loser club

ʟօ$ɛʀ

      — Осталось ещё пять пачек. Будешь брать? — толкает локтём под поломанными рёбрами Кевин. Бомгю отмахивается, даже не смотря на дурь, но чувствуя её гадкий вкус на языке. Гадкий. Очень гадкий вкус.       Он всё же пошёл с Кевином. Пошёл, хотя знал, что мог не сдержаться. Но только вид белоснежного пакетика вызывает у него тошноту. Нет, он больше не будет. Больше…       — Возьми один на всякий случай, — и всё же канадцу удаётся втихаря засунуть ему один пакетик в ладонь. Незаметно. — Мало ли, херово будет. Сорри за тот раз, бро, я думал, что ты ушёл.       Бомгю машет рукой и вытягивает остатки безалкогольного коктейля из трубочки.       — Забудь. Это был жизненный урок, — он криво усмехается, бросая взгляд на исколотый сгиб локтя. — Я теперь даже на антидепрессанты нормально смотреть не могу. Ассоциируются с этой дрянью, когда я вспоминаю, для чего глотал, нюхал и кололся.

ʟօ$ɛʀ

      Причина жизненного урока сейчас лежит в чемодане, и Бомгю чертовски хочется сорваться бегом отсюда прочь и достать этот грёбаный пакетик с дурью, потому что нервы, как струны гитары, натягиваются вновь. Чхве цепляется за шорты Рэя, который кидает на него косой взгляд, и смотрит, как Эйс, замерший с выгнутой бровью, прожигает ледяным взглядом Кабана.       — Эйс, — шипит он гнилыми зубами. Лидер лузеров не двигается с места и, кажется, даже не моргает. — Когда ты уже свалишь отсюда на хрен?       — А ты когда начнёшь вести себя нормально, кусок дерьма? — выплёвывает Эйс, подходя ближе. Они с физруком оказываются одного роста, однако лидер лузеров в сравнении с ним кажется маленьким и чересчур тощим. Бомгю думает, что Кабан с лёгкостью может раздавить Эйса своим крупным телом. — Или ты думаешь, что так и окажешься безнаказанным? — Эйс склоняет голову, а физрук усмехается, складывает руки на груди.       — Смелое заявление, сосунок. Я помню тебя тринадцатилетним абортышем. Признаюсь: твоя смелость меня впечатлила, однако пора бы тебе, говнюк, успокоиться, — выдыхает в самое лицо. Бомгю удивляется тому, что лицо Эйса остаётся бесстрастным. — Иначе я тебя отсюда вышвырну. Но сначала сломаю рёбра. Как в прошлый раз, помнишь?       Хриплый вскрик. Бомгю наблюдает за тем, как физрук, скрючившись, падает на колени, прижимая ладони к причинному месту. Эйс возвышается над ним чёрной горой, смотрит пусто, однако Бомгю может прочесть презрение и ненависть между слов:       — В следующий раз я тебе их прострелю.       Он с силой пинает Кабана под рёбра. Потом, оглядев зал, на мгновение задерживает на Бомгю свой холодный, пробирающий до дрожи, взгляд. По спине Чхве бегут дикие мурашки. В груди колотится опомнившееся сердце. Он тяжело сглатывает, вспоминая, как совсем недавно Эйс сжимал его горло своими ледяными пальцами, однако не может остановить дрожащие ноги, направляющиеся к лидеру лузеров, когда он, вперив в Бомгю свой взгляд, одной ладонью подзывает к себе.       У Эйса по-прежнему цитрусовый парфюм и чертовски бледная кожа. На мгновение Бомгю задерживается взглядом на открытом участке шеи, покрывшейся синими пятнами от холода спортивного зала, а потом поднимает глаза.       И сталкивается с прожигающим взглядом, который залезает внутрь и пересчитывает сломанные рёбра. У Эйса они тоже сломанные, кажется. А глаза у Эйса чёрные. Словно там засело первородное зло. Притаилось, смотрит хитро. Зазывает в свою раздирающую до костей бездну и веет холодом.       От Эйса тоже веет холодом. Мёртвым. Словно над ним уже давно заколотили крышку гроба.       — Я предупреждал.       — Заткнись.       Голос Бомгю пытается сделать такой же холодный и бесстрастный, как у Эйса. Корчащийся на полу Кабан с ненавистью пыхтит имя лидера лузеров и едва поднимается на колени. Рэй, однако, с задорной ухмылкой пинает его в спину и с силой вжимает массивным кроссовком в пол, не давая подняться.       Бомгю чувствует, что Хан прожигает его своим взглядом. Спереди высокий Эйс тоже прожигает взглядом. Никак не отвечает на колкость. Только делает шаг вперёд и, возвышаясь чёрной колонной над щуплым и худым Бомгю, склоняет своё невозможно красивое и мертвецки бледное лицо к нему.       — Ещё что скажешь? — шипит тихо. Эйс похож на кобру. С этим своим свистящим шёпотом и острым суженным взглядом. Бомгю не удивится, если узнает, что он сделал себе сплит. — Скажи спасибо, что я убедил уёбка Ли поставить нам совместную физкультуру. От тебя бы ничего не осталось в противном случае.       Бомгю сглатывает и сжимает кулаки. Вот оно что. Сердце в груди переворачивается, делает непонятное сальто назад. То громыхает, то затихает. И так по кругу. Бомгю не понимает, что происходит. Внутри разливается неясное чувство. Пока он не может его распознать. Слишком… странно.       — Ты стащил мою медицинскую карту? — всё, что он говорит сквозь ком в горле. Слова даются с трудом.       — Было необходимостью. Лучше перестраховаться один раз, чем потом оплакивать твой тощий избитый труп, — отвечает Эйс и выпрямляется. Кивает на лавочку позади себя. — Садись и не пищи.       Бомгю хмурит беспокойный взгляд. Зажёвывает губу. Они пару секунд играют в гляделки, и Бомгю в конечном счёте сдаётся. Не отводя глаз от лидера лузеров, идёт к дальней лавочке. Мимо одного из шайки Эйса. Тот кивает, мол, хорошо держишься. Бомгю никак не отвечает. Присаживается на лавку, сцепляет руки в замок, молчит.       Рэй отпускает прижатого к полу физрука со звонким высоким смехом. Тот, чертыхаясь, шустро поднимается и отряхивает спортивные штаны. Гневно смотрит сначала на довольного Рэя, потом на Эйса. Эйс же не двигается, словно прирос к земле. Кабан, очевидно, не выдержавший его агрессивно-пассивной ауры, сжимает гнилые зубы и разворачивается к другим студентам. К стоящим в линию лузерам присоединяется тот самый низковатый парень, встаёт рядом с Рэем. Они обмениваются кивками, а затем Кабан орёт на весь спортзал «десять кругов бегом» и дует в свисток. В то же время С-2 нехотя разворачиваются и начинают бежать, поглядывая на стоящего неподвижно Эйса, скалой загородившего собой сжавшегося потерянного Бомгю.       Он не понимает, почему. Зачем это делает Эйс. Сам же сказал, что причин спасать его нет. Или же Рэй?..       Чхве встряхивает головой. Нет, если бы Рэй рассказал про случившееся, то Бомгю навряд ли бы так спокойно сидел сейчас на лавочке. Да и что-то ему подсказывает, что Рэй умеет держать обещания. Поэтому он решает свести всё к медицинской карте, в которой были вклеены выписки из больницы, наркологического и психического диспансеров, из местных клиник. И ещё много-много чего. Эйс начал казаться не таким уж и омерзительным. Потому что Бомгю нельзя физически перенапрягаться, и Эйс это пресёк.       Бин подаёт Эйсу баскетбольный мяч. Лидер лузеров ловко цепляет его, не дав отлететь в сторону, и пару раз, на пробу, отбивает от пола. Шайка Эйса рассредотачивается на небольшом поле, отведённом под баскетбол, и Эйс тут же срывается с места вместе с мячом. Тот, однако, перехватывает Бин и несётся в противоположную сторону, но ошибается при броске, и мяч летит прямо в руки к одному из незнакомых Бомгю лузеров.       Этот лузер показывает Бину язык и несётся в сторону Эйса и ещё одного парня нетипичной внешности. Эйс перехватывает мяч, обходит какого-то парня и делает бросок, попадая в кольцо.       — Интересно? — падает рядом запыхавшийся Рэй. Он тяжело дышит, глотая воздух ртом. — Видишь того кудрявого парня? — того самого, что до этого перехватил у Бина мяч. — Это Ви, бывший профессиональный баскетболист. Его отчим сломал ему ведущую правую руку специально для того, чтобы он бросил спорт. Теперь он тут староста баскетбольной секции. Такие дела.       Да уж.       — Я тоже раньше в команде играл, — зачем-то осведомляет Бомгю. — Только в школе и до аварии правда.       — Не хочешь записаться?       — Лучше пойду в музыкальный кружок. Не хочу, чтобы остальные подумали, что я с психами на одной волне, — а глазами продолжает следить за играющими лузерами. За Эйсом в частности.       Рэй хмыкает и смахивает каплю пота с виска плечом.       — Да хватит тебе. Не такие уж мы и психи, — дует губы старший. — И вообще, лучше подумай над тем, чтобы рассказать всё Эйсу. Пока только Кабану ума хватило до тебя доебаться, но остальные тебя прощупывают. Эйс может тебя и не забирать к нам, но дать человека, который будет за тобой присматривать.       — Неужели ваш авторитет так огромен? — хмыкает, поворачивая голову к японцу. Тот жмёт плечами.       — Сам видел. Даже Кабан боится Эйса трогать. Поэтому дай ему защитить себя.       — Да не от чего меня защищать, — уже более злобно и нахмурившись. — Всё со мной в порядке.       Рэй снова одаривает его непроницаемым серьёзным взглядом. Будто всё знает.       — Ну ладно, — тут же пожимает плечами. Ловит что-то взглядом и, поднявшись, лишь бросает: — Тогда будь осторожен. С биологом… особенно.       И уходит.       Бомгю снова вздыхает. Голова в который раз идёт кругом, а выпитые антидепрессанты, кажется, снова рвутся наружу. Или ему так кажется. В любом случае, он чувствует себя нехорошо. Отвратительно, если быть честным. Поэтому его желудок скручивает — снова — и переворачивает все внутренности. Бомгю пытается сдерживать рвотные позывы. Только не сейчас.       Только не перед Эйсом.       Мурашки и жар снова пробегают по коленям и спине. Почему — непонятно. Он переводит взгляд на площадку, где лузеры играют в баскетбол, и видит, как Эйс делает бросок в кольцо соперника, а высокий юноша орёт что-то нецензурное.       С-2 и остаток лузеров тем временем делают какие-то нечеловеческие упражнения. Бомгю так кажется. С его поломанными рёбрами и больным сердцем подтягивания и отжимания кажутся сущим адом. Он не смог бы даже три раза сделать. Рэй тем временем, словно подобное доставляет ему удовольствие, сделал раз пятнадцать точно. Кабан бдит и осторожно ударяет его по рукам, если Накамура начинает халтурить. С лузерами он осторожен. Остальных бьёт сильно. По рукам, ногам. Иногда в живот. Бомгю морщился, когда видел, как Кабан со всей дури ударяет то ЯнЯна, то Гамлета, то Хана. Лузеры тем временем стоят в стороне, перешёптываясь друг с другом и вытирая пот чёрными футболками.       У Бомгю скручивает все внутренности, когда Кабан неожиданно оборачивается на него. И идёт. На мгновение Чхве перестаёт дышать, а сердце заходится в своей панической атаке. Смотрит в сторону Эйса — тот слишком далеко, чтобы успеть прийти.       Да и зачем ему.       Когда Кабан останавливается в шагах пяти от него, в нос Бомгю снова ударяет зловонный запах. Он морщится и сжимает руками живот, а позднее, когда слышит последующие слова, цепляется за футболку пальцами:       — Нормативы. Живо.       Бомгю смотрит на ухмыляющегося Кабана с опаской.       — Мне нельзя заниматься. Не дошло? — не дошло, конечно же. Либо хочет поиздеваться. Впрочем, попытка отмазаться была жалкая: нормативы не тяжёлая нагрузка для его организма. В ограниченной форме, конечно.       — От сдачи подтягиваний тебе ничего не будет. Встал и пошёл, — сейчас бы эту наглую самодовольную рожу — топором. Но Бомгю сдерживается: топора-то нет. Но и сдаваться просто так не собирается.       — Если я умру — моя смерть будет на Вашей совести.       — Не утрируй, сосунок, — шипит физрук и поднимает Бомгю зашкирку, и с силой хлопает по заднице, подгоняя. — Пошёл. Быстро.       Бомгю цепенеет, ошарашенный. Прикрывает задницу ладонями и, шумно сглотнув и сдавшись, направляется к кучке С-2 и турникам, висящим на шведской стенке. Видимо, его отчаяние можно было прочесть по глазам: Ян поджимает губы и смотрит с сожалением. Совершенно другой ЯнЯн, отличающийся от себя утреннего.       Но Бомгю не заостряет на этом изменении в поведении старосты своё внимание. Всё оно сейчас приковано только к турникам — его погибели — и физруку, пыхтящему неподалёку.       — Чего встал? Лезь, — недовольно бурчит Кабан. Со спины подходит Хан и бесцветным голосом констатирует очевидный факт:       — Он даже удержаться на нём не сможет. У него спички вместо рук.       — Не мои проблемы.       Взглянув в глаза самодовольного физрука, Чхве хмурит брови.       — Сколько раз?       — Для тебя — пятнадцать, — у Чхве холодеет желудок, а в виске стучит лихорадочный бит сердца. Впервые он хочет, чтобы лидер психов сейчас стоял рядом с ним.       Ян начинает возмущаться, следом — Хан, но Кабан лишь шикает на них.       — Не полезешь — знаешь, что с тобой будет, — ссылаясь на очевидно далёкое расстояние от Эйса, который по-прежнему не обращает ни малейшего внимания на них, продолжая то и дело закидывать мяч в кольцо, ухмыляется Кабан гнилыми зубами. Бомгю подавляет в себе ужасное желание выбить их все.       Посиневший от холода спортзала, он складывает тонкие руки на груди. Взгляд становится более дерзким, однако в глубине зрачков чёрным пятном сияют паника и необъяснимый страх. Бомгю вздёргивает бровь, желая казаться непоколебимым, однако колени начинают предательски дрожать то ли от холода, то ли от страха.       В груди зарождается предчувствие чего-то определённо очень плохого, но Бомгю предпочитает это чувство игнорировать. Он отступает на шаг назад, вжимаясь в крепкую грудь Хармфула, который тут же обвивает его талию одной рукой, и произносит такими же посиневшими губами:       — Не полезу.       Он действительно не полезет. Ладонь Хармфула собирает мурашки через ткань и ловит пальцами в кольцах крупную дрожь. Его горячее дыхание обжигает затылок. Бомгю морщится от пристально-агрессивного взгляда Кабана. Дышать тяжело.       Физрук молчит. С-2 позади напряжённо перешёптываются. Хан собирается выскочить вперёд, но его останавливает рука Чонвона. Староста сжимает зубы, едва ли не скрипя ими. В напряжённой тишине слышно, как на другом конце спортзала кто-то из лузеров часто отбивает мяч. Бомгю бы посмотреть, видит ли Эйс вмиг изменившуюся атмосферу, но мешает стеной выросший за ним Хармфул. С которым, однако, спокойнее.              Он не дёргается, даже когда физрук сокращает между ними расстояние. Запах перегара забивается в ноздри. Чонин фырчит, словно пытаясь отбиться от омерзительного зловония, а Бомгю бросает вызов. Словами, действиями. Всем своим существом.       Он, честно сказать, не привык мириться с подобным отношением. Даже своему отцу он хочет выколоть глаза и отрезать язык. Не может, правда, но очень сильно хочет.       — Не полезешь? — тоном ядовитой змеюки спрашивает Кабан. Тошнота подкатывает к горлу, словно Бомгю выпил баночку отвратительного лечебного сиропа залпом. — Хочешь сказать, что отказываешься выполнять задание, сосунок?       Бомгю молчит. Напряжение топором раскалывает запястья.       — Не полезу. Даже в этом свинарнике я не собираюсь позволить кому-либо из учителей мне потакать. Особенно если их задания могут отрицательно сказаться на моём здоровье, — стреляет без глушителя. Кабан скалится, чуть ли не рыча. — Рэй же вам сказал. Год назад я попал в аварию, получив множественные переломы и кровотечения. У меня подозрение на болезнь сердца. Даже если я захочу, я не смогу и удержаться на турнике. Мне длительное время были запрещены тяжёлые физические нагрузки.       А дальше происходит совершенно шокирующее, после чего Хармфул вместе с ним отступает назад: физрук сплёвывает сначала на пол, а потом плюёт в лицо Бомгю.       Совершенно. Отвратительно.       Так мерзко, что у него на мгновение темнеет в глазах.       Или, возможно, это аритмия, которую толком не диагностировали, но сказали о подозрении на заболевание.       Он стирает мутную слюну с щёк и переносицы. Сердце в очередной раз бешено бьёт о грудную клетку, норовя сломать кости и разорвать ткани. А потом выпрыгнуть из его жалкого тела, врезаться в физрука и размазаться по его полному животу мерзким клубничным вареньем.       Кровавым.       Бомгю снова тошнит. Он издаёт захлёбывающийся звук. Физрук орёт что-то, но он его уже не слышит. В ушах стоит раздирающий черепную коробку звон, а в горле печёт из-за желудочной кислоты. Никто не ожидает, что его пнут по коленям, которые подкосятся, и Бомгю едва ли не рухнет, если бы не Хармфул, сильными руками сцепивший его талию.       Перед тем, как отключиться, он переживает всё тот же февральский вечер: свет фар встречной машины, адская боль во всём теле, чёрно-кровавый снег под его головой, умирающая мама и резкий звук мотора машины, скрывающейся с места аварии убийцы.

ʟօ$ɛʀ

      Голоса, слышимые словно через вакуум, заставляют поплывшее сознание прийти в себя. Бомгю медленно, крайне медленно разлепляет глаза. Через белую больничную штору-перегородку слышит отрывисто яростные возгласы:       — …и упал?! Вы вообще адекватные?!       Больничная койка, воткнутая острой иглой в вену капельница, проникающий из-за белоснежных жалюзи осенний серый свет. Бомгю понимает: он в медпункте.       — Уйдите с глаз моих, бесто…       Он не вслушивается. Его голова болит так, словно череп раскололся пополам и из него вылезла Афина. А над ней качается капельница. Взгляд на которую сразу же вызывает отвращение и не самые приятные воспоминания.       Из-за которых, вероятно, он не сможет попасть в Рай.       На груди как будто спит стадо яков. Дышать тяжело, а сердце будто тоже спит — ритм слабый и едва уловимый, как при летаргическом сне.       — Очнулся? — Бомгю поворачивает голову. С трудом. Видит возвышающегося над собой учителя Чона и резко выдыхает. Тот выглядит не менее напуганным и чересчур обеспокоенным. — Когда Чонвон сообщил, что ты упал в обморок на уроке физкультуры, меня будто топором разрубили, как старуху-процентщицу из «Преступления и наказания». Достоевский, знаешь такого? — пальцы куратора трясутся. Из-за нервов он начинает нести откровенный бред, совершенно не контролируя ни тело, ни язык. — Впрочем, да, бессмыслицу несу. Как чувствуешь себя?       Даже хуже, чем отвратительно.       — …Со мной такое часто происходит. Всё нормально, я привык.       Бомгю едва шевелит бледными губами. Однако его невнятный усталый лепет на учителя убедительно не действует.       — Ты хочешь сказать, что это — нормально?! — делает явный акцент на положение Чхве. Его высокий голос срывается на крик, однако позднее Чон прокашливается и берёт себя в руки. — Послушай, Бомгю, я не из тех преподов, которые любят практику буллинга. Тем более я твой куратор. У меня второе высшее — психологическое. Расскажи мне, что действительно произошло?       Он молчит. Жуёт бледные губы, чувствуя колкую боль под неосторожно согнутым локтем. Снова жуёт губы. Чон смотрит внимательно, сужая большие чёрные глаза. В конце концов Бомгю вздыхает.       — Небольшой конфликт с господином О.       Чон задумчиво и явно недоверчиво мычит, прикладывая татуированный палец к нижней губе.       — Небольшой конфликт, значит, — скользит взглядом по распластанному и явно размазанному ментально Бомгю.       — Небольшой конфликт. Да.       Назвать это конфликтом крайне тяжело. По крайней мере, отвратительное отношение Кабана к своим ученикам и плевок Бомгю в лицо. Интересно, что заставило физрука стать хуже зверя? Вопрос риторический. Порой людям не нужны причины, чтобы измениться кардинально.       Бомгю не пустят в Рай. У него не было причин настолько меняться. Пичкать себя наркотиками и глотать таблетки, чтобы потом развилась аритмия. Разбивать гитару вдребезги, потому что вспоминался облик покойной матери. Медленно водить острием лезвия по запястью, чтобы в итоге так и не вскрыть вены.       Превращаться в какое-то жалкое подобие человека, становясь совершенно омерзительно-беспомощным, мерзким и безнадёжным.       Чтобы наверняка выглядеть в глазах окружающих неправильным и взбунтовавшимся подростком, у которого в шестнадцать-семнадцать не может быть проблем.       Никаких. Проблем.       Включая потерянности в самом себе.       Что хочу? Не знаю.       Кем хочу быть? Не знаю?       Кто я вообще такой?       Он? Он…       Совершенно жалкое подобие человека. Запятнанное кровью, сошедшее с ума и запертое в клетку равнодушно-злых чувств. Запертое в клетку с такими же жалкими подобиями людей, сошедшими с ума.       — Хорошо. Хорошо, я разберусь, — кивает сам себе Чонгук. — Я разберусь, а потом тебе вызовут врача из Сеула. Мне не нравится твоё состояние. Ты и с самого утра был вялый. Отдыхай.       И уходит. Бомгю резко выдыхает, а сознание скукоживается — голову щемит и ломает. В палате он один. Из едва приоткрытого окна прохладными волнами проникает внутрь свежий осенний ветер, оседая приятным морозом на обнажённой коже.       Пока кто-то чудовищно не закрывает, громко хлопнув рамой. Цитрусовый аромат раскрывается совсем-совсем рядом. Бомгю не открывает глаза. Медсестра хозяйничает в палате, шагает из стороны в сторону, раздражая и без того травмированную нервную систему. Раздаётся скрип подоконника, следует тихая, откровенная тишина. Нарушается она лишь пиканьем кардиомонитора. Где сердце то бежит, то снова затихает. То бежит, то снова затихает.       Он разлепляет глаза. Поплывший и расфокусированный взгляд не сразу цепляется за фигуры в палате. Бомгю поворачивает затёкшую шею вправо.       У медсестры чёрная спортивная форма и ярко-жёлтые волосы. Она сидит на подоконнике и вглядывается в монитор, где график то и дело скачет и опускается, истерично пища.       Ком в горле едва удаётся сглотнуть. Слова застревают внутри. Бомгю смотрит на острые черты лица лидера лузеров, на его напряжённо сжатые пухлые губы и чёрный прищуренный взгляд.       Эйс пахнет цитрусами. Бомгю почувствовал это ещё в ту ночь, когда они впервые остались тет-а-тет.       Воспоминания о сжатых на горле белых пальцах заставляют сердце конвульсивно дёрнуться, а резкий поток воздуха — выйти из онемевшего рта.       Эйс переводит свой взгляд с монитора на слившегося с больничной койкой Бомгю.       — Эйс.       Собственный голос кажется чужим. Низким, абсолютно уставшим и каким-то больным. Это «Эйс» прожигает грудную клетку насквозь, рискуя вылиться на койку чёрной магмой. Пару долгих мгновений они смотрят друг на друга в плавящемся молчании. Лидер лузеров спрыгивает с подоконника и подходит ближе. Из груди Бомгю вырывается воздух, когда Эйс падает на корточки перед его озябшим и больным телом, вглядываясь в абсолютно неживое, абсолютно уставшее лицо.       — Эйс.       Отвечает своим прокуренным и слегка гнусавым голосом. Что делает здесь — такая же загадка, как и скопление комет над его головой. Или у Бомгю просто галлюцинации.       — В твоей медицинской карте не указана болезнь сердца.       — Я не болею.       — И в обмороки падаешь просто так? — выгибает тонкую тёмную бровь.       — Иногда — да, — тяжело сглатывает. Слова едва пробиваются через поток сиплых вздохов-выдохов.       — Оригинально. Поверь, я знаю, когда люди мне врут. Можешь даже не пытаться юлить, — вкрадчивый, но такой недовольный шёпот, что сердце непроизвольно сжимается. — Что он тебе сказал?       Резкий панический выдох. Бомгю поворачивает голову в другую сторону, жмурясь, но цепкие пальцы Эйса несильно, но давят на подбородок, заставляя вернуться в прежнее положение.       У Эйса холодное всё. И взгляд, и душа, и пальцы. И его губы, наверное, тоже холодные.       — Я задал вопрос, — внутри что-то переворачивается. Так резко, что убегает в желудок. — Что он тебе сказал?       Бомгю облизывает сухие губы. Тоже едва тёплые. Очередной кульбит сердца он едва выдерживает — почти плачет.       В груди почему-то нестерпимо больно. Так, что лёгкие раздувает, а грудную клетку распирает чем-то неизмеримо большим. Монитор начинает пищать чаще — так, если бы Бомгю бежал марафон в этот момент. Эйс бросает быстрый взгляд на экран, замечая превышающую норму частоту сердечных сокращений.       — Эйс, у меня сердце болит, — хрипит из последних сил. Морщится, едва не плачет. — Теперь я правду говорю. Эйс, мне действительно очень больно.       Лидер лузеров резко выдыхает. Так же резко поднимается с корточек. На затылке треплет блондинистую шевелюру и, кинув неоднозначный взгляд на Бомгю, выходит из палаты. Медсестра через несколько секунд забегает внутрь, проверяя монитор. Бомгю не смотрит в никуда, погрузившись в собственные мысли. Рядом с ним всё ещё витает фантомный аромат цитрусов.       Через несколько часов врач из частной сеульской клиники забирает его с собой, чтобы поставить окончательный диагноз. Отъезд из пансиона, хоть и крайне недолгий, помогает перевозбуждённой нервной системе немного прийти в себя. Бомгю остаётся в клинике на двое суток. Сначала ему делают ЭКГ. Затем сутки мониторят сердечный ритм для выявления его нарушения. На следующий день (в срочном порядке именно по приказу господина Ли) ему делают МРТ.       За все эти сутки Бомгю не произносит ни слова. Больничная суета и белые стены не вызывают ожидаемого спокойствия, а наоборот лишь сильнее заставляют скукожиться в позе эмбриона на кровати. На и так влажное от случайно пролитой капельницы одеяло падают крупные слезинки, тут же впитывающиеся в ткань.       Бомгю ненавидит больницы. Но ещё больше он ненавидит оставаться в них один.       Перед тем, как отпустить его обратно в пансион, врач бесцветным голосом диагностирует:       — Синусовая тахикардия. Иных сердечных заболеваний не выявлено у вас. Постараемся сделать вывод из того, что имеем. В вашей медицинской карте есть заключение от врача. Год назад вы ведь попали в аварию, верно?       Бомгю панически вздрагивает, сидя на краю кровати и сгорбившись. Взгляд устремляется в стену за спиной врача, очевидно утративший окраску былой живости. Сейчас он снова абсолютно бесстрастный и серый.       Ему не нужно ничего говорить — господин Мо всё понимает без слов. Кивает сам себе.       — Значит и последствия были определённые. Подскажите, если не шоковое состояние, то сильная кровопотеря у вас была?       Через минуту-полторы Бомгю всё же отрывает взгляд от стены. Кивает и судорожно сглатывает.       — Была. Клиническая смерть и кома тоже были.       Господин Мо неудовлетворительно мычит.       — Тогда с вашим диагнозом я посоветовал бы…       — Не нужно.       Тишина залезает в голову.       — …Что, простите? — голос врача в мгновение делается непонимающим. Словно его пациенты никогда не отказывались от диагностики заболевания и его лечения. Бомгю переводит пустой взгляд на оторопевшего мужчину. Произносит едва слышно:       — Мне не нужно лечение.       — Господин Чхве, вы абсолютно не знаете…       — Я абсолютно точно знаю, что такое тахикардия и к чему она может привести. Но не нужно, нет. Не нужно никаких лечений, — господин Мо словно хочет сказать «вы сами себя слышите?», но затыкается, услышав следующее: — Я больше не хочу встречаться с отцом даже при угрозе летального исхода. Я лучше умру, чем он снова будет окунать меня головой в воду и говорить, насколько я проблемный и как он меня ненавидит.       Тишина. Осязаемая — её можно потрогать пальцами.       — Отпустите меня в пансион, доктор Мо. Прошу вас, — голос Бомгю скуляще-жалобный. Словно он вот-вот разрыдается. Словно всё, что тугим жгутом скручивается в районе груди больше года, вот-вот вырвется наружу отчаянным криком призрачной плакальщицы. — Прошу вас, доктор Мо. Я понимаю вашу растерянность но…       — Но я прежде всего врач, Чхве Бомгю, — серьёзно и грубо отрезает господин Мо. — И Вы — мой пациент. Я не имею права отпустить Вас куда-либо без должного лечения. Вы больны.       — Но несмертельно же, — криво усмехается. «Лучше бы смертельно» — проносится в голове. Бомгю не успевает поймать эту мысль. — Поверьте, доктор Мо. Пока я… я пока не могу. Потому что так или иначе нужно ввязывать в это отца. А я не хочу видеть его. Ни сейчас, ни когда-либо ещё.       Мужчина молчит. По разрисованным цветками плиткам скользят лучи зевающего солнца. По чисто белым стенам пробегает паук. Или муха. Доктор Мо отчаянно вздыхает.       — …Я обещаю, что после завершения обучения обязательно свяжусь с вами.       — Ставишь передо мной дилемму, — усмехнувшись, переходит на неформальный тон. Кажется, ворох мыслей в голове доктора заставил его сморщиться и потереть виски. Вероятнее всего, он разрывался между «помочь» и «понять». — Хорошо, — в конечном счёте вздыхает, что-то черкает на листках в планшете. — Хорошо, Чхве Бомгю. Я отпущу тебя, но при одном условии — ежемесячно ты будешь приезжать ко мне на обследования. Я свяжусь с господином Ли и разъясню ему ситуацию. Не переживай, — откровенная паника в глазах Бомгю была определённо заметной. Напрягшиеся плечи опустились, — я не расскажу о твоём настоящем диагнозе. Скажу, что есть подозрения, но патологию выявить не удалось. Собирайся, я отвезу тебя в пансион.       Поверить в то, что впервые за этот год он встретил понимающего и доверяющего ему человека, никак не удаётся. Даже на тридцатом километре от Сеула, возвращаясь в пансион на рабочей машине господина Мо.       Нет, нет. Его определённо обманывают. Определённо точно. Не существует на свете людей, которые поверили бы сломленному, брошенному и психически нестабильному подростку. Подростку. Со своими тараканами в голове, с вереницей депрессивно-суицидальных мыслей в воспалённом мозгу и сотнями шрамов на запястьях и ляжках. Просто нет. Ни один человек в здравом уме не отпустит подростка в таком состоянии в одинокое плавание среди морских холмов болезней и чередующихся апатий. Но доктор Мо почему-то отпустил.       Определённо зная, как втереться в доверие, чтобы по крупицам вытягивать из него остатки переплавленных в железо чувств.              Так просто ничего не бывает.       — Доктор Мо, — мужчина вопросительно мычит. — Вы лично знакомы с директором Ли?       — Мы были одноклассниками и сейчас поддерживаем связь, — подтверждает опасения. Бомгю вмиг напрягается. — Ты только не бойся. Я знаю, какой ужас он устраивает в своём пансионе, и ни в коем случае не поддерживаю это. Ты не первый ребёнок, которого мне приходится оттуда вытаскивать, — доктор Мо произносит хмуро. С оттенком горечи. — Буквально за месяц до твоего приезда я забрал оттуда мальчишку с острой сердечной недостаточностью. Слава богу, успел вовремя.       — Слабо верится в то, что вы ничего ему не расскажете.       — Ребёнок, — усмехается, чешет щетинистую щёку. — Поверь, мне уже пятый десяток, у меня самого трое детей и даже внуки. Я не только кардиолог, но и психолог по второму образованию. А ещё я не из тех людей, кто поощеряет физическое и ментальное насилие над детьми и в целом. Поэтому будь спокоен.       Слабо верится, да. Но почему-то очень хочется. Возможно, у Бомгю действительно проблемы с доверием, если он так легко принял помощь и понимание от незнакомого совершенно человека. Тем более взрослого.       Как-то… странно. И пугающе.       Когда они оказываются в пансионе, доктор Мо спешит в кабинет директора, а Бомгю — в свою комнату. Хан, Агуст и Сэм всё ещё на уроках. Подушка холодная и мягкая, а сон прозрачный и беспокойный.       А в воздухе струится слабый, но приятный цитрусовый аромат.

ʟօ$ɛʀ