнуться в ответ на маленькую улыбку Тигнари.       — Тогда вперёд, секретарь.