loser club

ʟօ$ɛʀ

      В расписании на сегодня остался лишь урок биологии. К Чону он сходит позже, как только найдёт в себе силы разговаривать с людьми. Бомгю с трудом поднимается с постели, быстро умывает уставшее лицо, глотает антидепрессанты и наспех собирается, натягивая омерзительно-бардовую форму. Омерзительно-бардовая рана на нижней губе рыдает и болит, покрывается сухой корочкой. Бомгю засовывает тетрадь и учебник по биологии в портфель и выходит из комнаты. Шатко и медленно идёт по коридору.       Нет, он не собирается это делать. Не собирается привлекать к себе внимание отца снова. Не собирается заставлять его бить синие щёки и сломанные рёбра в очередном приступе агрессии. А потом извиняться под дверью, пока за ней, глотая горечь, считают синяки на теле. Бомгю не собирается лечить свою болезнь. Пока что. Пока не обнаружит себя совершеннолетним и независящим от отца. Пока не поступит в университет и не восстановится ментально.       Однако это произойдёт нескоро. Возможно, он даже не доживёт. Возможно, совсем скоро у него разовьётся сердечная недостаточность и для лечения понадобятся трансплантация сердца и деньги.       Разумеется, такой исход в какой-то степени пугает, хотя раньше ни одна мысль о смерти не могла заставить больное сердце вздрогнуть. Сейчас, при реальной угрозе, всё это ощущается иначе.       Кое-как он доходит до своей аудитории. Дверь в неё открыта. А воздух в коридоре горяч и, кажется, задымлён. Бомгю морщится от очередного спазма в груди и заходит внутрь.       Кажется, совсем ничего не изменилось. Каждый занимается своими делами. Джексон и Бэм по-прежнему спят на последнем ряду, Джисон жуёт всю ту же жвачку и бездумно листает учебник, Гамлет читает излюбленного Шекспира, Ян громко выясняет отношения с Джеем, а оставшиеся С-2 с неподдельным интересом наблюдают за разгорающимися страстями. Никто его не замечает. Так даже лучше. Он проскальзывает между рядом трибун и стеной так, чтобы его никто не заметил, и бесшумно, словно немой призрак, садится рядом с Ханом, который в удивлении и с каким-то необъяснимым восторгом поворачивается к нему.       — Выглядишь не очень, — констатирует факт — и это никак не удивляет. Он действительно похож на труп, вылезший из могилы только для того, чтобы рухнуть в неё обратно. — Агуст и Сэм переживали. Чон тоже.       И это ощущается так… необычно и так приятно. Словно он вернулся на два года назад, когда мама была ещё жива и переживала за него, когда Бомгю задерживался после школы и дополнительных занятий. Мгновенное воспоминание заставило кривую улыбку медленно расцвести на озябших губах и тут же исчезнуть.       — Хорошо, что ты вернулся. Правда, на биологию тебе идти не стоило, — Хан тычет в покрывшуюся сине-фиолетовыми разводами ладонь ручкой.       — Рэй говорил насчёт биолога, — вспоминает слова лузера во время урока физкультуры. Тут же невольно мутное и истлевшее воспоминание о медпункте заставляет всё внутри перевернуться, а кончики пальцев — дрогнуть. Бомгю отгоняет от себя фантомный образ Эйса и ощущение его холодных пальцев на лице, прежде чем они накроют его сознание лавиной. Не сейчас, нет, — что мне стоит его опасаться.       — М-м-м, — непонятно тянет Хан. — Но он был прав, в принципе. Он не клёвый чувак. Старшие рассказывали, что именно из-за него Эйс стал… ну, таким вот.       Бомгю озадаченно склоняет голову.       — Таким вот — это апатичным, грубым и… — пытается подобрать правильное слово, однако в голову ничего не приходит. Хан спешит ему помочь.       — Распутным. Вроде как да. Именно из-за него началась вот эта тема с лузерами-лаверами. Не знаю каким образом, но им даже старика Ли запугать удалось.       — Да уж, — всё, что он может сказать. — Не пансион, а дурдом.       — Тебе есть с чем сравнивать, — загадочно пожимает плечами Хан и отворачивается. Бомгю с подозрением косится на приятеля, переваривая вышесказанное. Какого…       Довольно высокий мужчина быстрым шагом заходит в кабинет. Джей сразу же отлипает от Яна, однако тот, даже не шелохнувшись, продолжает давить туфлей на ляжку брюнета и наматывать его волосы на кулак. С-2 рассеиваются по кабинету и замолкают. Лишь Джей скрипит что-то старосте, однако тот молчит и вдавливает ногу в мягкую плоть, обтянутую тканью чёрных брюк, сильнее.       Бомгю даже прищурившись не может разглядеть биолога. Однако он замечает, как тот, раскладывая вещи на столе, быстро поворачивает голову в сторону конфликтующих старосты и Джея, скользнув по ним взглядом.       — Ян Чонвон, прошу вас занять своё место и продолжить выяснять отношения после нашего урока, — у преподавателя голос бархатистый и грубый, однако с некоторой завораживающей глубиной. По рукам Бомгю пробегают мурашки.       Красноволосый староста встряхивает головой и шипит не своим голосом:       — Помолчи, а, — лицо Бомгю вытягивается в удивлении. Ян встряхивает шипящего и пытающегося оттолкнуть его Джея, напирая на него ещё больше. — Свернуть бы вам обоим шеи, — шипит уже в лицо брюнета. Бомгю кидает непонимающий взгляд на Хана, который шепчет:       — Сейчас поймёшь.       Чонвон с силой вжимает лицо Джея в тёмное дерево — по аудитории разносится глухой стук. Биолог молчит, пока староста продолжает то и дело бить Джея головой о стол, явно наслаждаясь зрелищем. Брюнет, однако, перестаёт сопротивляться и позволяет Яну руководить собой, как марионеткой. Через раз до их трибуны доносятся глухие стуки. Учитель биологии тем временем протирает очки и перелистывает страницы пухлой книжки, откинувшись на спинку кресла. Ему словно абсолютно до лампочки, и то, что происходит сейчас, — норма определённой нормы.       Словно вдоволь наигравшись, Ян поднимает лицо Джея и поворачивает его голову так, что Бомгю с Ханом удаётся увидеть его профиль. Лоб покраснел, бровь рассечена, а нижняя губа, кажется, порвана и кровоточит. Острую и пугающую улыбку старосты не заметить сложно. Он, любовно оглядев результат своих действий, снова наматывает чёрные пряди на кулак и звонко чмокает Джея в разбитые губы. Тот морщится и тяжело дышит, однако не отстраняется. Чонвон, пристально посмотрев в глаза, наконец отпускает его смятые пряди и убирает ногу, находившуюся в опасной близости от паха, с чужого тела. И не уходит, тем не менее. Садится рядом с Джеем, словно ничего не произошло, и откидывается назад. Джей стирает кровь с разбитых губ и, словно уже смирившись с поведением старосты, просто хлопает его широкой ладонью по ноге.       Биолог кидает на них взгляд исподлобья и откладывает сборник в сторону. Поправляет ушки очков и притягивает к себе журнал.       — Господин Ян, — Чонвон, кажется, не шевелится. — Мне придётся сообщить о данном инциденте вашему куратору. Вы, как староста, должны быть в курсе того, что в пансионе, в котором вы обучаетесь, очень строгая дисциплина.       Бомгю не может этого видеть, но Чонвон закатывает глаза. Резкие изменения в поведении старосты пугают его. Хотя изначально что-то в этих острых чертах лица, недоброй улыбке и подозрительном блеске глаз вызывало противоречивые чувства.       Хан сказал, что Бомгю всё поймёт. Но он не понимает.       — Да что тут непонятного-то, — тянет, трепля свою разноцветную чёлку. Бомгю суживает глаза.       — У него… раздвоение личности?       — Да нет, он просто сам по себе такой, — Бомгю снова не понимает. — Ну, типа, посмотри на него. Тут же латентный социопат налицо. На самом деле манипулятор тот ещё. Иногда Джея вот так вот может пиздить, если они во мнениях расходятся.       Если бы Бомгю не принял решение подавлять в себе чувства, то у него прямо сейчас отвисла бы челюсть. Он вылупляет карие глаза и в немом, но очевидном шоке смотрит на одноклассника. Хан пожимает плечами и отворачивается — биолог начинает проверять присутствующих по списку.       — А Пак Сонхун где? — незаинтересованно, чисто ради галочки. Мычит, когда кто-то со вторых трибун поясняет, что их бывшего одноклассника перевели в другой блок. — Ясно. Значит, удалось всё-таки.       И что-то в этой фразе было… определённо сквозящее ядом. Какое-то гнилое и мерзкое, склизкое и вязкое — его можно пощупать пальцами. Но Бомгю не понимал, что это. Какое-то отвратное чувство, которым окрашен не только тон, но и голос преподавателя, и его взгляд, и сам он полностью. Какой-то омерзительно-пугающий человек.       Возможно, Бомгю умеет видеть ауры людей. Потому что от этого человека тянутся чёрные-пречёрные щупальца во все стороны, так и норовя схватить кого-нибудь за ногу.       — Чхве Бомгю здесь?       Биолог поднимает глаза и медленно, очень медленно обводит взглядом из-под очков притихшую аудиторию, в тот же миг обернувшуюся на последние трибуны — на их с Джисоном место. Бомгю становится некомфортно. Очень. Он чувствует на себе липкие и удивлённые взгляды одноклассников, но больше всего его пугает медленно расползшаяся по узковатому лицу старосты улыбка: ядовитая, такая же острая и невозможно больная, отчего мурашки пробегают по спрятанной от чужих глаз коже. Бомгю нехотя встаёт под толчок локтем от Хана с обходным в руках и скучающе спускается вниз с необъяснимым напряжением в груди. Он выпил антидепрессанты и, по сути, ему должно быть всё равно, однако он чувствует очередной спазм в груди — сердце сжимают в кулаке, из-за чего лицо невольно кривится.       Биолог не сразу берёт у него обходной. Внимательно следит за тем, как Бомгю приближается, а потом пару секунд словно считывает с него всю информацию и изучает худое тело. Бомгю плохо от этого взгляда. Этого мерзкого и изучающего его взгляда. Он чувствует себя абсолютно голым с по-дурацки вытянутой рукой перед этим человеком. Холод касается подушечек пальцев, когда мужчина, едва их коснувшись, забирает обходной.       Бомгю тревожно. Очень. Биолог не сразу отводит взгляд от него. А Бомгю предпочитает не смотреть в ответ.       Но случайно сталкивается с ним взглядом и замечает нечто, проскользнувшее глубоко в чёрных зрачках. На самом дне.       Что-то чрезвычайно узнаваемое…       Биолог среднего роста и с лёгкой щетиной. Его чёрная укладка абсолютно ровная, а бордовый костюм элегантно выглажен.       И на пиджаке переливается рубиновая брошь.       Кажется, средний разряд. Самый низший — изумруд. Сапфир, разумеется, опаснее всего.       И это заставляет отстранённо поёжиться, ощущая внутри какую-то непозволительно предательскую необходимость скрыться за чужой широкой спиной, спрятавшись от всего мира. От этого взгляда. Пробирающегося в больные сердечные желудочки. Перекрывающего там клапаны.       — Что ж, Чхве Бомгю, — как-то гнусаво-тянуще, совершенно отвратительно, смакует на языке его имя. Приходится подавить в себе желание скривить истерзанные губы. Биолог, ничем не отличаясь от предыдущих преподавателей, ставит галочки и расписывается рядом с именем «Ли Ёншик». Возвращает обходной в озябшие руки и выдаёт какую-то чересчур довольную, пугающую и тонкую ухмылку. — Добро пожаловать в Сеульский исправительный мужской пансион для трудных подростков.       Бомгю не отвечает. Сжимает до вмятин листок и возвращается на своё место.       Возможно, его психика уже дала сбой. Но бурлящая кровь, то и дело отдающаяся невыносимыми спазмами в груди, подсказывает:       Рэй. В очередной раз. Оказался. Прав.       Почему-то масляный взгляд биолога разбудил в душе неприятные тревожные чувства. Впрочем, не то чтобы они оттуда уходили — просто притупились, затихли.       — Мерзкий тип, скажи? — Бомгю кивает. — Понятия не имею, как Эйсу было в кайф с ним трахаться. Я бы такому мужику не дал. А вот Чону…       — Блять, Хан, заткнись, — раздражённый толчок в бок. Ёншик начинает что-то писать на доске, привлекая внимание других. — Оставь при себе свои грязные мыслишки.       Джисон медленно, словно в слоу-мо, поворачивает к нему голову с распахнутыми глазами.       — Ого-о-о, — заинтересованно тянет. — У тебя голос появился? Начал гавкать? Мы-то думали, что ты тихоня тот ещё… Хотя Эйса знатно пизданул.       Бомгю не спрашивает, откуда сосед по комнате знает о случившемся после разговора в столовой. Лишь смеряет его раздражённым взглядом и уже не обращает на Хана внимание, сосредотачиваясь на записях на доске. Иронично, но этот год они начали с темы «Анатомия человека».       Но Хана на долгую игру в молчанку не хватает. Через минут двадцать он снова начинает нести какую-то чушь, но Бомгю его уже не слушает. Отстранённо кивает, пребывая в мире собственных мыслей. Воздвигнув перед собой и внешними раздражителями баррикаду. Гигантскую, которую не способно разрушить ни одно стихийное бедствие. Сил на разговоры нет. Даже писать сил нет. Поэтому где-то на середине лекции он пытается делать вид, что занят записыванием терминов, диктуемых биологом. Хотя мысли плывут в совершенно другую сторону.       Бомгю болен.       Весь.       Его разум, его тело, его сердце. Старые ожоги от утюга болят до сих пор тоже. И шрамы так знакомо саднят, словно их распарывают.       Но Бомгю не собирается сдаваться. По крайней мере, не сейчас. По крайней мере, пока он не выпустится из этого гадюшника.       Лекция заканчивается, когда учитель Ли оставляет на доске домашнее задание и выходит из кабинета, в последний раз кинув взгляд из-под очков на притаившегося позади всех Бомгю. Мужчина выходит из кабинета, громко хлопнув дверью, и по аудитории разбегается жужжащий гул. Бомгю и Хан складывают вещи в портфели, когда к ним неожиданно поднимается староста с Джеем в обнимку. Бомгю окидывает последнего взглядом и мысленно ему сочувствует — наверняка подобное случается часто. Хан так и застывает с закинутым на плечо портфелем.       — Рад тебя видеть, — Бомгю переводит взгляд на Чонвона. По спине пробегают мурашки. — Как ты себя чувствуешь? — староста склоняет голову, интересуясь.       — Вполне нормально, спасибо, — сухо отвечает Бомгю. Настроения разговаривать с кем-либо, а тем более с Чонвоном у него нет. Он уже собирается спускаться вниз, но весёлый голос старосты его тормозит:       — Очень хорошо, — Джей стоит ни живой ни мёртвый, сложив руки на груди. Смотрит себе под ноги, словно мыслями находится где-то не здесь. — Помнишь, ты про музыкальный кружок спрашивал? Пойдём сейчас, Хван как раз должен быть там, у них занятия по четвергам.       Бомгю смотрит сначала на Яна, потом на Хана. Последний тоже смотрит на него и пожимает плечами, дуя губы, мол, как хочешь. Однако идти куда-то со старостой… себе дороже. Нет, ну на хер. Бомгю с ним никуда не сунется, особенно после сегодняшнего.       Он качает головой.       — Спасибо, но я уже как-то… передумал, — Чонвон видит всё по глазам. Видит и усмехается, а во взгляде проскальзывают усмешка и удовлетворение. Бомгю сглатывает и спешит быстрее спуститься вниз — присутствие пугающего старосты его тревожит. — До завтра.       — Пока-пока! — машет им с Ханом в спину Чонвон, продолжая насмешливо улыбаться. — Если всё-таки захочешь куда-нибудь вступить, я к твоим услугам.       Да, как же. Бомгю к Яну близко больше никогда не подойдёт.

ʟօ$ɛʀ

      И было у него в груди что-то такое тревожное. Чувство тревожного ожидания, если быть точнее. Когда и без того сумасшедшее сердце заходится ещё сильнее, стуча о рёбра, а в желудке как будто рой бабочек возится.       Как оказалось, не зря.       Они с Ханом идут по пустому коридору, где проскальзывают только редкие звуки из едва приоткрытых дверей. Джисон свистит какую-то мелодию, разглядывая дырки от вилок на стенах и пиная каждый горшок с цветами, а Бомгю устало смотрит себе под ноги, надеясь как можно скорее улечься в постель. Он не спал нормально уже пару суток.       Однако завернуть в свой корпус им не дают. Точнее, Бомгю останавливается, прикованный к земле ядом цитрусового парфюма и тремя чёрными силуэтами возле окна. Того самого, на подоконнике которого Эйс сжимал его горло своими холодными пальцами. Бомгю сглатывает и даже не смотрит на озадаченного Хана. Который, к слову, тоже останавливается в напряжённом ожидании. Они не могут услышать, о чём говорят лузеры, однако, стоит одному перевести на них взгляд, как Бомгю внутренне содрогается. Брюнет без какой-либо эмоции на лице кивает подбородком в их сторону, и в тот же миг Бомгю невольно встречается взглядом с Эйсом.       Холодным таким. Мёртвым.       Но из-за которого почему-то становится так тоскливо.       Бомгю не слышит, но Эйс медленно выдыхает. Так, будто несколько лет ждал письмо от без вести пропавшего. С облегчением. Отталкивается от стены и медленно, словно даже как-то неуверенно, идёт к ним. Хан тянет за рукав, бешеная моль стукается о плошки с цветами. Сердце Бомгю похоже на эту моль: тоже бьётся о стенки грудной клетки. Хан тянет за рукав, но Бомгю стоит. Слышит, как сосед по комнате чертыхается. Вздыхает обречённо, но прекращает попытки сдвинуть озябший монумент и скрыть от чужих безжизненных глаз.       Бомгю невольно задаётся вопросом — а была ли она там вообще когда-то?       Впрочем, блеск от тусклого освещения настенных люстр не скрывает мрак чужой души.       Эйс подходит с немым вопросом в глазах. Бомгю — нужно отдать должное успокоившейся после принятия таблеток нервной системе — выдерживает этот взгляд. И присутствие Эйса выдерживает тоже. Хан отходит в сторону, подальше к стене, и с заинтересованностью волнистого попугая, склонив голову, наблюдает.       Яркий цитрусовый парфюм врывается в альвеолы. Кажется, устраивает там революцию, на мгновение прерывая процесс газообмена. Что-то в груди лопается, будто воздушный шарик. А Эйс смотрит — и Бомгю смотрит в ответ.       Кажется, что-то между ними ломается. Что-то неосязаемое и видимое лишь на эзотерическом уровне. Что-то, ограждающее их друг от друга — спасающее друг от друга.       Бомгю никогда не признается себе в том, что подсознательно сам пытался это что-то разрушить.       Возможно, у него действительно проблемы с доверием.       Молчание накрывает цунами их головы, потому что — ну, вот так. Потому что никто не произносит ни слова — кажется, даже моль замерла где-то, слившись со стенами.       Эйс поднимает руку, но тут же её опускает — занимательное зрелище. Хаос обнимает со спины и заставляет ноги покорно затрястись. Эйс выше и сильнее, его парфюм ударяет в глотку и щиплет слизистую, а обветренные пухлые губы стиснуты, словно сжимают сигарету. А вокруг — коридор в полумраке, озябшие привидения пансиона и отчего-то притихнувшие все. Бомгю только потом замечает, что эти все давно скрылись — кто за поворотом, а кто в своей комнате. И только призраки, кажется, подслушивают.       — У тебя болезнь сердца.       Бомгю усмехается. Так, словно ребёнок сморозил очевидную чушь. Впрочем, всё так и есть.       — Удивил.       Выходит, правда, грустно. И Эйс это замечает. Склоняет привычно голову, завернув руки в тонкие чёрные перчатки. Сверху водолазки, кстати, такой же чёрный пиджак с вышитой эмблемой, где роза то ли истекает кровью, то ли горит — а может, и всё вместе. Бомгю возвращает взгляд с эмблемы на фарфоровое лицо с лопнувшими синими капиллярами на щеке и прищуривается, словно пытаясь разглядеть на ней демонов, повисших на тонких сосудах.       Наверное, разглядывать людей вот так не очень прилично, но о каких приличиях вообще может идти речь, если напротив — Эйс. Местный авторитет и гроза всего пансиона, так очевидно пытающийся вылепить из себя подобие человека. Ключевое слово — пытающийся. Выходит у него из рук вон плохо, на самом деле. Хотя он куда лучше местных мозгоправов и людей с признаками синдрома бога.       — Почему ты пришёл в медпункт? — всё ещё пытается разглядеть демонов где-то на щеке и в глубине зрачков. Эйс неловко встряхивает головой, и они разлетаются по всему коридору — Бомгю не успевает поймать их пальцами. Зато успевает Эйс, тихо и как-то непривычно для себя мягко отвечая:       — Проверял твоё состояние.       И что-то… и что-то там внутри дрогнуло. Кажется, разобьётся. Вдребезги. В груди так давит, будто сердце сжимают кулаком. А зрачки бегают туда-сюда, потому что там — Эйс, который непривычно откровенен и как-то… непривычно мягок, будто верхний слой льда наконец оттаял.       Кажется, во взгляде можно прочитать непонимание и призрачную надежду, потому что Эйс отворачивается и, словно до этого ничего не говорил, устремляет свой по-прежнему пустой взгляд в стену. Опрометчиво Бомгю решает, что у Эйса в голове — сотни мыслей. Может, просто притворство? Бог знает. В калейдоскопе чувств трудно выловить что-то одно — ему это известно.       Они стоят. Напряжённая тишина садится на их головы и обнимает за плечи. Глупая моль бьётся о плошки с цветами и стены. Ветер завывает через картонные стёкла. Призраки шепчут что-то на ухо и пытаются схватить за ворот, но Бомгю успевает отшатнуться прежде, чем полупрозрачные и едва осязаемые пальцы коснутся бледной шеи. Эйс старательно избегает взгляда, и Бомгю почему-то не собирается уходить — будто что-то — кто-то — приковало его ноги к земле. Подошва обуви срослась со вздувшимся линолеумом — никуда не деться.       Больное сердце в очередном приступе сжимается болезненно, но потом отпускает. Бомгю медленно выдыхает, будто до этого держал весь воздух в лёгких, и опускает голову.       Почему ты не уходишь?       То ли себе, то ли Эйсу. А может быть, им обоим. Почему никто из них не уходит? Почему эта тишина натягивается полотном над их головами, одновременно смущая и пугая? Почему Эйс, будучи равнодушно-апатичным и отстранённым, таким холодным и жестоким — вот так?       Бомгю в замешательстве. А потому не замечает, что Эйса уже давно нет.       Может быть, Эйс — всё же его галлюцинация?

ʟօ$ɛʀ

      Как ни странно, остаток вечера был спокойным. Тихим каким-то. Юнги только выглядел слегка взволнованным и Сэм отсутствовал. Хан прятался под одеялом со своими демонами.       Настенные часы уже давно показывают половину первого ночи. А в голове опять бессонница. Со своими пальцами-щупальцами и чёрными впадинами вместо глаз. Или это смерть. Уснуть, в общем, не получается — поэтому он просто смотрит в потолок, надеясь, что на него обвалится крыша и раздавит всю его сорокакилограммовую тушу. Переломает все хрупкие кости и органы превратит в фарш. Сердце особенно.       Призраки стучатся в дверь. Бомгю хочет им открыть, но вспоминает, что где-то там ходит комендант. Но призраки стучат всё настойчивее, поэтому Бомгю поднимается, чтобы их прогнать. Кровать скрипит, но никто не просыпается — только Сэм поворачивается на другой бок и бурчит что-то. С крыши что-то падает — глухой стук встречается с карнизом и уходит дальше в бездну. Труп, наверное. Или это Бомгю упал.       Петля не выдержала.       Щёлкая замком, Бомгю не ожидает увидеть напротив себя тату-сердечко под глазом. И лукавый до безобразия взгляд тоже. Рэй улыбается — и темнота не скрывает его ухмылки.       — Что ты здесь делаешь? — шёпотом отстранённо. Глаза уже давно пустые. Как и сердце, впрочем.       Рэй издаёт смешок. Манит ладонью в коридор, кивая за его спину.       — Если не хочешь, чтобы мамочка узнала наши с тобой секретики, выползай сюда. Если она проснётся, боюсь, оба огребём, — Бомгю выгибает бровь, но ничего не говорит. К странности Рэя он уже давно привык. Хан предупреждал, что с ним дела плохи — но, несмотря на всё, Бомгю Рэю… доверяет.       Какая ирония.       Скрип двери — никто так и не просыпается. Рэй стоит спиной чуть дальше по коридору, поворачивается, убедившись, что Бомгю следует за ним. Запрыгивает на злосчастный подоконник и достаёт зажигалку из кармана пиджака. Играется с огнём.       — Плохо держишь свои обещания.       Бомгю понимает, что Рэй имеет в виду. Подходит ближе и опирается спиной на стену. Точно так же, как когда-то это делал Эйс. Бомгю ловит себя на подозрительном сходстве и отшатывается, принимая другую позу. Правая рука лидера лузеров, наблюдая, усмехается. В полумраке коридора пламя зажигалки освещает его подбородок. И красные глаза.       Красные глаза.       Рэй плакал?       — Во-первых, я ничего не обещал. Во-вторых…       — Сердце, Эйс рассказывал. Тяжело тебе будет здесь выживать, — японец на него не смотрит. Его больше привлекает танец пламени, которое то и дело потухает. Рэй вздыхает и переводит взгляд на съёжившегося Бомгю. — В общем, думаю, ты меня поймёшь. Должен, по крайней мере. Это в твоих же интересах.       Бомгю выгибает бровь. Сделка с одним из лузеров?       — Насколько безопасно для меня?       Рэй хмыкает и улыбается. своим пожирающим взглядом дотрагивается до сердца души.       — Не переживай. Я не настолько жесток, чтобы причинять боль хрупкому испуганному медвежонку.       От сравнения Бомгю передёргивает. Хочется ответить что-то колкое, но он понимает, что Рэй не в настроении. Сегодня он чересчур серьёзен.       — Ну так что? Чего ты хотел? — нетерпеливо спрашивает Бомгю. Рэй резким движением подбрасывает зажигалку и, поймав её, не смотря на Бомгю, произносит:       — Покровитель Агуста когда-то был лучшим другом моего отца, а потом предал его. Этот ублюдок решил, что имеет право распоряжаться чужими жизнями. Послал Агуста в качестве информатора и пригрозил ему смертью, если он кому-нибудь расскажет о планах клана Мин уничтожить мою семью. Вот только этот урод и не догадывался, — глаза Рэя начинают сверкать злобой, а на лице появляется пухлогубая улыбка. Оскал. — что уже как минимум три продажные шкуры его клана вот уже пять лет работают на моего отца. Этот псих собирается устранить меня, единственного наследника, с помощью Агуста, а потом прикончить и его самого. Какая жалость, что и ты теперь в зоне риска, — брюнет переводит на Бомгю свой ехидный взгляд. А Бомгю ничего не понимает. Абсолютно. — Ах да, прости. Ты, наверное, не совсем понимаешь, о чём я.       Рэй спрыгивает с подоконника и подходит ближе. Протягивает руку для рукопожатия, а у Бомгю по спине пробегает могильный холод:       — Накамура Рэй, старший и единственный наследник якудза Накамура-гуми из Кагосимы. По матери — Пак Чимин. Надеюсь, теперь ты понимаешь всю серьёзность ситуации.

ʟօ$ɛʀ