Битва славы / Glory's Fray

Солнце клонится к закату, оранжевые когти вечерних облаков тянутся по небу, угрожая лиловым кровопролитием на горизонте.       Кайло Рен входит в большой внутренний двор, его выложенная плиткой земля мерцает от танцующих огней и теней, где уже начали формироваться небольшие группы. Он останавливается наверху лестницы, прислонившись к колонне, и тихо созерцает.       В последние годы он присутствовал на некоторых пирушках Сноука. Сегодняшнее празднество больше похоже на элитное мероприятие: члены верховного суда бродят вокруг в поисках покровителей, за которыми ухаживать, и слуг, которых можно подкупить.       Прежде чем он успевает завершить манёвр в менее заметный угол двора, рядом с ним раздаётся знакомый хриплый голос Эматта.       — Ты определённо ушёл в спешке, — усмехается он, поднимая руку. На его пальце болтается лавровая корона.       — Ты забыл это.       Кайло хмурится.       — Я не забывал, — ворчит он, примостившись к колонне. Его туника пахнет льном и теплом, высушенная на сладком и ласковом ветру предвечернего дня. Если не считать постоянного внимания, порядком смущающего, которое ему уделяли в общественной бане, купание было весьма освежающим, после чего он мог надеть выстиранную одежду. Даже сейчас его мягкие волосы цвета воронова крыла издавали запах ароматного масла.       И тем не менее, хотя запах и чувственный комфорт убаюкивают его, это не снимает затянувшегося ощущения тревоги, которое он ощущает.       Эматт вздыхает, качая головой, и засовывает лавровый венок под мышку.       — И что мне с тобой делать?       На это Кайло едва заметно улыбается. Что для большинства вовсе не является улыбкой, а некой причудой в глазах. — Продолжай управлять моими боями и найди мне какое-нибудь подходящее вино. — его взор рыщет по толпе, когда он тревожно вздыхает.       — Нет желания помнить эту ночь.       С хрюкающим, нерешительным смехом Эматт подзывает слугу, который начинает наливать им обоим.       — Не в восторге от римского праздника?       — Не в восторге от любого праздника, — хмыкает Кайло, выхватывая вино у слуги, который шагает прочь, избегая его взгляда. Пока его спутник в созерцательном молчании делает глоток, Кайло уныло смотрит в свою чашу.       — Боюсь, Сноук требует положить конец моей добродетели.       Эматт давится, вытирая вино со своей белой бороды.       — Твоей что?       — Успокойся, — тихо рявкает Кайло, уже достаточно расстроенный мрачной перспективой вечера. Пока Эматт откашливается, он замечает толпы мужчин и полуобнажённых женщин рядом с ними, идущих со странным блеском в глазах. Его сердце начинает колотиться и проваливаться в липкую жижу собственной плоти при виде этого зрелища.       — Думаешь, гладиатор ничего не знает о самоконтроле?       — Я уверен, что знает многое, — отвечает Эматт хриплым от выпивки голосом, но мягко и серьёзно.       — Господин Рен, если я осмелюсь…       Кайло усмехается.       — Твой пыл на арене, твоя ярость, весь Рим знает, что твоя сила не имеет себе равных. Прости меня, за то, что я был несколько шокирован тем, что такая страсть не перешла в… другое русло.       Пока Эматт говорит, его старые глаза следят за женщиной в голубом, её обнажённый живот виден всем присутствующим. Кайло демонстративно отводит взгляд, слова эхом отдаются в его чаше, когда он подносит её ко рту.       — А я думал, Рим ценит чистоту.       — Чистоту, да. Одиночество? — Он хмурится, глядя на Кайло с грустью в глазах, и вглядывается в лицо молодого человека, словно читая там что-то. — Нет.       Кайло почти отвечает с насмешкой, но во дворе раздаётся ритмичный звук барабанов. Он, Эматт и несколько других запозднившихся гостей покидают лестницу и ждут внизу, пока две колонны барабанщиков и танцоров, а также слуг выстраиваются в очередь.       Когда Сноука заносят в поле зрения на носилках, толпа взрывается аплодисментами. Все, кроме Кайло, который залпом допивает остатки вина.       Компания замирает, преклоняя колени, когда Сноука спускают с носилок и он поднимается, чтобы встать на вершину лестницы в своей развивающейся белой атласной тоге, отделанной золотом. Она безвольно свисает с его корсажа, придавая ему квадратный вид, выдавая ненаблюдательный взгляд.       — Мои верные подданные, — кричит он, сплетая пальцы с довольной улыбкой. — Добро пожаловать. Пришло время Весталии. Ещё один год изобилия для Рима.       Пока он говорит, во дворе раздаются тосты и всплески аплодисментов. Даже Эматт пьёт за это.       Глаза Сноука скользят по присутствующим, пока не находят Кайло. Он задерживает на нём взгляд на мгновения, прежде чем продолжить:       — Сегодня нам есть что праздновать. Наш благородный город процветает. Наши территории множатся. Наша культура обогащается. Мои уважаемые гости, я приглашаю вас: сегодня вечером наслаждайтесь всеми удовольствиями Рима. Ешьте. Пейте. Веселитесь, — он смотрит на Кайло, поднимая чашу, поданную ему. — Будьте плодородными.       После этого с поднятием руки начинает играть музыка. Звучат лиры и арфы, лёгкий бой барабанов пульсирует в наступающем вечере. Зажигаются факелы и масляные лампы, танцуя красными тенями, когда солнце перестаёт мерцать лучами. Кайло удаётся выпить несколько кубков вина. Его кислота заставляет его жаждать большего, даже когда лёгкое удовольствие от опьянения начинает расти.       В какие-то незначительные моменты аристократизма он братается с теми, у кого хватает смелости приблизиться к нему, обмениваясь поверхностными комплиментами. С наступлением ночи еду подают во дворце, где массивный зал завален кушетками и подушками. В какой-то момент он лежит среди толпы молодых людей, без энтузиазма произнося тосты за предстоящее празднование какого-то турнира, и ещё сильнее откидывается назад. Лавр на его голове съезжает; похоже, Эматт в какой-то момент надел на него венок.       Сноука нигде не видно, пока не начинаются церемониальные танцы. Он сидит надо всеми, выбирая сочный виноград и сыр, пока танцовщицы занимают свои позиции.       Они медленно танцуют под музыку, их руки парят в воздухе, пока они двигают обнажёнными животами. Один из мужчин рядом с Кайло указывает на женщину впереди. Какая-то высокая, острая тварь с хищным взглядом, устремлённым на него, совершает жертвенные движения древнего культа.       Он, как и все присутствующие, наблюдает за танцем. Но на уме у него только отчаяние, тёмное и затяжное, дёргающее за потрёпанные концы сознания. От жара комнаты и непроизвольной реакции его глаз Кайло захлёстывает стыд и отвращение, и он понимает, что не может остаться.       Кайло Рен встаёт, как только танец подходит к концу, и, пожав плечами, пробирается сквозь толпу под предлогом чрезвычайной ситуации. Тем не менее, в некотором смысле так и есть. Он знал, что из этой ночи ничего хорошего не выйдет, и даже в своём опьянении он не желает видеть, где его хозяин прикажет этой ночи закончиться, чувствуя, как его глаза наблюдают за ним из-за каждого покровителя и колонны, погребённые в его сознании.       Как только он собирается уйти, танцовщица, наблюдавшая за ним, появляется в поле его зрения, преграждая ему путь. Он хмурится.       Она обнажает ряд ровных, крупных зубов, подаваясь вперёд так, что обнажается её декольте. Её голос — перелив шёлка.       — Ты — Кайло Рен, не так ли?       — Да, — невозмутимо отвечает он, — прочь с дороги.       Она игнорирует его.       — Я — Базин Нетал, дочь персидских патрициев в Риме…       — Мне плевать, — говорит Кайло, отдавая пустую чашу проходящему мимо слуге. Когда он это делает, проходя мимо неё, за ним следуют презрительные взгляды.       Кайло Рен не жалеет об этом, неуклюже пробираясь через двор к выходу, а затем через сады к конюшням. Он отыграл свою роль. Присутствовал на пирушке, каждым дюймом изображая сверкающего гладиатора императора Сноука. Но более он это терпеть не намерен. Если он умрёт по пути домой, ему плевать. Скатертью дорога, исчезнуть в этом бессмысленном танце.       Он врывается в конюшню, насекомые порхают и сгорают в пламени лампы. Казалось, это место заброшено, но он знает дорогу. Кайло находит Сайленсера, выводит его и тихонько шепчет что-то своему взволнованному коню. Действительно, он, должно быть, выглядит просто кошмарно в вечернем освещении.       Сегодня вечером ему требуется больше усилий, чем обычно, чтобы оседлать коня, но меньше, чтобы выехать из конюшни и пустить жеребца галопом. Немногочисленные путники на дороге задыхаются от шока, когда он мчится мимо в ночном тумане, но он не сбавляет ход, даже когда подъезжает к городским воротам.       Порыв ветра в лицо, холодный свет звёзд, всё это так и манит блаженно закрыть глаза. Часто это — единственный покой, который он может найти, мгновение между пространством и временем, полёт над пустынной землёй, где он не принадлежит никому, кроме ночи.       На протяжении шести лет он служил Риму. Императору Сноуку. Его преданность непоколебима, его обязанности неоспоримы. Но по мере того, как его титул из грозного завоевателя превратился в уважаемого гладиатора, его честь в глазах Сноука уже начала падать.       Гнев растёт внутри, зреет в сжатых ладонях. Причина его появления очевидна. Сноук хочет, чтобы он был в его преторианской гвардии, трофей его успехов рядом с ним. Он много раз предлагал эту должность Кайло. Единственным способом выскользнуть из могущественной хватки Сноука была горячо любимая Кайло карьера гладиатора и вечная гордость римского императора.       Конечно, Сноук неизбежно прибегнул бы к какому-нибудь отвратительному замыслу вроде пьянства или разгула, чтобы ослабить решимость и репутацию Кайло, или, по крайней мере, попытаться запятнать его боевую тактику и оставить его без источника своей силы. Этого достаточно, чтобы заставить его кровь закипеть под кожей, разорвать его на части яростью и желанием, так тщательно созданными и безжалостно взращёнными.       Он добирается до своей виллы в течение часа, римская сельская местность окружена высокой травой и зарослями сорняков. Запах пшеницы и домашнего скота плывёт вниз по склону, вдали от его обширных владений. Дикая природа и тишина обычно дарили ему покой, но сейчас всё что он хочет — это оказаться в своей постели.       Часть его домашней прислуги встречает его в конюшне. Допхельд Митака, его императорский посланник и личный слуга, приветствует его с лёгкой нервозностью, которая, когда Кайло впервые нанял его, значительно повысила его эго. Теперь это больше напоминает досадную помеху, но он не может заставить себя найти кого-то на замену. Кроме того, Сноук вряд ли позволит это, и, как и всем мужчинам, ему нужно как-то развлекаться.       Даже наполовину пьяный, Кайло понимает, что Митаке есть что сказать по тому, как кровь отхлынула от его лица.       — Есть новости за день? — невнятно бормочет он, желая поскорее покончить с этим.       — Не совсем так, сэр, — шепчет слуга, следуя за Кайло, когда тот заходит на свою виллу.       Кремовые стены переливаются в свете ламп, а лёгкий ветерок развевает длинные шторы по полу атриума.       Направляясь в свои покои, он стаскивает с себя тунику и бросает её в готовые руки Митаки. Воздух приятно холодит голую грудь, особенно после вечернего зноя, собиравшегося в складках его конечностей. Его слуга, обычно невозмутимый при виде хозяина в одной лишь набедренной повязке, сегодня выглядит каким-то не таким, от чего у Кайло сжимаются зубы.       — Тогда что именно ты хочешь мне сказать?       Говоря это, Кайло поворачивается, чтобы войти в комнату. Но когда Допхельд бормочет, чтобы его хозяин подождал, уже слишком поздно.       На краю его кровати сидит девушка, прикованная к столбу.