loser club

ʟօ$ɛʀ

      Сказать, что не вывозишь, тяжело. Сказать о том, что творится в душе, тяжело. Думать о чьей-то смерти, кроме своей, тяжело тоже. Бомгю не боится умирать, ему всё равно на себя, но если умрёт кто-то другой… это гораздо больнее, чем можно себе представить.       — Нет.       — Бомгю, послушай…       — Нет! — юноша отталкивает отца от себя, чудом не потревожив иглу капельницы, воткнутую глубоко в вену. Его тело всё ещё болит так, будто его перемололи в мясорубке, но эта боль не может сравниться с той, что раздирает грудь, душу и сердце на куски. Слёзы брызжат из глаз, истерика подступает к горлу, а в мыслях крутится лишь одно: «Твоя мать умерла».       Всё из-за него, из-за Бомгю.       Если бы он не попросил маму забрать его с дополнительных, то она была бы жива. Она бы ждала его дома с вкусным ужином, купив его любимые сладости, и потом по традиции приготовила бы ягодный пирог, который всегда пекла по окончании недели. Но теперь вместо того, чтобы упиваться ароматом любимых хризантем в своём маленьком цветочном магазинчике, она лежит в деревянном гробу, окутанная холодом сырой земли, а эти самые хризантемы, припорошенные снегом, скорбно лежат возле её одинокого памятника.       Это он, Бомгю, убил её.       Он её убил.       Винить себя в смерти матери он не прекращает даже спустя год. Ведь в этой трагедии убийц двое: он и водитель встречной. Второго Бомгю, однако, ненавидит больше, чем себя. Потому что если бы от мук совести можно было откупиться деньгами, он бы заплатил любую сумму. Но совесть подкупить невозможно.       Поэтому он просто молчит, не говоря о том, что уже не вывозит. Что ему уже настолько плохо, что каждый раз, когда в руки он берёт ручку, неимоверное желание воткнуть её себе в глаз только возрастает. В геометрической прогрессии. Он уже пробовал утопиться, повеситься и даже вскрыть вены, но каждый раз он либо резко вспоминал о том, что у него ещё остался попугай, подаренный мамой на день рождения, либо боялся, что ничего не получится и отец придёт в ещё большую ярость, когда узнает о том, что Бомгю натворил. Поэтому теперь носит длинные рубашки, свитера и толстовки, не обнажается ни перед кем и предпочитает держать стон за стиснутыми зубами, когда обожжённых запястий касаются едва-едва.       Когда-то у него случился передоз. Тогда, однако, он испугался за то, что может вот так просто умереть. Бесчестно, конечно, и в обблёванном углу богом забытого клуба, куда его притащил Кевин. Кевина тогда рядом не оказалось, поэтому он чуть не сдох с пеной на губах. Бомгю уже не вспомнит, кто тогда вызвал скорую. Отцу сообщили, конечно же. Сначала он промыл Бомгю мозг, а потом самого его — в раковине, опуская сотни раз лицом в ледяную воду и задерживая там на три секунды.       Бомгю бросил нюхать сразу же. Кевин долго допытывался, уламывал втихаря свинтить из дома, пока отец на работе, и даже пару раз приносил порошок с собой и пробовал подсадить на более тяжёлый, но Бомгю, при всём своём желании отдаться чувству эйфории вновь раз за разом отрезал. Потому что…       …что сказала бы мама, узнав, что её сын — наркоман?       Даже если ради забавы.       Хотя всё равно, бывало, доставал заначку из-под выкорчеванного плинтуса под кроватью, где отец точно не нашёл бы. Кевин всё же не отставал и, засунув пару пакетиков то в задний карман джинсов Чхве, то спрятав под кромкой нижнего белья, подмигивал и целовал в щёку на прощание. У Бомгю была ломка, хотелось, и каждый мимолётно брошенный взгляд на пустоту под кроватью вызывал в груди желание сорвать чёртов плинтус и затянуться порошком так, чтобы потом улететь к праотцам. Гиперболизированно, конечно. Бомгю не настолько ёбнутый, хотя порой желание покинуть бренный мир с щелчком появлялось в воспалённом мозгу. Сначала он просто берал пакетик в руки, рассчитывал дозу, минимизируя риск отлететь, и пару секунд смотрел на пыльную дорожку на столе.       Какой ужас. Ведь это именно то, чем он пообещал самому себе больше не заниматься.       Без порошка, конечно, тяжело. Особенно сейчас и здесь. Если от скручивания желудка поможет обезбол, то от скручивания нервной системы может помочь только порошок или, если уж совсем никак, антидепрессанты. Которые, впрочем, на какое-то время и стали заменителем порошка и которые он сейчас глотает, держа пластиковый стакан дрожащей рукой. После лечения чувство вины и воспоминания о том февральском вечере снова нахлынули на него трёхметровой волной, унося в океан отчаяния. Выписанные антидепрессанты помогли не впасть в депрессию, но не сумели искоренить негативные чувства. Два месяца в дурке, три месяца забав с наркотиками и шастаньем по клубам и долгая терапия после передоза. Порой мысли о том, что Бомгю хочется, чтобы его накрывало совсем не отчаянием, возвращаются, а одинокий пакет с белой пылью валяется на самом дне так и не распакованного до конца чемодана.       Если будет уж совсем плохо. Возможно, умереть от второго передоза будет гораздо безболезненнее, чем от психологической и физической пытки в здании с сырыми стенами. Это так, самый крайний вариант. Если уж совсем будет плохо. Совсем.       Пара капель стекает вниз по подбородку и забегает под воротник белоснежной рубашки. Чхве вытирает губы и облокачивается о стену лопатками, больно сталкивается затылком с прохладной древесиной и стискивает в дрожащих руках пластиковый стаканчик. Тремор схватывает руки, а голова идёт кругом, кажется, ещё немного — и он упадёт.       — Твою мать, — шипит Бомгю, наваливаясь на кулер с водой и хватаясь за голову обеими руками. Стаканчик по-прежнему зажат в мелко трясущейся ладони.       — Бро, ты это, — Хан стоит чуть поодаль, неловко переминаясь с ноги на ногу. Вылетел вслед за Бомгю, когда того подкосило. — У тебя ломка, что ли?       Чхве слишком хорошо знаком с этим словом и его симптомами. К сожалению. Нет, не ломка. Что-то похожее. Синдром отмены.       Бомгю просто машет рукой, мол, отвали, потом объясню. Хан послушно молчит, засунув руки в карманы брюк и склонив голову, как попугай, заинтересовавшийся причудливой игрушкой. Колотящееся в груди сердце не думает засыпать, чем вызывает неконтролируемые спазмы в горле, перекрывающие потоки воздуха. Бомгю кажется, что он вот-вот упадёт, но этого, к счастью, не случается — его крепко держит кулер. Какое-то время он так и стоит, а потом, справившись с мучительным состоянием и пересилив себя, наливает ещё немного воды. Горячей. Такой, что от неё струится пар. И под удивлённый взгляд Хана выпивает кипяток, разрывающий ткани горла, залпом. Внутри неимоверно жжёт, рвёт на части и пульсирует; горло скукоживается, начинает зудеть, а в районе желудка растекается обжигающее тепло. В прямом смысле обжигающее.       И только так что-то внутри него замолкает. На время, конечно, но выть перестаёт.       — Блять, — шокировано выдыхает Хан. — Ты ебанутый?       Бомгю облизывает покрасневшие губы и переводит взгляд на парня. Усмехается. Качает головой, мнёт стаканчик и бросает его в урну. Тот с пластмассовым звуком приземляется на дно решётчатого ведра.       — Я сидел на антидепрессантах, — зачем-то объясняет растерянному Джисону, смотрящему туда же, куда и Бомгю — на притихшее мусорное ведро. — Резко бросил, потому что мне стало противно.       — Почему?       Он молчит.       — Как-нибудь потом расскажу. Идём.       Чонгук смотрит на них встревоженно, когда дверь в аудитории открывается.       — Всё в порядке? — сквозит беспокойством, но не таким сильным, чтобы пощупать его пальцами.       — Всё в порядке, — повторяет с утвердительной интонацией Бомгю и поднимается на своё место. Ловит заинтересованный чонвонов взгляд, но предпочитает не смотреть новому приятелю в глаза.       Чон продолжает вести урок, переключившись на объяснение новой темы. Руки у Чхве всё ещё дрожат, поэтому он не решается брать ручку и черкать что-либо в тетради. После выпитого кипятка горло саднит только сильнее, а где-то в районе желудка формируется противный ком, вызывающий рвотные позывы. Но Бомгю умело их сдерживает, несмотря на то, что горечь во рту настолько отвратительная, что, кажется, не поможет даже зубная паста, если съесть целый тюбик.       Он вспоминает, какова на вкус дрянь. Что-то похожее на горькие таблетки или сиропы от кашля. До блевоты. Антидепрессанты же безвкусные абсолютно. Наверное, поэтому он не проблёвывается каждый раз после их употребления. Однако синдром отмены и ломка много чем похожи. Бомгю кажется, будто он вернулся в своё наркоманское прошлое, из-за чего рвотные позывы становятся только сильнее, а виски стягивает тугим жгутом. Он прикрывает рот рукавом пиджака и жмурится, стараясь не сблевать прямо на собственную тетрадь. После урока ему просто необходимо сходить в туалет.       Он не знает, сколько минут прошло перед тем, как его отпустило. Несмотря на то, что духота ушла из лёгких, а желудок больше не грозился извергнуть всё съеденное ранее наружу, Бомгю всё ещё чувствовал лёгкое недомогание и этот чрезвычайно отвратительный вкус гнили во рту. Будто он съел разлагающуюся плоть и запил это ржавой водой из-под крана. А ржавой ли?..       Чон объявляет о конце урока. Бомгю, не дождавшись, пока он выйдет из аудитории, стремительно вылетает оттуда первым под удивлённые взгляды остальной шайки класса С-2. Никто ничего не говорит. Все молча смотрят на Хана, который тоже абсолютно ничего не понимает. Догадывается, конечно, но вслух не говорит.       В коридоре раздаётся только звук его отчаянного бега. Чхве петляет по коридорам в поисках необходимой комнаты, но одинаковые двери то и дело мелькают перед глазами, а нужной всё не находится. В конечном счёте он, совершенно не соображая, со всей скорости влетает в кого-то, кого сносит прямо к деревянной сырой стене пансионата. Этот кто-то, очевидно, больно ударяется головой и шипит, а задыхающийся Бомгю оседает на пол, прижимая руку ко рту. Его вот-вот стошнит.       — Ебать, — удивлённо шипят сверху. Он узнаёт этот голос с прокуренной хрипотцой. Рэй присаживается рядом с ним и недоумённо пытается заглянуть в лицо. — Ебать, Бомгю, это ты, что ли? Нормальный вообще?       Силы находятся только для того, чтобы толкнуть Рэя в грудь. Чтобы подняться — нет. Да и сил оказывается не так много, потому что брюнет не отстраняется ни на миллиметр.       — Так, я не понял, — трясёт его за плечо, но прижатая ко рту ладонь мешает говорить. — Блять, Чхве, да что с тобой?       Бомгю издаёт какой-то непонятный булькающий звук, и Рэй понимает.       — А, окей, — хлопает его по плечу и с лёгкостью, будто Бомгю ничего не весит, за локти поднимает его на ноги и ведёт в непонятном направлении. Желудок скручивает, саднящее горло снова издаёт булькающие звуки, и вот Чхве падает на колени, скрючившись над унитазом. Его желудок мгновенно взрывается и извергает всё из себя, пачкая стульчак. Рэй молча держит его отросшие волосы, ожидая, когда измученный организм придёт в себя. — Неплохо тебя разнесло. Глотал или нюхал? Колоться вряд ли бы смог.       — Почему вы все думаете, что я употреблял? — уставший шёпот в собственных ушах кажется жалкой пародией на звук. Бомгю стирает слюну с губ и пытается отдышаться.       — От чего же ещё так накрывает? — лукаво спрашивает лавер, наклоняясь вниз и по-прежнему не отпуская чужих волос.       — Подумай своей тупой башкой, — сбрасывает чужую руку со своей головы и поворачивает её в сторону ухмыляющегося лица. Чёрное сердце-тату игриво переливается в свете люминисцентных ламп. — Мир не вокруг одной наркоты крутится.       Поднимается, конечно, не без помощи Рэя. Едва перебирая ногами, идёт к раковине, включает обжигающе-холодную воду и опускает под струю лицо в надежде, что жар с него спадёт. Рэй приваливается бёдрами к соседней раковине, сложив руки на груди, и хмыкает:       — Держу в курсе: если Эйс узнает…       — Я не наркоман! — получается чуть громче, чем нужно. Холодные струи воды стекают вниз по лицу и капают на рубашку. Бомгю смотрит Рэю в глаза, а в его зрачках разжигаются раздражение и призрачное отчаяние. — Держу, блять, в курсе: я уже несколько месяцев сижу на антидепрессантах, но в связи с переездом в этот злоебучий пансионат совершенно забыл о том, что мне нужно их пить, иначе я просто стухну, как труп той кошки возле окна медпункта. Теперь у меня, блять, ебучий синдром отмены, который вызывает и блевоту, и головокружение, и вялость, и бла-бла-бла. Всё, блять, вопрос исчерпан? — выплёвывает зло, с обидой. Рэй, однако, слушает внимательно, а ухмылка сползает с его лица. Поверил, кажется. Он даже не солгал, впрочем. Главное причину не упоминать.       — Эйсу нужно знать?       Отрицательный кивок влажной головой.       — Тогда это будет наш с тобой маленький секрет.       

ʟօ$ɛʀ

      Бомгю соглашается провести себя до аудитории. Перед этим он снова напивается воды из кулера под внимательный взгляд Рэя. Только теперь не кипятка. Просто обычной воды.       — Я удивлён, — с трудом выговаривает он, когда обеспокоенный Хан показывается из-за угла. Рэй вопросительно мычит. — Чтобы пёс Эйса держал мои волосы, когда я блюю, и провожал до аудитории? Не смеши.       — А кто, думаешь, над мамочкой-то ворковал? — усмехается Рэй. Бомгю не успевает спросить, причём здесь чья-то мамочка, потому что лавер треплет его по макушке и, подмигнув, бросает тихое: — За тобой должок.       — Жвачка есть? — решается спросить Бомгю, ощущая ублюдско-отвратительный вкус во рту. Будто он съел помои.       — Обижаешь.       Рэй достаёт из узенького внутреннего кармана чёрного-пречёрного пиджака фольгу без упаковки. Вытягивает одну пластинку и заботливо пихает её младшему в рот, довольно улыбаясь. Когда ткань пиджака касается обтянутой чёрной водолазкой груди, Бомгю удаётся прочитать чужое имя: «Накамура Рэй». Тонкая бровь сама ползёт вверх. Неужели Рэй — имя… Рэя?       — Настоящее? — приятный освежающий вкус морозит стенку горла.       — Нет, сам придумал, — клыкасто улыбается, будто сразу догадавшись, что имеют в виду. Склоняет голову заинтересованно. — Ни разу не слышал?       Бомгю отрицательно качает головой, но всё равно напрягает мозг. Почему спрашивает?       — М-м-м, — тянет понятливо, усмехнувшись. — Впрочем, так даже лучше. Ладно, бывай, мелкий.       Рэй исчезает, словно его здесь не было.       — Твою мать, бро, это совсем не гуд, — Хан выбегает откуда-то из-за угла, хватает за плечи. — Что с тобой было?       — Забей, затошнило, — отмахивается и проходит в аудиторию, однако Хан хватает его за локоть.       — Ты с Рэем закорешился? — Бомгю, затолкнув жвачку под язык, непонимающе смотрит на Хана. — Ну, я видел, что вы вместе стояли. Он тебя ещё по голове потрепал. Знаешь, я ничего против не имею, но вот Агуст будет в бешенстве просто, если узнает. у них там какие-то свои тёрки, я подробностей не знаю, но Рэя он на дух не переносит.       — А, да нет, — хрипит севшим голосом. — Просто увидел, что мне плохо. Я и сам с ним не особо связываться хочу, мне и Эйса хватает.       — Ты поосторожней с ним. Рэй на самом деле не тот, за кого себя выдаёт, — внезапно серьёзно и загадочно предупреждает Джисон. Бомгю на мгновение теряется, но заторможенно кивает. Хан, проследив за ним внимательным взглядом, тянет друга за руку в аудиторию, где, на удивление, не царил хаос — напротив, было очень тихо.       Чонвон замечает их. Встрепенувшись, шустро спрыгивает с парты и слетает с порожек; забавные алые пряди ходят ходуном из-за быстрого шага Яна и то и дело спадают на его лицо.       — Ты в норме? — обеспокоенно заглядывает в лицо. — Я, если честно, перепугался, когда ты вылетел из кабинета. Учитель Чон попросил справиться о тебе, когда вернёшься.       — Всё хорошо, — уже который раз повторяет Бомгю. И самому себе тоже, хотя сам прекрасно знает, что нет — не хорошо. Уже давно. С того дня, как… — Я правда в норме, ЯнЯн. Желудок просто скрутило.       — Принимаешь что-то? Ну, я в том плане, что, например, какие-то таблетки пьёшь, сиропы там или что-то типа того, с побочками, — жмёт плечами, увидев растерянность в чужих глазах. Прощупывает. Ищет слабые места.       — Да нет. Просто плохо стало.       — Знаешь, ты не умеешь врать.       Они оба улыбаются. Да, Бомгю знает. Он уже несколько раз пытался обмануть отца, но тот словно знал, что ему лгут. А сейчас Бомгю пытается обмануться сам. Уверяет самого себя, что всё хорошо. Что будет не больно.       Он полон проблем.       С самой головы до кончиков пальцев ног. Бывший наркоман, гей, психически травмированный подросток и тот, кто стал козлом отпущения и предметом ненависти собственного отца. Бомгю не плохой, нет. В жизни каждый ошибается. Он просто проблемный ребёнок, как и многие другие, заключённый в темницу ложных истин, будучи заложником собственных мыслей.       Для него не существует хэппи энда или светлой арки в жизни. Пока он не найдёт остаток святости внутри себя, ему суждено жить так, как он живёт сейчас. Бесчестно и глупо, растрачивая время на бессмыслицу.       Хотя, впрочем, какая разница. Люди воспевают смерть в своих песнях — он делает так же.       Кстати, надо бы записаться в музыкальный кружок.       — Кстати, ЯнЯн, — красноволосый отзывается протяжным «м-м-м». Они поднимаются на свои места. Бомгю может видеть худощавые плечи Яна, чей пиджак наверняка больше своего владельца на пару размеров. — Как записаться в музыкальную секцию?       — А, это тебе к Хвану надо, — Чонвон достаёт из портфеля идеально чистый и даже не мятый блокнот, больше похожий на расписание. Однако там всего лишь списки факультативов, их участники из средней группы класса С-2, номера аудиторий и какие-то непонятные таблицы. Скорее всего, с успеваемостью. — Так, я тебя тут пока отмечу, а после истории отведу к кабинетам факультативов.       Чхве мелко кивает.       Он на самом деле очень любит музыку. Мама научила его играть на гитаре и фортепиано, а с пятнадцати лет он уже сам пишет песни. Даже пытался подать заявку на прослушивание в какое-то там агентство… Прошёл первый этап, но дальше отец уже не разрешил, конечно. Если раньше музыка была просто хобби, то с недавнего времени она стала частью его жизни.       Бомгю пишет песни о смерти и играет их в миноре, а потом разрывает нотную тетрадь на мелкие кусочки в порыве неконтролируемой агрессии.       Музыка тоже связана с воспоминаниями о маме.       Поэтому он возненавидел отца за то, что тот лишил его возможности воспевать нежный материнский голос в песнях, лелея каждые ноты и каждую «ми» второй октавы, которую она так мягко и чисто брала, в одиночестве запевая «Sento nel core» Алессандро Скарлатти. Теперь его песни не о матери, а только о смерти — собственной — и чувствах, которые ему никогда не выплеснуть на бумаге буквами.       Если человек, умеющий читать ноты, откроет его «Перерождение», то он сможет почувствовать всю боль, которую Бомгю похоронил глубоко в своей душе.       А потом заставил клавиши рояля плакать под кончиками его холодных пальцев.       Музыка лечит.       Бомгю хотелось в это верить.

ʟօ$ɛʀ

      Урок английского не какой-то особенный. Старая преподша с рубиновой брошью на груди читает нудную лекцию о каких-то там временах. Бомгю не слушает, если честно. Под конец урока списывает материал у усердно жующего уже превратившуюся в резину жвачку Хана и снова проваливается в десятиминутную дрёму.       С математикой чуть посложнее. Препод оказывается строгим и вызывает Бомгю решать уравнения с интегралами в первые же минуты урока. Ехидно скрипит что-то и выводит жирную «F» у себя в журнале. «Старый хер», — говорит Хан и рекомендует забить на него. Сапфировая брошь на груди не признак «высококлассного мастерства» этого препода, а всего лишь украшение, ради которого этому старику пришлось морально уничтожить и довести до попыток суицида несколько десятков детей.       Вот поэтому, кстати, у Чон Чонгука и нет броши — на его счету ни одной жертвы.       Он тут вообще, кажется, самый нормальный.       Потом старик О заставляет выйти к задачам ещё и Джексона, ЯнЯна, Гамлета и Хо. Из всех только ЯнЯн получает оценку «B», и то «с натяжкой». На лице красноволосого старосты мелькает какая-то опасная тень, но математик то ли не замечает её, то ли предпочитает проигнорировать.       Сейчас Бомгю держит в руках тёмно-бордовые спортивные шорты и белую футболку с вышитым на ней его именем и не знает, куда податься.       Идти в душевую? Слишком подозрительно.       Сказать, что не занимается сегодня? Форма всё равно обязательна.       Переодеться последним, когда выйдут все? Вызовет много вопросов.       — Ты чего не переодеваешься? — кивает на форму в дрожащих руках Джей. — Опоздаешь хоть на секунду — Кабан тебя уничтожит. Поверь, ты не хочешь сдохнуть на пятом кругу из десяти.       Бомгю нервно переминается с ноги на ногу. Утреннее недомогание никуда не отступает. Теперь разве что его желудок не скручивает, а сердце биьётся не так бешено. Он успевает принять таблетки до того, как его снова подкосит, но один их вид вызывает у Бомгю отвращение.       Он принимает решение уменьшать дозу с каждым разом.       Потом, однако, снова прибежит к банке антидепрессантов, когда сил бороться с самим собой и с этим миром не останется.       — Я лучше потом переоденусь, — тихо, как-то неуверенно. Джей переглядывается с ЯнЯном, натягивает белую футболку на рельефный торс и осторожно подходит к Бомгю. — Что?       — Ты нас боишься? — отрицательный кивок головой. — А чего ломаешься тогда?       Молчит.       — Кабан не любит опоздания, Гю. Он тебе шею свернёт и не посмотрит на то, что ты новенький, — Хёк разглаживает брюки и аккуратно складывает их на верхнюю полку. — Давай, переодевайся, стеснительный ты наш. Нам до тебя дела абсолютно нет, будь там хоть шрам от огнестрельного — нам похуй, знаешь.       — Медосмотр все вместе проходим, в курсе? — добавляет уже переодевшийся Хармфул, появившийся откуда-то из-за спины. — Хочешь, не хочешь — а раздеваться перед нами всё равно будешь, — подмигивает, флиртуя, и поддевает подбородок указательным пальцем. — Я даже так вижу, какой ты хиленький. Сколько в тебе? Писят хоть есть?       Бомгю отшатывается, кидая недовольный взгляд. Но Хармфула это не останавливает: он льнёт ближе, змеёй подцепляет чужую тонкую талию и тесно прижимает худощавое тело Чхве к себе.       Бомгю мгновенно становится некомфортно, но всё, что он может сделать, притупив свои эмоции — произнести жалобный скулёж, похожий на подобие слова «отпусти».       — Чонин, — строго произносит Ян чужое имя. Хармфул — Чонин — со звучным цоканьем отстраняется от побледневшего вмиг Бомгю. — Прекрати. Ты же видишь, человеку неприятно, когда ты…       Дверь раздевалки с громким стуком о стену распахивается. Человек, толкнувший её с ноги, одет во всё чёрное, а волосы его ярко-синие и коротко постриженные.       — Áку, — выдыхает ЯнЯн. За спиной низкорослого лузера-лавера появляются ещё шестеро, среди которых Бомгю узнаёт Рэя. Ноги не держат — Чхве опускается на лавку и не сводит глаз с людей, одетых во всё чёрное.       — Йоу, шпана, — названный Аку парень, не церемонясь, падает на одну из лавочек. — Возрадуйтесь, сегодня у вас с выпускным С-3 совместная физра.       — Было бы чему, — буркает Джей. — Слава б-гу, блять, что не с вашими конченными малолетками.       — Да забудь, Джей-а, малыш Ни-Ки просто играл с тобой, — тянет сладко Рэй и присаживается рядом с Бомгю. Мускулистая рука на худощавое плечо, нога на ногу, чёрный дикий взгляд пуст.       — Пытаясь воткнуть мне вилку в глаз? — раздражённо закрывает дверцу шкафчика.       — Директор Ли говорил, что у нас не будет никаких пересечений с С-3, — тихо проранивает Бомгю. Прижимает мятую футболку к груди, тошнота снова подкатывает к горлу.       — Не верь старому уёбку. Он тот ещё пиздабол.       По спине Бомгю пробегают мурашки. Он сжимается, осознавая, что в словах Аку есть доля правды. Потому что директор Ли уже успел наврать ему насчёт парней, которые оказались не психами-убийцами, а просто обычными парнями, которых так или иначе подкосила жизнь. У них в голове то же самое, что и у Бомгю.       Демоны.       Рэй кидает на него внимательный взгляд. Из переодевалки уже вышли все, кроме лузеров и Джисона, который так или иначе остался, ожидая, пока переоденется Бомгю. Но Бомгю сидит. И практически не дышит. За два дня он уже устал и от этих стен, и от людей, которые его окружают. К горлу снова подступает тошнота, но Чхве сглатывает её, отвлекаясь на рассматривание золотистой вышивки на белоснежной ткани. Дрожащими пальцами он проводит по своему имени и вздрагивает, слыша шёпот Рэя на ухо:       — Ты боишься, стесняешься или что-то скрываешь?       Всё сразу. Бомгю медленно поворачивает голову в его сторону. Снова этот хитрый пронизывающий взгляд Рэя, от которого невозможно убежать.       — Значит, боишься, — он выдыхает и стаскивает руку с чужого плеча. — И что-то скрываешь.       — Я ничего не скрываю, — произносит, едва шевеля губами.       Рэй выгибает бровь.       — Да ладно. Меня ты в любом случае не обманешь, — он наклоняется к Бомгю настолько низко, что их лица оказываются напротив друг друга. Чхве выдерживает чёрный взгляд лузера, и лишь что-то внутри него позорно дрожит. — Положим это в нашу с тобой копилочку секретов? — он лукаво улыбается. — Мой рот на замке. Эйс ничего не узнает.       «Зато у тебя будет возможность шантажировать меня», — догадывается Бомгю. В последнее время он научился обходить таких людей стороной. У Рэя определённо должна быть собственная выгода, чтобы держать всё случившееся в секрете.       — Что ты хочешь взамен? — произносит через несколько долгих секунд. Взгляд лузера тут же меняется и становится нечитаемым. Мрачным. И каким-то определённо грустным, сквозящим сухим отчаянием.       — Сегодня в два ночи у корпуса С-3.       Бомгю понимает, что подписал договор с самим дьяволом.

ʟօ$ɛʀ

      Ему приходится тяжело. Выгнав всех лузеров и даже Хана, Рэй внимательно наблюдает за тем, как переодевается Бомгю. Он видит каждый его шрам, каждый ожог и каждый отпечаток отцовской любви. Бомгю плохо от самого себя. От своей неказистости и ущербности, беспомощности. От своего отравленного наркотой и алкоголем организма, от своей травмированной и лишённой здравости психики.       Рэй ничего ему не говорит. Смотрит отсутствующим взглядом и, закинув руку на плечо, отводит в физкультурный зал, где Кабан уже пересчитывает несчастных страдальцев.       — Мне конец, да? — бесцветным голосом спрашивает Бомгю, когда мужчина оборачивается и скалит гнилые зубы.       — Расслабься. Он тебя и пальцем не тронет.       Он хочет спросить, почему Рэй так уверен в этом, но спустя минуту всё понимает. Японец не отпускает его к классу. Он приводит его к своему. Втискивает между собой и каким-то высоким парнем, складывает мускулистые руки на груди и с вызовом в глазах смотрит на Кабана. Другие же — с удивлением то на Бомгю, то на Рэя.       Бомгю сжимает ткань белой футболки во вспотевших кулаках. Сердце внутри переворачивается, заносится куда-то в горло и истерично стучит где-то там, пока С-2 перешёптываются между собой, а Хан смотрит колючим холодным взглядом.       — Это что за шутки, Накамура? — шипит сквозь зубы Кабан. — Мне чётко дали знать, что новенького далеко не в вашу шайку определили. Встань на место, — рявкает уже на сжавшегося Бомгю. Последний жмурит глаза.       — Поспокойнее, бать, поспокойнее, — мурчит Рэй. Кабан краснеет ещё больше. — Понимаешь, тут дело особой важности. Мальчик немножко того, — стучит по груди. — Больненький, в общем. Сорок два килограмма веса, переломы нескольких ребёр, подозрение на воспаление сердечно-сосудистой системы, — Бомгю мгновенно разлепляет глаза и резко поворачивает голову в сторону брюнета. Та неприятно хрустит. Однако в голове что-то хрустит ещё сильнее. — Он же ж совсем хиленький. Ты же не хочешь, чтобы он у тебя на уроке помер?       Кабан пыхтит и складывает руки на груди. Бомгю не может видеть его злой и противной ухмылки, тягуче расплывающейся на небритом жирном лице. Всё его внимание обращено к довольному Рэю, который, поймав обречённый взгляд, всего лишь подмигивает.       Нет, Бомгю определённо точно влип. Сёрьезно влип.       — А ты же не думаешь, что он какой-то особенный? — хрипит своим противным голосом физрук, и оба поворачиваются к нему. Просипев ещё что-то, Кабан подходит к сжавшемуся Бомгю и хватает его за грудки, поднимая все его сорок два килограмма наверх. Он едва достаёт носками до пола. — Слушай меня, малолетний упырь, — плюётся слюной в самое лицо, из-за чего Бомгю кривится. Его встряхивают, когда Чхве, собравшись, пинает физрука ногой в колено. Не то чтобы это помогает. От кабана несёт перегаром и блевотой, ещё чем-то омерзительно-непонятным, и Бомгю кажется, что он вот-вот задохнётся. — На мой урок все обязаны приходить вовремя. Слышишь меня? Мне плевать, что у тебя там и где болит, но за опоздание полагается соответствующее наказание. Думал прикрыться этими психами? — растягивает рот в широкой улыбке. Бомгю зажёвывает губу из-за зловонного запаха, вырвавшегося после следующих слов: — Поверь мне, не выйдет. Я донесу на тебя директору Ли.       Бомгю поворачивает голову подальше от омерзительного лица Кабана в немой помощи. Рэй смотрит с хитрой улыбкой и снова только подмигивает.       — …Сверху добью тем, что ты отказывался выполнять мои задания и свалил с урока. Опоносил меня, пришёл без формы, вёл себя аморально… Что-нибудь ещё придумаю. Поэтому, если ты ещё раз заявишься под ручку с кем-нибудь из этих ублюдков, то…       — Что?       По телу пробегают холодные мурашки, а грохочущее сердце забирается в голову. Руки мужчины тоже вздрагивают, и он медленно, как в слоумо, оборачивается назад.       А Бомгю даже не нужно смотреть, чтобы понять, кто это.       Рэй, подлый лис.       — То что? — у Эйса чёрная спортивная майка без инициалов, но с красной единицей на груди. Чёрные шорты, компрессионное бельё. Рядом с ним — Бин и ещё какие-то высокие парни в такой же форме; один из тех, кого Бомгю видел в день их первой встречи с Эйсом, одет в обычную спортивную форму чёрного цвета.       В зале — полное молчание. Только слышно, как истерично и болезненно бьётся в груди кое-чьё сердце.       — То что ты сделаешь? — лидер лузеров выгибает тонкую бровь. Его лицо такое же бледное и отстранённое. Совершенно пустое.       Эйс снова забирается в его голову, разгоняя остальных демонов.

ʟօ$ɛʀ