Цветок пустыни

С утра Осаму просыпается первым и перекатывается на другой бок, сразу же утыкаясь в белый мех тигра. Дазай молча гладит его и пытается проснуться ещё несколько минут, пытаясь до конца очнуться — однако, только он вспоминает, что вчера случилось, сразу же поднимается на месте. Сегодня у него совершенно новый режим, ему стоит включить в него Накахару и придумать чем они вдвоём будут заниматься — хотя для этого было ещё сильно рано, в первую очередь им стоит помириться. У Дазая достаточно терпения, чтобы найти к нему подход, поэтому он встаёт первый и сразу же идёт переодеваться. К сожалению, Чуя по-прежнему был в неудобных красных шмотках для танцев, и Дазай снова присел рядом последить за ним — удивительно, как он вообще смог уснуть хоть на пару часов в такой сложной ситуации, но, видимо, он обладает невероятной силой духа, если смог успокоить себя. И всё же здесь ему бояться нечего — нет холода, нет стражи и голода — а как он мило спит! Словно у Дазая появилась ещё одна кошка, и он невольно тянется рукой к чужим волосам, но вовремя останавливает себя у самой головы Накахары. Он сейчас разбудит его, поэтому стоит быть осторожнее. Дазай встаёт с подушек и направляется к выходу из комнаты, выходя на портер замка. До ушей Чуи доносится тихий шорох и мягкая поступь по полу, похоже, его царское величество проснуться соизволило, и, кажется, тот направился вниз. Чуя расправляет затёкшие плечи, прогибаясь в спине и потягиваясь. Ох, может всё же надо было лечь? Хотя и не в таких условиях засыпал, бывало. Взгляд быстро пробегается по хоромам принца, словно пытаясь отыскать пути отступления. Выхода всего два: балкон, с которого можно попытаться слезть в сад или фонтан, либо дверь, что являлась сейчас наиболее опасным вариантом, поэтому его пришлось быстро отсеять. Но как бы тихо воришка ни пытался проползти по подушкам к намеченной цели, возникло ещё одно препятствие — полосатая царская тваринка, именуемая «полосатым ковром». У наглеца не было причин ненавидеть животное, а, хотя нет, была одна — это была животина принца, который и запер его в этой золотой клетке, обломав все крылья. Тихо выругавшись до рыжей головы доходит печально известный факт, что никуда ему отсюда не деться. Однако, может, умереть в пасти у тигра не такая плохая идея… Дазай проходит вниз по лестнице, по пути встречая слугу и напоминая о том, что Ацуши нужно покормить — сам же опускается к кухне и заходит туда. Чуя сейчас вел себя, как дикий зверь, а потому приручать его придётся постепенно. И, видя, как Дазай увлечён новым приятелем и заботой о нем, Куникиде становилось даже спокойнее. — Я обязательно познакомлю Вас, если хотите, но пока он слишком дикий, — говорит Осаму, набирая на поднос завтрак. Обычно завтрак всегда приносили ему в постель, но сейчас он не хотел никого пускать в комнату. — Ваше высочество, у Вас был выбор взять себе самую лучшую танцовщицу в городе… танцовщика, если Вам так угодно, но это… — говоря эти слова, будто самому Доппо становилось неловко. Во-первых, он до сих пор не знал как реагировать на то, что они оба парни, во-вторых, брать в наложники парня не просто с улицы, но из тюрьмы — верх чего-то нового и шокирующего, удивительно, как его отец подобное позволяет и закрывает на все глаза. — Не вижу никакой разницы. А если ты хочешь обучить его письму или чтению, я только за, — спокойно говорит брюнет, на секунду задумавшись. Стоило бы взять с собой какие-то письмена, вдруг, он уже умеет читать? Это, конечно, вряд ли, но как для уличного вора он и так достаточно умён, — в общем, мы после, наверное, выйдем в сад. Можешь сопроводить нас, и, кстати, — Дазай поворачивает голову к блондину, — ты не говорил отцу о моем побеге? — Он не спрашивал. Так что не говорил. — Спасибо. Накахара никогда не мог пожаловаться на спокойный сон, потому что и не знал такого понятия. Засыпая на улице, даже на самой верхушке, почти в непосредственной близости к ночному небу, приходилось быть начеку и воспитывать в себе чуткость и быстрый сон. Для полной бодрости этого было мало, но пережить день и не устать вполне хватало, Чуя не придирался. Такова жизнь отщепенца и в ней либо ты убьёшь, либо тебя, если замешкаешься и потеряешь бдительность. Даже проведя одну ночь во дворце, сложно заглушить дикого зверя внутри, что заставлял прислушиваться к окружению. Возможно, Осаму и правда не такой плохой, как сейчас настроен против него рыжий, только у него нет доказательств. То, что его спасли от казни, но какой ценой? «Рабство хуже смерти» — думает Чуя. Лучше отдать концы как вор, преступник, так, чтобы тебя запомнили, в лучах очернённой, но всё же славы, чем прогнуться под тех, с кем ты борешься всю свою жизнь. Да, принц далёк от султана, это можно заметить невооружённым глазом, однако гены пальцем не раздавишь, и, кто знает, что сейчас на уме у этой царской особы? Сегодня Чуя точно задаст все интересующие его вопросы, Дазаю не отвертеться от пытливых голубых глаз. Дазай с улыбкой возвращается обратно, при том неся с собой различные явства разной степени распущенности. И ставит сразу же на небольшой столик, что стоял напротив кровати с подушками, Осаму снова садится перед ним на пятки и смотрит вперёд. — Доброе утро, маленький воришка, — говорит Дазай, поднимая глаза на проснувшегося рыжего парня, — я надеюсь, ты хорошо спал, у нас сегодня много дел. Лучше переоденься в мужскую одежду, ходить по замку в беледи… не очень прилично, — он делает паузу, вспоминая, как вчера его привели в таком виде, словно специально в самом презентабельном, — и я принёс завтрак, я не знаю твоего вкуса, но тебе лучше сказать мне заранее, что ты любишь, я попрошу приготовить. Кстати, ты умеешь читать? Я могу достать тебе книги. Вообще расскажи, что ты любишь, я дам тебе всё, что ты хочешь. Накахара отказывается смотреть в дверной проём, когда слышит приближающиеся шаги. Он намеренно отворачивает голову, лишний раз даже не шевелясь, намереваясь слиться с окружением и притвориться, допустим, вазой? Парниша дёргается и косится в сторону неприятеля, когда рядом приземляется нечто, именуемое во дворце принцем. Он снова начинает раздражать его и без того оголённые нервы. Господи, он всегда так много говорит? Безумство! — Заткнись, всё, хватит, — Чуя быстро поднимает руку и упирается ладонью в лоб шатена, слегка отодвигая его от себя, но стараясь не прикладывать больше сил — а их у него, как оказалось, и не восполнилось после голодной ночи, значит по факту рыжий был безопасен как минимум, а как максимум — заебался, простыми словами. Только вот тигру, что заметил шевеление и поползновение в сторону своего хозяина, этого очевидного факта объяснить не удастся, — у меня от тебя сейчас голова разболится, бесишь. Когда кошка осознает, что предмет, на которого было направлено рычащее предупреждение, никак не реагирует — надвигается на него огромной белой тучей, отчего юноше всё же приходится убрать руку, недовольно матерясь. — Как скажешь, — говорит Дазай, отсаживаясь в сторону, действительно замолчав на пару минут. Агрессия Чуи обжигает и заставляет увеличить дистанцию, но это не повод бросать попытки наладить общение, поэтому Осаму лишь добавляет, — просто поешь и переоденься. Для Чуи стало удивлением, что сам принц выполняет его приказы. Как бы это не начало нравиться… В любой другой ситуации воришка никогда бы не стал себя вести так с наследником престола, но сейчас он был слишком напряжён и расстроен сложившейся ситуацией, а с учётом того, что его бренному телу ничего не сделают, можно было и показать клыки. Ацуши сильно рычит на Накахару, поскольку Чуя агрессивен к ним обоим, и пока тигр может контролировать его, Чуя не меньше в напряжении. Дверь в комнату открывается, и на пороге появляется девушка с кусками мяса в золотой тарелке. На шум открываемой двери Чуя дёргается — ещё одна вредная привычка, выработанная почему-то именно во дворце. Любой шорох и посторонний звук заставлял напрягаться и дёргал организм, словно за него цеплялись невидимые нити. Ещё ни одной минуты, не считая быстрого сна, юноша не пребывал в расслабленном состоянии. Это угнетало организм. Осаму сразу же встаёт с места и подходит к ней, не желая, чтобы кто-то кроме него ещё сталкивался с Накахарой в замке, пока они до конца не подружились. Какое-то глупое чувство собственничества. Накахара не поворачивается даже тогда, когда его пленитель покидает пространство рыжего и уходит к двери, звеня каким-то блюдом. Рядом двигается тень, так же шумно покидая мягкое ложе. Спасибо, что кормят тигров тут не трупами нищих. — Ацуши, — Дазай зовёт кису, и она сразу же встаёт с кровати, обходя Чую стороной, подходя к Осаму, когда тот берет в руку один кусок мяса и подбрасывает вверх. Тигру приходится поднять голову и схватить практически на лету, а после начать жадно жевать, — вот умница. Дазай аккуратно гладит шерсть тигра, ощущая ее шелковую мягкость под пальцами. А после просто оставляет поднос с едой на полу, позволив тигру самому распоряжаться своим кормом. Осаму вытирает руку о небольшую ткань на столе, заметив, что Чуя не притронулся даже к чаю. И это упрямство начинает раздражать. — Тебя мне тоже придётся кормить самостоятельно? — несколько недовольно спрашивает Осаму, присаживаясь на пол перед столом между ним и Чуей. Кажется, кто-то старательно испытывал его нервы сейчас. Голод не тётка и желудок крутит — в него ведь со вчерашнего утра ничего не упало, поэтому он начал акцию протеста. Только хозяина спросить забыл, согласен ли он принимать пищу из рук, пусть дружелюбного, но всё-таки врага. Накахара до сих пор был уверен, что оставлен здесь просто так, и Осаму держит его для какого-то особенного случая. Возможно, это как сытый хищник играется с очередной добычей, да только есть её не хочется, а вот развлекаться душа требует. Зачем ещё ему мог понадобиться какой-то плут с улицы, если во дворец мечтает попасть каждый второй, лишь пальцем помани? Да расскажи он кому, что перед ним тут вытанцовывает сам наследник царской семьи, ластится и протягивает руки, а Чуя лишь скалится из угла и кусается, стоит лишь приблизиться, то его мигом бы окрестили идиотом и полоумным. Рыжий и рад бы поменяться местами, только вот юный пленитель вцепился в жертву всеми конечностями и отказывается расставаться с новой игрушкой. Парень вздыхает, снова опуская глаза вниз. С тех пор, как он сюда попал, хотелось всё меньше и меньше поднимать голову. Нет, вор не сдавался и не признавал своё поражение — на улицах это обычно означало неведение. Осаму чертовски упёртый, и это раздражало. В голову лезет мысль о том, что его тут будут держать за зверушку, научат так же прыгать за едой и подставлять живот под поглаживание. От этой идеи Чую передёргивает, и он зажмуривает глаза, отгоняя неприятный образ. Мерзко. И снова движение рядом, от которого тот продолжает напрягаться. Раздаётся недовольный хмык. — Просто оставь меня в покое, я не хочу есть, — тихо бурчит пленник, сильнее прижимая руки к себе, — тебе заняться нечем? Иди сходи куда-нибудь. — Куда, например? — на полном серьезе также отвечает Осаму, пытаясь понять, что именно ему с ним делать. Конечно, Чуя не перестанет выпускать когти, и у Дазая будет лишь два пути — приручать его или ломать. Осаму не любил это делать, в основном такой метод принадлежал его отцу, а Дазай и слова не мог сказать против. Его ненавидят исключительно из-за его отца, а в ответ на спасение Осаму получает это. Да, ему нечем заняться, поэтому приходится приставать к пленнику. Кажется, куда можно ещё больше раздражаться? Но у Накахары это получалось. Он устало рычит, закатывая глаза с тихим «боже мой, почему я?» и кидает полный презрения взгляд на шатена. — Не знаю, что вы там обычно делаете или куда ходите? — воришка махает рукой в воздухе, словно изображая какое-то место. Ей богу, почему он должен объяснять что-то принцу, особенно тему, о которой не имеет ни малейшего понятия? Словно в детский сад попал, — ты же принц в конце концов, а не я. Можно ли признаться, что тому нравится выводить Дазая из себя? Пусть прочувствует всю ненависть уличного воришки и незыблемость его принципов, раз в жизни не хватает ощущений поострее. Приходиться следить за передвижениями объекта раздражения, чтобы тот не умудрился незаметно что-то выкинуть, пока рыжий будет пребывать в неведении. Осаму садится прямо возле Чуи, а после хватает его за запястье — с силой приходится потянуть Чую к столу, заставив подняться с места. Когда Чую собственнически хватают за руку, наглец переходит на грозное шипение и инстинктивно старается вырвать руку. Да не тут то было — чёртов гений заранее просчитал всё. Он начинает активно сопротивляться и упираться, не позволяя тащить свою фигуру куда-либо без личного согласия. Да что он о себе возомнил тут?! План был бы идеален, как ломтик тонко срезанного масла, если бы не одно «но»: у тебя не будет сил к сопротивлению, если организм лишился топлива. Логично? Вполне. — Я предлагал тебе переодеться, — напоминает брюнет и садится перед столом. На все недовольства Чуи издаётся тихий утробный рык со стороны тигра, который даже не доел. Дазай садится на место перед столом, затащив Чую к себе на колени, — сиди ровно. — Ты чёртов… Пусти меня! — несмотря на слабость, Накахара беснуется и дёргает руку в надежде всё же получить желанное успокоение и уединение подальше от назойливого прилипалы в лице принца. Гнев внутри только подогревает сладость сопротивления, — запомни, мне всё равно, что ты предлагаешь, я отказываюсь! Дазай прижимает парня к себе одной рукой, касаясь пальцами открытого живота. Второй рукой он всё же снимает с него фату, кинув куда-то в сторону. После он тянется рукой к первой сладости, взяв в руку кубик небольшой пастилы. — Советую открыть рот добровольно. Не испытывай мое терпение, — это даже не было угрозой, но из уст Дазая звучало именно так. Чую всё равно никто отсюда не выпустит, да и не казнит никто — если не хочет для себя участи придворной шлюхи или слуги, стоит постараться остаться в покоях принца. — Я откушу тебе пальцы, не рискуй, — на неприкрытую угрозу со стороны Дазая следует очередное шипение и вновь отрешение: Чуя отворачивает голову, оголяя клыки. Странное осознание грызёт подкорку мозга, что он не хочет причинять боль, если только не вынудят это сделать. Всё же Чуя Накахара известен как вор и домушник, а не убийца невинных. Только самозащита… — прошу, хватит уже! Уже даже тигр не кажется такой страшной угрозой, как сама мысль находиться в тесной близости с кем-то посторонним. Чую одолевает еле ощутимый чёрный страх, когда его живота касаются. Он не хочет, противиться всеми остатками сил, даже когда оказывается на коленях и, казалось бы, бежать уже некуда. Не проще ли успокоиться и принять судьбу? «Нет!» — рявкнет на это рыжий и продолжит скалиться. А ведь Мичизу говорил, что когда-нибудь его принципы сведут воришку в могилу. Дазай кладет кубик в рот, стараясь держать его так, чтобы не намочить и не выплюнуть. А затем этой же рукой, в которой была недавно сладость он вновь поворачивает к себе лицо рыжего — и когда сжимает чужие щёки, то сразу же прижимается губами к чужим губам, проталкивая в чужой рот кусок пастилы, сразу же отстранившись и не отпуская щёк рыжего, чтобы не подумал выплюнуть его. Вторая рука сильнее прижимает к себе нагой бок, хоть рыжий и ерзал, стараясь слезть с него или отвертеться от близкого контакта, но Осаму ловко удерживал парня у себя. Ошарашенный произошедшим, Накахара застывает в ужасе и невольно сглатывает, совершенно не обратив внимание на то, что ему вложили. Несколько секунд на осознание и его снова накрывает бесовство. Нет, это уже ни в какие рамки… — Все-таки подчинишься или мне кормить тебя, как мама-птица? — тем же равнодушным ледяным голосом спрашивает Дазай, глядя на чужое лицо сейчас. Даже просьбы отпустить теперь не работают, у них ведь всего лишь завтрак, — чем быстрее мы с этим покончим, тем быстрее я отстану от тебя. Дазай играл по его правилам со вчерашнего вечера — теперь настало его время играть по правилам Осаму и развлекать его. Всё же брюнет в праве делать со своим наложником всё, что хочет, тем более если тот противится выстраивать между ними хорошие отношения. — Ублюдок… Я никогда не соглашусь на твои подачки, — казалось, ещё большим бараном в этой жизни не может быть никто, кроме рыжего. Хорошо, что эту дилемму не видят простолюдины с улиц — вздёрнули бы и глазом не повели за такое отношение к уважаемому принцу. Чего ерепенится? Прими свою судьбу, да живи припеваючи, не зная морозов и знойной жары, от которых вне этих стен не спрячешься. Снова отворачивается, хмурясь и стискивая зубы почти до скрежета. Почему, почему выбрали именно его? После всех раздумий только сильнее кажется, что он здесь именно в целях развлечения. На, мол, побегай, побесчинствуй, а там мы тебя схватим да во дворца на выплату содеянного сойдёшь. Стоп, точно! — Отпусти меня, я приведу тебе другого вора, если у тебя встаёт только на всякое отребье, — делает ещё одну попытку воришка, дёргаясь уже меньше. Он не мог сказать, что прикосновения принца были отвратительны, просто накладывалось изначальное впечатление, напряжённость и сама ненависть, из-за чего он воспринимал всё это лишь как наказание, идя в отказ при любом удобном случае, — и даже знаю пару рыжих. Дазай не пугал его — и не таких видел, скорее даже забавлял — в кой-то веке его не боятся в ответ, а отвечают вызовом на вызов. Это выглядит как новый и интересный опыт, может даже с завершением в виде удачной дружбы, если Накахара перестанет сучиться. А сучиться рыжий обожал: выходка всегда выводила из себя оппонентов в сражении, заставляя то краснеть, то бледнеть и в конце срывать все рычаги с самоконтроля. Таких неприятелей уложить было легче, а сил потратить гораздо меньше. Дазай вздыхает, вытирая пальцы о ту же ткань на столе, чтобы после поискать среди подушек ключи, которые кинул туда ранее, якобы за ненадобностью. Чуя по-прежнему ерепенится, и Осаму порядком устал от него за все это время — а ведь он здесь только со вчерашнего вечера! — Встаёт только на отребье? Я думал, у тебя есть чувство собственного достоинства. Дазай встает с места и сразу же скидывает Чую со своих колен на пол. Он проходит к двери, опускаясь на секунду возле головы тигра, чтобы погладить его между ушек, а после сразу же покидает комнату. Тон шатена холодный, пробирающий до костей. Это немного остужает пыл наглеца, стоит только позволить встретиться с полом. Кажется, терпение принца лопнуло воздушным шариком, копясь слишком долго. Сколько времени Чуя здесь провёл? И который вообще час? Вопросы отходят на второй план, когда юноша перед ним уходит, не проронив больше ни слова. Не было ничего: ни попыток ударить, ни пожеланий смерти, обещания казни (хотя он всё ещё верил, что это произойдёт), просто ушёл. Что-то внутри Чуи в этот момент перевернулось. Грудь сдавило непонятным чувством, что стало распространяться в тело, как дёготь. Может он правда погорячился? Дазай заходит в сторону библиотеки, чтобы взять пергамент и чернила с грифелем. Он также быстро возвращается обратно, сразу же проходя мимо стола, Чуи, спальни и садится на балконе на самый край, оглядывая солнечную Персию — огромные пустынные просторы, купола и каменные квадратные дома не самое красивое зрелище, а потому приходится выдумывать что-то из головы. Ацуши выходит из комнаты и садится снова напротив Дазая, зевая очень ярко, и Осаму который раз рисует своего пушистого зверя. — Не дёргайся, Ацуши, — говорит Осаму, начиная быстро зарисовывать его морду, — давай, молодец. Возможно, сейчас ему удастся хоть немного отвлечься и успокоиться от этого. Может, будь рыжий поласковее, ему позволили бы стать визирем при наследнике? Тогда, втеревшись в доверие, можно было бы и сбежать. Конечно, тогда его сочли бы изменником и точно послали на казнь. Нет, не годится. Чуя мотает головой, прогоняя навязчивые мысли. С чего это он стал рассуждать о том, чтобы променять вольную жизнь на служение богачам? Пусть и ради освобождения, это идёт в противовес его обещаниям. — Будто вы сами нас такими не считаете, — тихо ворчит Накахара, возвращаясь в свой полюбленный со вчерашнего вечера угол. Здесь его хотя бы не трогают, — мы для вас никто и никогда не станем чем-то большим, не нужно пытаться втереться в доверие. Для этого нужно было искать пешку попугливее. Сердце болезненно заходится, не давая хозяину время на вдох. Чуя осознавал, что, скорее всего, наконец пересилил себя и согнул палку непозволительно туго. За это короткое время, что он пребывал во дворце, Осаму не сделал ему больно и никак не навредил, даже принёс еду, не позволяя слугам вновь добраться до пленного ворья. Рыжий отказывался замечать, что не одному ему тяжело находиться в одних стенах с тем, кто только и делает, что отталкивает. Взгляд цепляется за хозяина спален, стоит тому удобно устроиться на балконе. А ведь Чуе так и не удалось изучить Дазая поподробнее: он постоянно отворачивался и опускал глаза. И сейчас, когда наследник престола смирно сидит далеко от диковатого рыжего, есть время рассмотреть его. Статный юноша, подтянут. Тёмные волосы напоминали беспорядочый океан с безмятежной пеной, чёлка спадала на глаза, но, судя по всему не мешала обладателю. А вот рыжему захотелось заправить её за ухо — наверняка они мягкие на ощупь, словно дорогой шёлк. Голубые омуты опускаются ниже, рассматривая лицо, Дазай напряжён, видно увлечение делом, глаза блестят янтарём на солнце, сменяясь с коньячного на тёплый ликёр. Чуя невольно любуется своим пленителем, вылавливает каждое движение проворных пальцев по пергаменту. Рыжий соврал бы, скажи, что хмурость тому не идёт, нет, совсем наоборот. Это было… Привлекательно? Дазай думает о том, что может сделать ещё. Выйти на улицу второй раз не удастся, чтобы подобрать ещё кого-то в замок, а Чую списать в слуги или вернуть отцу, сказав, мол, привычно наигрался. С придворными слугами Осаму общаться было тяжело и банально скучно — большинство из он знал с самого детства, из ровесников не было никого, тем более, чтобы хоть кто-то его не боялся. Обычно, когда пытаешься с кем-то поговорить или отвлечь от работы, люди опускают взгляд в пол, после неловко тараторя, что если их отвлечь от работы, последует наказание. Пришлось одиноко уходить в сторону сада катать себя на качели или играться с тигром, а он сейчас почеловечнее многих оказывался. Да, с ним было тяжело разговаривать, потому что ответа он не давал, но хотя бы слушал и кивал смешно. Дазай зарисовывает тигра и с улыбкой рассматривает получившийся результат — пропорции соблюдены, динамика передана, даже особые черты его морды есть. И брюнет выдергивает один лист, невольно вспомнив их с Чуей поцелуй — первый, издевательский, да и второй такой же. Что скрывать, Дазаю нравилось целоваться и нравилось, когда ему отвечают, но в условии, что ты принц делать этого, логично, не с кем. Были попытки общения с танцовщицами или шлюхами, но это было настолько сомнительное удовольствие — во-первых, они также прятали глаза, либо напущенная игривость перебивала всякое настроение. Это просто забавное развлечение, которое быстро надоедает, хотя от полной тоски и одиночества стараешься не пропустить возможности побывать рядом с девушками. Чуя не знает, какой Дазай на самом деле. Как он ведёт себя с прислугой, с отцом, с дамами? Наверняка у него прекрасные манеры и чувство такта к собеседникам, учитывая, как он односторонне общался с пленником. На него не повышали тон, голос не дрогнул ни разу, как бы рыжий ни пытался оскорбить или рычать. Хотел бы он видеть своё поведение со стороны, это, наверное, очень забавное зрелище: как болонка брешет на статную борзую, что и ухом не ведёт в сторону раздражителя. Чуя сгибает ногу в колене, обхватывая руками, и кладёт сверху голову. Как же всё сложно. Может, стоит всё же извиниться и поблагодарить за старания? Ему всё же пищу лично принц принёс, хотя обычно бывает наоборот, носится тут хвостиком, урчит. Да, пожалуй было бы неплохо. Дверь открывается с достаточно громким лязгом, и Осаму сразу же поворачивает голову к ней — в комнату входит Огай, практически плывя по комнате, трогая взглядом всё, что есть на пути. Нетронутая еда, раскиданные подушки, миска от съеденного мяса — даже на Чую смотрит на секунду, из-за чего приходится слабо улыбнуться, но всё же пройти мимо. — Доброе утро, будущий султан, — Огай невольно присаживается возле сына, и Дазай намеренно улыбается, чтобы не показать, что что-то не так. Перед Мори лучше не выдавать своей слабости, он должен думать, что всё отлично и все счастливы. Иначе проблем может стать больше, — как ваши успехи? — Всё отлично, я доволен. — М, но если тебе надоело возиться с ним, можешь сказать сразу, мы его определим в частный дом при дворе, а ты возьмёшь себе нового. — Пока что не надоело, — даже несколько отрешённо отвечает Осаму, сохраняя в голосе грубость. Не хотел он для Чуи подобной участи, поэтому намеренно врал — хотя сам несколько минут назад думал списать его, всё же он этого никогда не сделает. А вот его отец вполне способен отправить бедного юношу на казнь или в публичный дом и глазом не моргнуть. Да и вряд ли сейчас отец скажет что-то полезное, поэтому Осаму лишь соглашался и пропускал мимо ушей. — Скоро приедет Эйс. Сегодня с утра прибыл гонец и сказал о том, что они выдвигаются, думаю, они будут здесь через примерно неделю, — говорит мужчина, и Дазай сразу же улыбается более искренне. Он так долго ждал этого! О чем разговаривали отец с сыном, Накахара не слышал, да и отказывался в принципе внемлить в этот момент, отворачиваясь к стене. Нужно было успокоить нервы, не хватало ещё сорваться на Огая и случайно убить. Хотя мог ли он? Да и чем? Ничего острого здесь и не было. Оставалось лишь ждать и надеяться, что на воришку не обратят внимание. — Ура, — Дазай встаёт с места, даже тоска прошла моментально — ну, и что, что ждать неделю? Зато теперь целую неделю Осаму будет порхать это время воодушевленный хоть каким-то особым событием в своей жизни. Возможно, развлекаться с рабами действительно бессмысленно — они слишком просты и зажаты с ним, хотя пару раз были менее принципиальные разговорчивые девушки. Куда они делись? Либо отец продал, либо сами сбегали, из-за чего возвращать их уже не имело смысла, — нам стоит что-нибудь подготовить? Украсить? Или купить, я бы подарил ему… о, я знаю, — Осаму снова опускается вниз, беря в руки пергамент, — я что-нибудь для него нарисую. — Рад видеть тебя в хорошем настроении, — Огай улыбается, — но у нас ещё достаточно времени, чтобы подготовиться к визиту, можешь не переживать об этом раньше времени. — Да мне не сложно, мне всё равно нечем заняться. — Нечем? Пойдём, у меня есть для тебя занятие. «И кто меня за язык тянул?» — думает Осаму, но затем все же встаёт с места и идёт за отцом. Они вместе покидают комнату, и Дазай уверен — его сейчас снова будут учить быть правителем или же напомнят о женитьбе, что он слышал уже сотни раз. От скуки уже практически все выучил наизусть, поэтому Осаму не нужно было слушать это снова. — Тебе всё ещё не хочется начать вести какие-то важные дела? — внезапно спрашивает Огай, подходя к большой карте на своём столе. — Хочется, — лениво отвечает Дазай. На самом деле он бы и не занимался этим, если бы нашел себе более достойное занятие, но это единственное, что могло скрасить его вечер. — Тогда позавтракаем вместе, я расскажу тебе о нашем политическом положении. Чуя расслабленно выдыхает и ложится на кровать. Господи, наконец его оставили одного. Конечно, если не брать в расчёт полосатый ковёр, что мирно посапывал после плотного завтрака. Неплохо было бы и самому поесть — желудок напоминал о так нужной сейчас трапезе, только Накахара продолжал упрямиться и играть в обиженку. Его немного отпустило, гнев сменился на апатию, а в голову закралась тысяча и одна ненужная мысль. Одна из которых была такой настойчивой, зудящей в подкорке мозга. Бежать! У него есть возможность сделать это. И прямо сейчас. Чуя окидывает себя взглядом и морщится. Похож на султанскую суку, в этом точно нельзя было появляться в трущобах. Тут на глаза попадается рубашка и пояс, которые принц так любезно предоставил на ночь. Отлично, этим он и воспользуется. Наспех переодеваясь и стараясь лишний раз не нервировать большого кота, юноша стаскивает с кровати простыни, срывает с балдахина прозрачные ткани, чтобы связать их — балкон отвесный, спуститься с него можно только на тот свет. Можно было ещё попробовать забраться на крышу, но это было слишком опасно, чтобы пытаться сейчас. Накахара тихо крадётся к окну, чтобы рассчитать сколько примерно ему понадобится ткани. Нужно действовать быстро и резко, чтобы стража не успела среагировать. Через несколько минут его импровизированный канат крепится к одной из колонн на балконе и медленно опускается с балкона. Сердце бьётся как ненормальное, стараясь выбить грудную клетку, кровь бурлит и посылает шум в голову. Боже, только бы получилось. Рыжий глубоко вдыхает и вдыхает: спокойно, давай, Накахара, ты можешь сделать это. Он запрыгивает на ограду балкона и цепляется руками за ткани. До слуха доносится тихий рык приближающегося зверя. Вот чёртов волосатый мешок! Он же все планы спутает, надо действовать быстрее. Кожи на ноге касается прохладный ветер — полосатая кошка пыталась достать до беглеца, начиная бесноваться и судорожно ходить кругами по балкону. Если Чуя сорвётся — станет обедом или разобьётся, обагряя кровью царский двор. Его сейчас не волнует, что бежит без обуви и хотя бы маленького кинжала, и если поймают, наверняка казнят сразу без задержки. Плевать, просто плевать. Накахара медленно спускается ниже. И когда цель так близка, сердца касается мимолётный укол совести: а что с Осаму? «Он не расстроится» — тут же прилетает в голову. Нельзя отвлекаться! Эта мимолётная заминка может стоить ему жизни. Внизу уже поднялась тревога, стража сбегается к северному крылу дворца, образуя плотное кольцо. Шум и лязг сабель наполняет двор, доходя, наверное, до противоположной стороны. Но пути назад нет. Воришка делает прыжок… Только удача точно не на его стороне.

***

— Мы можем сосватать тебя Йосано с восточной пустыни, они ближе к водным ресурсам, это будет ценный союз, — Огай пробует свежий чай, прикрывая на секунду глаза — Осаму молча слушает его с равнодушием, думая о чем-то своём. Например, о том, как успеть подружиться с Чуей за это время, пока не приехал Эйс — их точно нужно будет познакомить друг с другом, Эйсу этот парень точно понравится, а вот Чуя будет привыкать долго, но и его можно настроить на нужный лад… наверное. Даже совета спросить не у кого, отцу совершенно плевать на его чувства и мысли, его волнует лишь политика и то, как поудачнее сосватать Дазая. Их разговоры давно превратились в подобные деловые обсуждения, либо попытки отца отобрать у Осаму эмоциональное обслуживание, Огаю ведь нужно также общение с кем-то близким — хотя по нему совершенно не сказать, что он слишком переживает о смерти матери, продолжает также легко общаться с другими женщинами и наложницами. Раздражение к нему возросло в момент, как Дазай вспомнил о ней, но Осаму привычно молчал. В комнату вбегает единственный слуга, сразу же падая на колени перед ними и оповещая о внезапном побеге. Дазай лишь тяжело вздыхает, но более никак не реагирует, ему слишком надоело разбираться с этим, поэтому Осаму отвлекается на еду, делая вид, что это его не касается. А вот Огай хмурится и сразу же встаёт с места. — Дазай, ты снял с него кандалы и оставил одного, — мужчина смотрит на сына, — это твой наложник. — Я в курсе, — равнодушно отвечает Осаму, — он мне больше не нужен. — Заприте его в темницу. Такое легкомыслие малость взбесило, но Мори не злился: от недостачи опыта Дазай попросту не умеет воспитывать своих рабов. Огай проходит за своим слугой на улицу, по пути также встречая Куникиду. На солнечной улице уже собрались стражники, двое из них держали Накахару за обе руки, чтобы не рыпался — хотя он всё равно ничего не мог сделать двум амбалам обессиленный от собственного упрямого голода и злости. Огай стоит прямо перед ним — смотрит прямо в душу своим острым пронзительным взглядом, подходя ещё ближе и сразу же пальцами поднимая голову рыжего к себе. Слишком красив — даже не сказать, что с улицы. К тому же, такое подтянутое красивое тело, милое гневное личико и непокорный характер — как раз во вкусе Огая. Внутри всё сжимается, когда перед ним возникает сам Огай, хитро щурясь. Несмотря на излишнюю смелость, даже у Чуи по спине прошёл холодок от вида грозного султана. Конечно, господин имеет право делать всё, что задумает, особенно в отношении рабов, но как же чертовски сильно хочется плюнуть тому в лицо, когда его голову приподнимают. Даже взгляд кроваво-красных в недовольстве глаз не смог усмирить горячий пыл вора, и всё равно Накахара дёргался, не желая подчиняться. — Я всё не мог понять, почему Дазай решил пощадить тебя, — Мори вертит его милое лицо, улавливая каждое изменение в морщинках от гнева или страха, осматривает красивые веснушчатые круглые щёки, стиснутые алые губы и голубые до невозможного глаза, — свяжите ему руки. — Я говорил вашему сыну, что не стану рабом и лучше было убить меня, — шипит наглец, растягивая губы в ядовитой улыбке, — только, видно, трахнуть меня хотелось больше, чем убивать. Вкусы у него специфичны, мой господин. На лопатки Чуи давят, заставив наклониться вперёд, пока стражник цепляет второй наручник, что свободно болтался в воздухе на его запястье. После этого Огай цепляется пальцами в рыжие локоны, поднимая вновь его голову на себя. Ощущение руки в волосах заставляет юношу зарычать и оскалиться, словно тот мог как-то напугать самого грозного правителя из рода. Приходит понимание, насколько разительна разница между Осаму и его отцом — к первому хотя бы какое никакое, а чувство смирения или стыда было за прошлое поведение. Сейчас с головой накрывает только чёрная ненависть, что не могла найти выход из смертного тела. — Ты всё же заслуживаешь казни, — холодно произносит Огай, однако, делает паузу, — но не сразу. Отведите его в мои покои и следите, чтобы не сбежал снова. Мори разворачивается, чтобы вернуться к сыну и продолжить с ним беспечную беседу. Хотя Дазай снова пребывал в состоянии хандры, он всё же думал, что заберёт Чую — но пускай ощутит на себе получше собственное положение. И, когда отец возвращается, Осаму хочется сразу же спросить, что с Чуей, но сдерживается. Если надо будет — сам скажет. — Не переживай, его схватили. — Я и не переживал. Огай, казалось, и не слышит возгласов Накахары за спиной, а вот его непокорность очень даже будоражит господскую кровь. И Мори с улыбкой молчит оставшийся обед, что Дазаю точно не нравится — Огай молчал лишь в двух случаях: если сильно опечален (а это было ужасно, ведь в своей печали он винил весь белый свет и выходил из себя очень быстро), и когда что-то задумал. Оба варианта ужасны, что даже у Осаму появляется лёгкое смирение перед ним. — Ты казнишь его? — наконец спрашивает брюнет, подняв взгляд на отца. — А он тебе ещё нужен? — также лениво и тихо отвечает Мори. — Ну-у… — Дазай и сам не знал. С одной стороны, он уже в некотором роде считал его другом, ведь в какой-то контакт они вступили, и даже если Чуя бесновался и злился на него, Дазаю нравилось следить за ним. С другой стороны, Чуя ненавидит его, и Осаму намного проще замкнуться в себе, чем пробить эту броню. Но как бы там ни было — казни он точно не хотел, — его нельзя казнить. Может… оставить в качестве прислуги или, — брюнет делает паузу, — он, вроде, хорошо знает город, Куникида может обучить его чему-то, рисовать карты, например. — Я подумаю. Пока ему залечат рану, подстрелили бедного воришку. Дазай вздыхает, отворачивая голову в сторону. Он даже не понял, что это ложь — да и что он скажет отцу? После завтрака он уходит на улицу в сад, где было прохладно и приятно. Хотелось завести ещё животных, чтобы занять своё время уходом за ними — Ацуши редко покидал пределы комнаты, превратившись в самую настоящую домашнюю кошку, белые голуби не приносили особой радости, как и золотые рыбки. Дазай давно попросил привезти ему говорящего попугая или кроликов — не факт, что они приживутся здесь, но можно хотя бы попробовать. До вечера Огай занимался своими делами по замку, разбирая обращения с других замков и королевств, решая проблемы Агробы и жителей. Пару раз спросил как там вор в его покоях — ему уже успели обработать и завязать рану, также приведя немного в порядок, но от еды и отдыха он отказывался, пытаясь вырваться, поэтому оставалось лишь присматривать за ним и ожидать последующих указаний.

***

Чуя не сразу приходит в себя, оставаясь в бессознательном состоянии вплоть до вечера. Сказывалась сильная усталость, вечное напряжение и голод, до которых рыжий сам себя довёл. Тело ныло, мышцы тянуло, а голова ощущалась настолько тяжёлой, словно мраморный шар. Пленник опирается на руки и привстаёт, осматриваясь в покоях — только руки снова скованы, и это дико раздражает. Здесь светло, пахнет пряностями и теплом, но что-то всё равно заставляет воришку ёжится: атмосфера давит, подчиняет, в тело проникает тревога, окутывая, будто тёплый плед. Совсем не так, как в спальнях Осаму. И места тут меньше. На небольшой тахте стояли яства и питьё, но при взгляде на угощения живот сводит спазмом и подступает тошнота. Есть в таком состоянии было бы неправильным, если он не хочет испортить дорогие ковры. Пришлось сделать глоток чая и вернуться на место. Сердце продолжает быстро биться, отдаваясь в висках неприятной пульсацией. Чуя не считал побег ужасной идеей — да, вернули, да, прострелили ногу, но он не испытывает чувства страха ни перед султаном, ни перед гильотиной. Раз шанс даётся, то его надо использовать. Не сразу юнец замечает шевеление где-то недалеко — стража наблюдала за ним, крепче хватаясь за рукояти сабель. Всегда готовы дать отпор какому-то щуплому низкорослому бродяге с улиц, не так ли? — На сегодня всё, скажи всем, что я закончил приём на сегодня, — Огай снимает с себя чурбан, кладя на край трона, тут же вставая с него и оттягивая край верхней одежды, — пора проверить нового наложника. Огай проходит из своего зала в сторону спальни. Пока Куникида отдавал прочие указы слугам на следующий день, составляя расписание остальных дел, Мори входит в покои. Смотрит на одного стражника, что сидел здесь практически с утра — Мори приказывает ему встать без слов, указывая лишь пальцем. Мужчина сразу же встаёт с места и проходит в коридор, закрывая за собой дверь. Мори молча проходит к своему столу с зеркалом, вытаскивая оттуда флакончик с маслом, что ему точно пригодится после. Небольшой увлажняющий крем на основе алоэ, который успокаивает его приятной прохладой на лице. После он отрывается от зеркала, закатывая рукава. — Не думал, что тебе хватит наглости так оскорбить моего сына и пренебречь его добротой, — наконец начинает Огай, — я знаю, что, к сожалению, он слишком добрый, и многие этим пользуются. Но, чтобы какая-то шлюха… Лишь Чуе не весело, когда на пороге появляется хозяин комнаты — Огай Мори. Султан гордым шагом обходит покои, словно царь зверей шествует по саванне. А пленнику только и остаётся, что наблюдать за ним исподлобья. Сейчас нельзя было выказывать характер так явно, да и сил не было, что очень сильно угнетало вольный характер непокорного вора. Хотелось вцепиться в спину светилы Персии, разорвать и раскидать кусочки его сердца по полу, в кровавые реки полов, купаясь в них, словно белая птица в водах птичьих купален. Единственное, что действительно подавляло — теперь помощи ждать неоткуда, и в груди тревожное предчувствие того, что сегодня случится что-то крайне неприятное и страшное. Шлюха, значит? Губы трогает безумная улыбка, скалится, как дикий зверь. На минуту стало весело от осознания, какого милого мнения о нём Великий. — Мой господин, — издевательски тянет рыжий. Накахара никогда не примет этого человека как того, кому можно поклоняться, уважать, благоговейно лелеять и восхищаться. Очередной толстосум, который считает себя всемогущим, якобы имеет право распоряжаться чужими жизнями, — я предлагал принцу отпустить меня и отправить на казнь. Вам стоит гордиться, у него чуткое сердце, на улицах он бы добился огромных высот. Но ах, как жаль, он вынужден сидеть под подолом тирана отца. Мори кладёт флакон с маслом в карман, разворачиваясь и направляясь к своему ложе — оно было чуть меньше, чем в комнате Осаму, потому что Огай не ночевал с огромным тигром, но не менее роскошное. Узоры золотых нитей на подушках, балдахин и огромный потолок — Мори подходит к нему ближе, присаживаясь рядом. — Обычно я никогда не привожу наложниц в свою спальню в первый раз, — он вытаскивает из кармана флакон, поставив его рядом, чтобы не мешался в руках и был наготове, — у тебя ведь ещё не было мужчины, м? — тон Огая серьёзный, а взгляд ползёт уже по голым ногам, что едва прикрывала эта рубашка. И Мори не сразу узнает одежду Осаму — сам отдал или же Накахара их украл уже не имеет значения, у рыжего ничего нет под ней, поэтому Огай сразу же оказывается близко к нему, хватаясь за короткую цепь между запястьями, которую он поднимает вверх над головой рыжего, цепляя за специальный крюк над кроватью. Что ж, вот и доигрался, великий из воров, — тебе лучше сказать честно, чтобы не навредить самому себе. Чуя изображает напуское сожаление, по-птичьи наклоняя голову вбок, а потом заливисто смеётся. Кажется, терять уже нечего, почему бы не поиздеваться над самим правителем Персии? — Почему же не водите? На старости лет уже тяжело дойти с суженой до спален? Незадача, — его несёт, но остановиться Чуя не сможет, даже если бы захотел. Нервы сдают, отключая чувство самосохранения, — а насчёт мужчины… Что же вы такого плохого мнения о принце? Думаете, он не успел оприходовать, как только получил меня в свои руки? Накахара кидает презрительный взгляд на флакон, сразу смекая, что к чему и продолжает скалиться, раздражая этим темноволосого. Значит, у них это семейное — укладывать на шёлковые простыни юных воров? Приблуды богатых, никуда не деться. Огай снова пропускает мимо ушей все колкие замечания Накахары — его явно не любят, но Мори эта любовь и не нужна. Он сам знает себе цену, а потому не равняется на мнение подобных Чуе. Он бы и не стал таким жестким правителем, если бы отвечал на каждый выпад на переговорах или в общении со слугами. Однако, его болтовня начинает надоедать, поэтому Мори развязывает чужой пояс, чтобы аккуратно скрутить в руках. Это самодовольное выражение лица только больше раззадоривает Накахару. «На индюка похож» — думает рыжий, начиная тихо посмеиваться. Если ему суждено умереть, так зачем пытаться изменить своё положение, особенно когда тебе уже тысячу раз намекнули, что ты тут не более, чем грязь под ногами? Да, с Осаму он вёл себя иначе, не потому, что не уважал — уважение Чуи Накахары ещё нужно было заслужить, стелиться и доверять каждому первому туристу — никогда в жизни. Просто он был первый, кто стойко выдержал нападки дикого наглеца, явно показывая превосходство царской семьи. Конечно, сдаваться просто так он не будет, иначе его не прозвали бы королём воров, верно? — Молчаливым ты мне нравишься больше, — отвечает Огай, наклоняясь к Накахаре, и, пускай, тот вертит головой, Мори хватает его за рыжие волосы одной рукой, заставив смотреть прямо. — Скажу и Вам тоже, старик, — пока у воришки была такая возможность, он не собирался оставлять последнее слово за темноволосым мужчиной. Не дождётся, — мне глубоко плевать, что нравится лично вам. Сколько гнева в этом взгляде — удивительно, как он сохранял до сих пор такую силу духа, чтобы продолжать огрызаться и вырываться, походу, у него слишком много энергии, раз она до сих пор не закончилась. Мори завязывает пояс на чужом затылке посильнее, заставив укусить ткань во рту. — Так будет удобнее, — та же ладонь скользит по чужим голым ногам чуть выше от колена, сразу же скрываясь за широкой рубахой, холодя кончиками пальцев — он пробирается одной ладонью между ног рыжего, сразу же раздвигая их, чтобы оказаться между ними. Чуя инстинктивно стискивает зубы, впиваясь в мягкую ткань и не издавая больше ни звука. Если султан хотел с ним развлечься, то что ж, даже через свою боль он не позволит уязвить гордость великого вора. Глаза горят праведной ненавистью, опасной, пожирающей всё вокруг, в голове крутится мысль о том, что если Огай притронется к нему — то это будет последний раз, когда он в принципе кого-то трахнет: месть Чуи Накахары не знает границ. Он дикий, волевой и безумный, не гнушающийся стоять за себя и личные принципы, выступать против любого, даже самого султана Персии. Совсем юный пленник годится ему в сыновья, и это заставляет улыбнуться, глядя на его понурый взгляд сейчас и неприятие, Мори это нравилось. Он также пробирается под ткань рубашки на чужой живот, мелко огладив его и опустившись ниже — он мельком касается члена рыжего, не останавливаясь на нем долго, сразу же пользет пальцами к чужим ягодицам, навалившись на парня сверху. Сейчас он так хорошо может видеть чужое лицо и взгляд, даже если говорить Чуя не мог, также как и издавать эти привычно рычащие или агрессивные звуки. Одна рука всё же поднимает подол к шее Накахары, оголяя его тело полностью; Мори хотел бы его подразнить и быть чуть ласковее, но Чуя его самую малость выбесил сейчас, из-за чего Огай хотел всего лишь трахнуть его и успокоить. А может, ещё больше разозлить. Чужие прикосновения отвратительны. Они липкие, отталкивающие, не вызывающие ничего, кроме презрения, в том числе и к своему телу. Накахара дёргается, стараясь хотя бы на долю отстраниться от них, избежать или вырезать все те места, где холодные пальцы ласкают кожу. Чуя зажимается, стараясь отпихнуть неприятеля ногами, извиваясь и отказываясь подчиняться. Буквально за миг в сердце пробирается животный страх, сковывая лёгкие и горло, не пропуская кислород. Из-за проклятой ткани с губ юноши срываются только шипение и шумное дыхание. Что бы ни происходило, воришка клянётся собственным языком — Огай не услышит от него ни звука. — Не дёргайся, — говорит брюнет, приподнимаясь на месте, чтобы взять тот самый флакон. Он открывает баночку, аккуратно помазав пальцы, а после и вылив на них немного содержимого, чувствуя, как скользкая субстанция скатывается каплями на живот юноши, — я не люблю лжецов, — он тянется рукой обратно, в этот раз намереваясь пальцами медленно проникнуть в тело парня, — а ты девственно чист. Ощущение чужих пальцев между ягодиц почти заставляют завыть в отчаянии, но он держится, кусая пояс и отворачивая голову к окну. Ему стоит огромных усилий зажмуриться и продолжить попытки отпихнуть насильника. Проникновение болезненное, неприятное и сильно тянущее настолько, что наглец причитает в мыслях, чтобы всё это быстрее кончилось. Дыхание тяжёлое, наполненное ядовитой ненавистью и гневом — его вечными спутниками с тех пор, как юного вора заперли в золотых стенах. Рыжий боялся, что скоро забудет все чувства, что раньше знал, и превратится в склизкий кусок чёрной материи, состоящей из негатива и всепожирающей ярости. Чуя потерял счёт времени в этих пытках. Было бы лучше, оставаясь он в бессознательном состоянии. Глаза начали слезиться и болеть из-за того, насколько сильно жмурился парень, стараясь выкинуть происходящую сцену из головы. Он верил и желал, чтобы всё оказалось страшным сном, привидцем, иллюзией. Не верил, но молился, продолжал ждать освобождения, хотел выть от несправедливости. В голове уже маленькими кусочками паззлов собираются отвратные картины того, что с ним могут сделать здесь, в золотых покоях, и никому не будет дела до происходящего за тяжёлой расписной дверью покоев султана. Потому что всё, что делает господин, не подлежит оспорению и запрету, он сам себе запрет, сам себе наказание и помилование. Взмахнёт рукой — и быть уже бездыханному телу без головы, поманит пальцем — и тысячи послужников преклонятся в коленях перед его могуществом. Мог ли Накахара избежать этого? Нет. Он с первого дня не верил, что сможет покинуть дворец невредимым. Почему желание выжить всегда наказуемо? «У воров нет разницы, у кого тащить: у бедных или богатых» — говорили на улицах люди, кидая воображаемые камни в сторону маленьких детей, что вынуждены были сбиться в кучку и учиться постоять за свои крохотные жизни. Уже тогда рыжий мальчик понимал — нельзя доверять никому. Ты один в этом мире знаешь, почему бьёшься с несправедливость, зачем всё это делаешь и для кого, остальные не поймут. Особенно богатые, особенно те, у кого есть всё, особенно… все. Так часто оставался один на один со своими ранами, каждый раз зализывая их в убежище, учился вытаскивать осколки, прижигать рваные участки, вправлять суставы. И всё один, обиженный на мир. Обиженный на людей, потерявший веру во всё. Пока не встретил такого же, заблудшего во тьме. И потерял. Всё произошло так же быстро, как и не успело начаться. Он никогда не верил в бога, но, видимо, сейчас начнёт. От того, как туго проходил один палец, Мори сразу же хищно улыбается, наблюдая за тем, как кривится лицо рыжего и как он прикрывает глаза. Вот ты и попался, Чуя Накахара — теперь отступать больше некуда.

***

Куникида стоит несколько минут напротив двери принца, не решаясь постучать и войти. Он чувствует себя виноватым дважды — прикрывает сына от отца и отца от сына, слушаясь обоих господ. И вроде бы Доппо должен слушаться только султана, так как тот старше, и властен над Осаму, но в то же время сам Дазай ему был намного ближе и приятнее. По крайней мере, он был куда добрее и приятнее своего отца — если же и Куникиду и прикажут казнить за длинный язык, младший за него заступится. Глупо думать об этом, но Доппо хотел просто сделать все так, как надо. Он стучит по большой двери и открывает ее, сразу же кланяясь. — Извините, Ваше величество, я не побеспокоил Вас? — спрашивает блондин, тут же поднимая голову и замечая, что в комнате не горит свет. Прямо напротив на балконе видит принца, лежащего на своём тигре, что мерно гладил его и смотрел куда-то в одну сторону. Становится печально, стоит ли его беспокоить сейчас ещё больше? Но, может, хотя бы у него получится развеселить его. Мужчина вынужден пройти к нему ближе и остановиться возле Осаму, — как Вы себя чувствуете? — Нормально, — бесцветно отвечает парень, — что-то случилось? — Нет, я думал… — блондин делает паузу и осторожно присаживается рядом. Ацуши он не любил и боялся — тот подчинялся лишь одному Осаму, — скоро ведь приезжает Ваш друг, я думал, Вы будете озадачены этим. — Я озадачен. Но все, что мне осталось — это ждать, — брюнет приподнимается на месте, глядя на учителя и сразу же спрашивая, — Чую держат в той же камере? — В камере? — на секунду удивляется Доппо, — султан приказал отвести его в свои покои. Глаза Осаму сразу же распахиваются, а тело напрягается. Он вскакивает с места слишком резко, из-за чего даже Ацуши вздрагивает. — Как? Он же собирался казнить его, — парень даже несколько злится, выходя с балкона обратно в комнату и останавливаясь на месте. Не может он просто прийти к отцу и сказать ему «не трогай его, потому что мне так захотелось», к тому же Осаму сам сказал делать с ним, что захочет. Черт, какой он идиот! — черт, — Дазай делает паузу в секунду, понимая, что действовать нужно решительно, — Куникида-сан, срочно отправьте Наоми на полупустой склад, пусть учинит пожар. Прямо сейчас. — Что? Пожар? — Да, прошу. И пусть сразу же возвращается, быстрее. Не говорите отцу. Сколько раз он уже говорил ему эту фразу? Сотню, наверное, и это только за этот год — Доппо испытывал из-за этого уколы совести, но помогал ему. Не мог поступить иначе. Доппо выходит из комнаты Осаму, направляясь вниз с таким странным поручением. Он был уверен в том, что всё обойдётся — в отличие от султана, Дазай не так беспорядочно распоряжался чужими жизнями. Брюнет сразу же выходит в коридор, направляясь к спальне отца — всё это выглядит так глупо, а происходит быстро, но Осаму решительно стучит по двери, сразу же делая вид крайне напуганный и малость виноватый. И Огай даже не успел добавить второй палец, как слышит громкий стук — он желал рыкнуть, чтобы все оставили его в покое на эту ночь, поэтому встаёт с места, вынужденно оставляя парня одного. Мори открывает двери, уже будучи готовым убить кого-то, но когда видит сына, то лишь слегка хмурится и сразу же слышит его быстрые объяснения. — Отец, там пожар на складе, — сразу же говорит Дазай, — я не знаю в чем причина, просили позвать тебя. — Что? — Внезапно загорелся. — Черт, кто-то его поджег? — Откуда я знаю? Огай закатывает глаза и сразу проходит дальше, покрепче завязывая пояс на животе. Ему даже уединиться нельзя, поскольку сразу же произойдёт что-то ужасное: пожар, убийство, кража. И когда он скрывается из виду Осаму, принц сразу же заходит в чужую комнату. В нос бьет едкий приторный запах масла, свечи уже оттаяли у балдахинов, скрыв все в легкую тень — и в ней именно там, где Дазай и ожидал, он видит Чую. В таком виде, когда его ноги оголены, руки связаны, рот закрыт — забавно, что его отец не вынес длинного языка этого воришки, а вот Осаму спокойно все сносил, хотя, порой у него возникало точно такое же желание заткнуть ему рот. Чуя не замечает, как Огай покидает его, отвлекаясь на дверь. Всё это время он пребывал в неведении, слушая только шум крови в ушах и пытаясь держать дыхание. Воздух будто не хотел набираться в лёгкие, предпочитая забивать проход и делая только хуже. Мгновение одиночества, и его шестое чувство вновь беснуется, подсказывая о наличии постороннего в комнате. Это.? Дазай сразу же залезает сверху, поправляя одежду на теле рыжего и стягивая с чужого рта стянутый пояс. Он не знает, что ему сделают за такое, хотя у них с отцом точно будет очная ставка завтра днём при выяснении причин пожара и исчезновения Чуи, но сейчас Дазай также снимает чужие наручники с петли и стягивает рыжего с кровати. Он сразу же берет его на руки и выносит из комнаты, направляясь в сторону своей. И когда Накахара оказывается в чужих объятиях, то инстинктивно подтягивает руки к груди, прижимая до боли на коже от кандалов и расслабляет веки, позволяя вновь забыться в темноте. Впервые за это время он позволяет своему телу отдохнуть от напряжения, укутываясь в знакомый запах. «Идиот» — единственное, что хотелось сказать Чуе, потому что его побег действительно был идиотским решением.