Качели

      Проснулась я уже поздно вечером. Напал дикий голод. Натянув обычную одежду и взяв кошелёк, было решено отправиться в ближайший круглосуточный — купить чего-нибудь поесть, да покалорийнее.       Стало ощутимо прохладнее, но назвать погоду зимней можно было с приличной натяжкой. Подмёрзли образовавшиеся днём лужи, некоторые дорожки стали непроходимыми из-за целиком покрывшего их льда, несколько прохожих на моём пути не совладали с напастью среды и, сдерживая, а иногда и нет, матюки, валились с ног.       Несмотря на будний день, то тут, то там можно было услышать или увидеть группки молодёжи разных возрастов, для которой день, похоже, ещё и близко не заканчивался. Возле нужного мне магазина их было поменьше, видимо, алкоголя там после десяти не продавали, а потому интереса такое заведение не представляло. Всё ещё чувствуя на себе последствия утреннего происшествия, я держала не самую высокую скорость, что было не присуще моим ногам. Медленный шаг доставлял ощутимый дискомфорт, но и выдыхаться посреди темени было бы опрометчиво — мало ли, что могло случиться. Подойдя к дверям супермаркета и обратив внимание на пару ждущих непонятно чего девушек плюс-минус моего возраста, я зашла внутрь.       Купив любимой газировки на радость поджелудочной, пакет пельменей, тостового хлеба заместо сметённого за день с полок обычного, и какой-то привлекательно выглядевший салат в пластиковом контейнере, я вышла на улицу. Одна из ранее замеченных девушек меня окликнула, заставив подойти.       Встав перед ней, заметно возвысившись, я стала ждать дальнейших реплик, осматривая незнакомку целиком.       Что происходит, только наш век изобилует таким количеством карлиц или просто они перестали во младенчестве дохнуть?       — Тебя как зовут?       Сейчас клянчить будет или типа того.       — Алиса, — я сохраняла холодно-безразличное выражение лица.       — Привет, Алиса, — голос подала уже её спутница, также не отличавшаяся высоким ростом, но выделявшаяся почти белыми волосами, вызывая во мне сомнения в натуральности их расцветки. Лицо её излучало интерес, глаза были широко раскрыты, сама она чуть не прыгала, глуповато улыбаясь.       Объебалась что ли?       Первая девушка, глянув в сторону компаньонки, кивнула.       — Я — Настя, это Вика, — от неё исходил несильный, но заметный запах вина или чего-то наподобие, — не хочешь с нами потусить?       Странно это всё и подозрительно. Сейчас за дом приманят, по голове дадут и выебут, либо на органы продадут. Да и просто ограбить могут. Хотя, может, им действительно не с кем провести вечер, в ночь переходящий.       — Зависит от ваших намерений, — свободной от пакета рукой я полезла в карман куртки, схватилась за сложенный нож. Покосилась влево, затем — вправо, жалея, что не могу увидеть того, что позади.       Нет, здесь я в относительной безопасности — магазин рядом, вон и камеру видать. Им надо сперва увести меня куда-нибудь.       Анастасия прервала поток моих мыслей.       — Да мы просто погулять хотели с кем-нибудь, но что-то никого нет, — её спутница утвердительно кивала. — Собирались уходить, а тут из темноты ты выходишь…       — У нас и готово всё, — Вика ударила рукой по висящему за спиной рюкзаку, заставляя находившиеся в нём бутылки задребезжать.       Даже не знаю. Как угроза они не выглядят, да и мне не приходилось никогда вот так, с порога, с кем-то проводить время.       Чуть подумав, я всё же согласилась.       — Ладно. Куда пойдём?       Они встали по оба плеча от меня, Настя заглянула в висевшей на руке пакет, а Вика, обвив мою спрятанную в карман и всё ещё удерживающую нож руку, проголосила:       — Да какая разница, разберёмся!       То есть, решай всё сама, Алиса.       — Пошли за мной тогда, знаю нормальный двор.       Конечно же, имею ввиду двор моего дома. Там у меня, в случае чего, шансов побольше.       Уже зашагав в нужном направлении, я резко остановилась и оглядела не понимающих моей остановки девушек. Моё лицо само приняло серьёзный, даже грозный вид.       — Учтите, если это ловушка — я не уйду, не сказав слова.       Они только рассмеялись, Настя спросила:       — Какая ловушка-то?       — Хрен вас знает.       Познакомившись чуть поближе, мы добрались до намеченной точки. Отыскав песочницу, на которой было удобно сидеть и которая не была особенно на виду у случайного прохожего, мы принялись определяться с гастрономической частью. Салатом пришлось пожертвовать, газировку я уберегла, указав на имевшийся алкоголь, а пельменям пришлось подтаять и слипнуться. Хлеб пока что избежал взора не совсем трезвых девиц, но на его сохранность к концу возлияний я не рассчитывала, заочно похоронив.       Выяснив, кто, где и на кого учится, мы перешли к другим темам, подкрепляя разговор переходящей по кругу бутылкой известного вермута, в обычной жизни вызывавшего отвращение не только вкусом и действием, но и собственной «попсовостью». Но теперь, когда за дело платила не я — грехом было бы отказаться.       Да и что мне делать трезвой в компании угашенных?       Уже порядком опьянев, наше трио всё больше и больше углублялось в дебри личных переживаний, которыми было не с кем делиться, кроме друг друга. Очередь, конечно, дошла и до меня. Всё ещё контролируя себя достаточно, чтобы не вываливать всё и сразу, я стала понемногу делиться своей проблемой:       — Недавно я поняла, что кое-кого люблю, — мои собутыльницы синхронно загудели, выказывая интерес.       Не зная, как изъясниться так, чтобы не открывать всего, я всё-таки сдалась, перестав надеяться на потравленный мозг.       — Этот кое-кто — девушка.       — О-о-о! — Настя и Вика разве что не пищали от восторга, но мне было не особо весело. Приходилось снова акцентировать внимание на собственной, как бы громко это ни звучало, душевной ране.       — Этот… Эта. Кое-кто — моя младшая сестра.       Теперь смешков и восторгов слышно не было. Устав их ждать, я вновь заговорила:       — И я не могу ей об этом сказать… Вот вообще никак.       Тактично умолчав о субботнем «приступе бешенства» и том, как чуть не изнасиловала собственную сестру, я продолжила рассказ, раскрывая подлинную суть проблемы.       — Все эти… Хахали! Вьются вокруг неё, такой дружелюбной, приятной, умной. Просто красивой. А я что? Я же не могу отпихнуть их и сказать «занято, мной».       Я горько усмехнулась.       — А если и сказать! Что она подумает? Что родители скажут? Меня сразу же ссаными тряпками погонят куда подальше!       Подскочив и разгорячившись, принимая в сердце смешанную с гневом досаду, я стала ходить перед песочницей взад-вперёд и рассуждать вслух:       — На самом деле, что мы сёстры — мне-то всё равно. Всю жизнь — почти как чужие люди. Но эти-то, — я указала рукой куда-то в пустоту, — говном за… Говном заплюют! Ладно-то они, на этих можно и… На них-то поебать. А она что? Если она не разделит? Я же на месте прямо, возьму и кокнусь!       Девушки продолжали молчать, но слушали.       — Я, дура такая, думала: если нет, вот, друзей у меня, да? Если всем на меня всё равно, а мне — на всех… То так всю жизнь может продолжаться. Ну, — я шлёпнула себя по лбу, — тупая!       Отвлекшись от нарезания кругов, я остановилась и повернулась к слушательницам.       — Я пыталась же, чтобы как раньше. Чтобы опять. Сидеть-пердеть, горя не знать. Не могу!       Звучно рыгнув и передёрнувшись, обозначив некоторые итоги, завершила эту не совсем связную речь:       — Сказать не могу! И не сказать не могу! — я задрала рукав и продемонстрировала длинные, относительно свежие порезы на левой руке. — Только ножом из себя это… Это чувство можно вытравить. Пф! Да и то на время только! Бухать или резаться — середины нет.       Присев обратно на край песочницы, я констатировала:       — Вот.       Рука полезла к Насте, сидящей поодаль, дабы выхватить уполовиненную бутылку. Поднеся горлышко ко рту и уже запрокинув голову, я обратила внимание на слабо мерцающие в городском небе редкие звёзды и сделала несколько больших глотков. Выпила я уже больше остальных, вместе взятых.       Как обычно.       Захотелось упасть. Что и было сделано. Спина легла на твёрдый песок, недавней оттепелью освобождённый от снега, зато подмёрзший. Голова тоже не убереглась от участи быть запачканной песчинками и пылью.       Моему примеру почти сразу последовала сидевшая посередине Вика, казалось, ещё усерднее стремившаяся загрязнить свои густые светлые волосы. Настя от наших сомнительных пристрастий отгородилась, попивая содержимое бутылки сидя.       После продолжительного молчания, она всё же заговорила.       — Хуёвая ситуация.       Ноу щит, блядь.       Позже высказалась Виктория:       — Я думаю, что надо… — она подавила желудочный позыв. — Что надо сказать ей.       Вика положила мне на живот свою руку, дабы заставить меня повернуть голову, убедиться, что её слышат. Удостоверившись в этом факте, руку она всё же не убрала.       Вернулось молчание, прервавшееся только предупреждением Насти о том, что ей нужно отлучиться. Зачем — догадаться оказалось нетрудно, всё-таки даже для троих та бутылка была достаточно большой, плюс, они выпивали до моего появления.       Лежавшая вместе со мной Вика же стала медленно, будто неосознанно, водить рукой от моих рёбер и до плотно прилегающего ремня, заставляя задаться вопросом о том, докуда она дошла бы, не будь на мне этого самого ремня. Тело моё прикрывала только домашняя футболка, в которой я уходила за продуктами. Куртка была всё так же расстёгнута и распахнута. Виктория стала заметно ближе, заставляя чувствовать её тело лежащей рукой, а волосы — оголённым ухом.       Она просто забылась или это такие намёки?       Откуда-то со стороны ещё незастроенного многоэтажками лесочка послышался шелест и хруст передавливаемых ногами веток, вкупе с досадными «бля» и «сука», произнесёнными знакомым голосом. Вика сразу же одёрнулась, убрав руку и перестав слишком уж прижиматься ко мне.       Значит, вот оно как.       Вернувшаяся на своё место Настя, достав телефон, перестала обращать внимание на нас, доедая остатки салата пластиковой вилкой и периодически хватаясь за голову, морщась. Её можно было понять — моя голова тоже давала о себе знать.       Соседка по песочнице поднялась на ноги и направилась во всё тот же лесок, а я глубоко задумалась над тем, что происходило в отсутствие Анастасии.       Когда я только услышала и увидела Вику — она показалась мне некой пустоголовой шестёркой, если не сказать хуже. Но за время всех этих бесед… И она, думаю, довольно симпатична. Лицо у неё приятное, правда, я только его и видела. Но когда она водила по мне своей тёплой рукой, и придвигалась ближе — она ведь явно имела что-то ввиду.       После раздумий и взвешивания известных фактов, в голове сформировалась ясная, простая мысль:       Я хочу её.       Ноги наполнились энергией и будь моя спина чуть сильнее — я бы встала вообще без помощи рук. Стремительно вскочив и направившись к зарослям, попадавшим под свет одинокого светодиодного фонаря, минуя игнорирующую реальность Настю, я почти сразу перешла на бег, боясь опоздать к главному действию.       Не обращая внимания на выворачивающиеся ступни и наносимые голыми ветками кустарников жгучие царапины на лице, я рьяно прошибала себе путь вперёд, разыскивая в полутьме вожделенную фигуру, шагая без всякого представления о её местонахождении. Но удача мне улыбнулась и в небольшом просвете в растительности я заметила сидевшую на кортах Вику. Скачками подобравшись к ней со спины, я схватилась одной рукой за натянутые между ног спущенные джинсы и трусы, вторую положив на выбритый, чуть колющийся лобок, намереваясь, орудуя пальцами, направлять струю мочи, дабы не дать запачкать ни объект моих разгорячённых желаний, ни её одежду. Мой подбородок лёг ей на плечо, губы стали выискивать и освобождать от густых волос холодное ухо, покрасневшую щёку.       Виктория, от неожиданности вздрогнувшая, беспокойно прошептала:       — А-Алиса?       Я прижала губами край её уха, заставляя ахнуть, и ответила:       — Да.       — Ты что делаешь?       Не притворяйся, сучка.       — Не притворяйся, сучка, — вытянув позвоночник так, как это было возможно, я прошлась языком по её шее, почти ровно спереди. — Я же не идиотка.       Она растерялась и стала просить меня повременить:       — П-подожди, давай потом, я сейчас…       Лежавшая над её лоном рука силой надавила на мягкое тело, заставив не сдерживать то, что не так давно было вермутом. Я среагировала быстро и, пальцами разведя её нежную плоть, стала контролировать резко вырвавшийся поток жидкости, испускавшей пар и звучно падавшей на тонкий подтаявший снег.       — И-и-и!       От этого голоса, от её лепета, просящего меня подождать, бьющего по голове запаха мягкой кожи и осознания суммы всего происходящего внутренности моей головы будто стали плавиться. С трудом дождавшись, когда иссякнет этот небольшой фонтан, я отпустила стянутые джинсы и трусы, забираясь в свои карманы. Нащупав носовой платок, наскоро вытерла промежность чуть ли не хныкающей Вики, выбросив, по моему мнению, безвозвратно испорченный кусок ткани.       Уже вмешавшиеся в пределы уязвимого тела пальцы принялись прощупывать глубину, мягко усиливая напор, в то же время нос стремился хорошенько впитать в ноздри запах оголённой шеи, щёк, волос. От каждого моего движения по её коже Вика вздыхала и норовила упасть. Освободившейся левой рукой я стала избавлять на глазах мякнущую и поскуливающую девушку от штанов, обуви, нижнего белья.       С жадностью вынюхивая доступные мне участки кожи, я почувствовала её ладонь на своей голове. Она мягко и неровно постукивала меня.       — Что? — я отвлеклась, хотя вполне могла этого не делать.       — Тут… Неудобно.       Рыкнув в раздражении и быстро стянув с себя куртку, я постелила её на сероватую поверхность и грубо обхватила свою партнёршу за талию, приподняв в воздух и устроив на ещё тёплой внутренней поверхности своей верхней одежды.       — Ты сильная…       Такой внезапный комплимент застал меня врасплох и не на шутку растрогал. Осмотрев лежащую подо мной девушку, я обратила внимание на её взгляд. Когда мы только встретились — она струилась нетерпением, игривостью. Теперь в её глазах была нежность, покладистость. Кончики волос касались шеи, пылающие щёки выделялись на фоне светлой кожи и грязноватого снега вокруг, руки сами ухватились за края куртки, её воздушный, будто зефирный животик, выглядывающий из-под немного задравшейся водолазки и майки, тянул к себе и просил о том, чтобы кто-нибудь его приласкал.       — Это ты — лёгкая и маленькая, — мои слова заставили её сиять, показав кривоватую, но по-своему притягательную улыбку.       И я тебя сейчас сожру.       Только закончив фразу, я задрала её водолазку и майку до самой шеи, являя ночи небольшую, проминавшуюся под моими холодными пальцами, тёплую и мягкую грудь с аккуратными сосками. Даже под остаточным освещением можно было разглядеть их персиковый оттенок, их приятную форму, плавные границы ареол. Потеребив один из них пальцами и добившись от Вики звучного вдоха, я решила, что мне мало и отпрянула, начав стягивать с себя помятую футболку, расстёгивать чёрные джинсы и приспускать трусы, больше походящие на короткие шорты. От холода всё моё тело, даже несмотря на опьянение, чуточку сжалось.       Прислонившись своим животом к её животу, ощутив её гладкую кожу своей кожей и приблизившись к лицу, я тихо промолвила прямо в приоткрытые губы, хватающие воздух:       — Давай… согреемся!       Услышав это, она положила ладонь мне на затылок, притягивая к себе и впиваясь в мои вечно поджатые губы. Вторую руку я почувствовала где-то на талии, блуждающую по спине, иногда поглаживающую жестковатые рёбра, выступающий от худобы таз, плоский живот, втягивающийся с каждым движением её разогретых пальцев.       Избавившись от постоянно занимавших мой мозг раздумий, я стала резко, агрессивно, жадно водить руками по её низу, оголённым и покрывшимся мурашками ногам, губами посасывая затвердевшие сосочки и покрывая поцелуями округлости груди. Вика отвечала на мои грубоватые, поспешные, ненасытные ласки, хватаясь за грязные волосы, мою собственную, заметно уступавшую в объёмах, грудь и «сухие», напряжённые руки, плечи.       Решив, что мне не хватает и этого, я резко спустила голову к её лобку, став ощупывать его языком, оставляя мокрые дорожки от одного бедра до другого, чувствуя уколы подрубленных волосков, медленно спускаясь ниже, растягивая момент. Обе мои руки лежали на груди партнёрши, мяли её, растирали и порой крепко сжимали, чтобы вновь ослабить хватку.       В конце концов, терпеть она больше не смогла:       — Хватит, хватит! Давай быстрее! Давай…       С довольной, никому не видной улыбкой, я коснулась её языком, аккуратно водя вверх-вниз, понемногу пробираясь вглубь. В нос мне ударил запах мочи, смешанный с терпкостью любовных соков. И мне было, наперекор покинувшему голову здравому смыслу и собственной брезгливости, невтерпёж как следует распробовать это сочетание не только носом, но и ртом. Одна из моих рук отвлеклась от груди и поползла вниз — хотелось получить свою долю наслаждения.       Натирая себя пальцами, я нащупала языком место, прикосновения к которому заставляли Вику вздрагивать, втягивать живот и выпячиваться вперёд, охая и ахая, напрягаясь всем телом.       — А-ах… М-м-м! — задрожав и забившись в скованной конвульсии, её тело рухнуло на мою куртку, испуская пар. Она раскрыла рот и принялась жадно дышать, вытянула руки перед лицом, требуя согревающих объятий.       Но ей следовало набраться терпения. Я окончательно освободилась от всякой одежды и, ступив голыми ногами на колючий снег, встала прямо над телом Вики, поставив ступни рядом с обеими плечами лежавшей подо мной девушки. Голову закручивало и не дать ей перекоситься, словно у больного паразитами голубя, выходило с некоторым трудом.       — Я ещё… ещё не всё, — этих слов и последовавшего за ними медленного спуска к её лицу было достаточно, дабы объяснить, чего мне хотелось.       Практически сев на неё, я упёрлась коленями в снежный покров, чувствуя, как мокрый, чуть шершавый, горячий язык орудует внутри меня, иногда выглядывая наружу и проходя по каждой складке, до которой только доставал, смачивая жёсткие, завивающиеся редковатые волосы. Чужие руки стали гладить мои бёдра, усложняя задачу по удержанию позы. Но я не стала возражать, борясь с миром, который решил завалиться набок. Голова закружилась и, почувствовав сильный приятный зуд, я стала двигаться навстречу извивающемуся во мне языку, едва касаясь лица под собой собственной промежностью и дрожащими ногами. Потеряв всякие силы, чуть вскрикнув от восторга, я упала в сторону, прямо на снежный покров. Пару минут мы только и делали, что боролись с одышкой.       Глаза закрылись. Стоило их открыть — тут же всё вокруг начинало бешено мельтешить и крутиться, вызывая такое же сильное, невыносимое вращение в животе. Нужно было одеваться, но сделать я этого не могла.       — В-в-в-н-н-н… — слова перестали складываться.       Я стала чувствовать, как деревенеют мышцы, как усиливается жжение в ступнях, как горят пальцы на руках, как щиплет спина и как колет в ягодицах. И ничего не могла сделать.       — А-а-а-а… — мой голос только тихо подавал сигнал вовне. Всякие цельные мысли вылетели из головы.       — Н-н-н-н…       Смирившись с собственной недееспособностью, моё тело решило отдаться на волю судьбы. Чужие руки стали с трудом заключать меня в ранее сброшенную, холодную одежду. Чувствуя копошение на своём теле и рядом с ним, я ничего не видела и едва ли что-то слышала.       — …Алиса! — мою голову трясли рукой влево-вправо.       Ответить…       — А-а… А-а-а! — извергать из себя звуки получалось с трудом.       Я почувствовала, как внизу появилось что-то горячее. Очень горячее.       «Снаружи» раздались тихие вскрики. По низу туловища растекалось тепло, в прямом смысле.       Штаны…       Собрав имеющуюся волю, я протянула руку между бёдер и постаралась нащупать свои джинсы или трусы. К счастью, ни того, ни другого на мне до сих пор не было.       Меня чем-то вытерли.       — Ф-ф-ф! Н-нин-нада-а-а…       — Алиса! — будто сирена завизжала прямо в ухо. Руки сами бросились к голове, дабы прикрыть уши, хоть и с опозданием. В темноте мерцали красные и оранжевые вспышки, изредка дополняемые маленькими всполохами белизны, похожими на искры.       — М-м-е-е-э-э…       На меня полилась ледяная вода, а небо и земля поменялись местами.       — А-а-а-а! — я истошно завопила.       — Не-е-е-е-т! — ещё громче.       Вода всё не сбавляла напор, как и не прибавляла в температуре.       Горячее!       — Н-н-г…       Горячее!       — Г-г…       Горячее!       — Гром-че-е! — из горла вырвался умоляющий крик.       Тело начали растирать неизвестные конечности.       — А-а-а-а! — они меня порядком напугали.       — Алиса! Не дёргайся! — знакомый голос стал приказывать.       Не хотелось расстраивать его, но сил лежать под такой холодной водой не было.       — Гро-о-мче-е! — я продолжала молить о пощаде.       — Ей, наверное, холодно! — второй голос вполне верно трактовал мои крики.       Но тот, первый, не согласился.       — Куда теплее-то? Пар валит, вон, вся красная!       Я же предпочла довериться собственным ощущениям.       — Гром-че-е-е-е! А-а-а-а! — от продолжительных визгов разрывало горло.       — Алиса, успокойся! — меня принялись подхватывать под живот и пытаться перевернуть.       В ответ я начала извиваться, пытаясь сбросить с себя холодные, скользкие руки.       — Да сядь ты! — владельцу рук это не понравилось.       Выносить эту пытку было невозможно, от переносимых мучений я заплакала.       — Кх-ха-а! По… Пожал-с-та! Н-н-нгх!       Провал.       Вернувшись к жизни, я поняла, что меня заключили в тепло, но телом всё ещё чувствовала влагу. Приложив усилия, удалось ненадолго открыть глаз — меня несли, завёрнутую в полотенце.       — М-м-м… — я попыталась выразить одобрение или поблагодарить за вызволение из комнаты пыток, но смогла только протянуть что-то невнятное, так и не раскрыв рта.       Моё тело уложили на нечто мягкое, предположительно — диван. Я тут же постаралась целиком забраться под махровое полотенце, поджав ноги и упрятав голову внутрь тёплого влажного пространства между голым телом и единственным куском ткани на нём.       Но меня, угадывая ход мыслей, накрыли толстым и тяжёлым, с тем же мягким, одеялом, лишив сыгравшего свою роль полотенца. И без способности видеть можно было понять, что моё полумёртвое тело перенесли на какую-то кровать, по ощущениям — довольно большую.       — М-м-м… — контраст между недавними издевательствами и нынешней заботой заставил проурчать от удовольствия.       Рядом кто-то завозился, одеяло чуть приподнялось, впустив ещё одно тело в тонкой, лёгкой ткани, вероятно, пижаме. Чужие руки обвили меня, ухватившись за нижнюю часть спины, порой соскальзывая ещё ниже. На этот раз, сбрасывать их не хотелось. С трудом вложив силы в собственные руки, я ответила на приятные, согревающие объятия, нащупав чужие ключицы, мягкий, зефирный живот, выглядывавший из-под неизвестного предмета одежды.       Где я…       — М-м-м-н-н-н…       — Спи, Алис, — ласковый голос, раздавшийся почти в самой голове, поспешил отвлечь от тревожных мыслей.       Мне это было только в радость. Окутанная нежностью, я поддалась покою, чувствуя на себе чужое тепло. Скоро сон окончательно забрал меня к себе.