Цветок пустыни

Дазай несёт Чую на руках в свою комнату, сразу же закрывая дверь и даже шикнув на Ацуши, что вертелся под ногами в непонятной панике. Осаму осторожно присаживается на край кровати, положив на неё Чую. Парень даже не сопротивлялся, ничего не говорил и не пытался снова ударить — как обычно это происходило, и мысленно брюнет на секунду путается, что он мог опоздать. Ну, как бы отец успел навредить ему, если только ушёл в комнату? Он бы не смог, или Дазай снова всё спутал. В любом случае, Чуя не заслуживал к себе такого жестокого обращения. — Воришка, — даже несколько ласково зовёт его Дазай, испытав сейчас укол вины и за то, что вышел из себя утром, и за то, что просто бросил его. Осаму вздыхает и наклоняется к парню, обнимая его, даже чуть приподняв с кровати, чтобы прижать к себе, — прости, что не успел. Тебе плохо? Тем не менее, Чуя не плакал. Может, привык терпеть боль, но, Дазаю казалось, что это иной вид боли, который невозможно терпеть. Осаму на секунду замирает, слушая чужое тяжёлое дыхание. Ацуши залезает на кровать рядом и тыкается мордой в спину Осаму, заставив того обратить на себя внимание. Ему снова тепло. Доносится лёгкий запах свежести и ветра, уютно и больше не тянет камнем на плечи. Кожа неприятно стягивается фантомной слизью в местах, где до этого ласкал султан, но он надеется, что это скоро пройдёт, только хотелось соскрести это неприятное чувство. Когда Чуя понимает, что опасаться уже нечего, волной нахлынывает следующее осознание: кто-то его сжимает в своих руках. От неожиданности Накахара распахивает глаза и вновь, и отталкивает от себя чужака, подтягиваясь к изголовью ложе. Взгляд голубых глаз судорожно бегает по интерьеру, стараясь подать информацию в слегка заторможенный мозг, но стоит в поле видимости появиться знакомой фигуре, Накахара прерывисто выдыхает. На сердце не легче — он всё ещё в замке, зато дышать теперь можно свободно. С Дазаем было как-то безопаснее. Мышцы понемногу начали ныть, тихонько напоминая о неудобности врезающегося металла наручей, однако этот факт был намеренно проигнорирован хозяином. Чуя был занят тем, что прожигал дыру в сидящем напротив него принце — голубые сапфиры глаз смотрели одновременно и на Осаму, и будто бы сквозь него, словно тот был прозрачнее капли воды. Хотелось что-то сказать, хотя бы поблагодарить за помощь, извиниться, признаться в своей грубости, да что угодно, лишь бы его сейчас не выгнали обратно. Но вместо этого с губ рыжего срывается тихое «убей меня». Знали бы придворные, насколько близок к срыву был воришка, чтобы не начать беситься по-настоящему, крушить всё вокруг и сжимать до побеления костяшек ладони в кулаках. Вы видели людей, которые потеряли всё? А Чуе их и видеть не нужно. Дазай массирует висок, прикрыв глаза, ибо сейчас происходящее его ещё больше убивало, словно он намеренно мучает человека. Даже к Ацуши здесь относились лучше — может, потому что и Ацуши не кидался на них и не пытался спрыгнуть с балкона, но Осаму надоело рефлексировать об этом. Он молча смотрел на чужое уставшее лицо, двинувшись к нему, чтобы коснуться губами лба и почувствовать жар — не удивительно, что этот придурок нанервничал себе простуду или что-то хуже. Дазай давит на чужие плечи, укладывая рыжего вора на подушки, он тут же подтягивает рядом одеяло и накрывает его, ложась рядом с ним, стараясь не касаться. Снизу подползает Ацуши, привычно укладываясь на ноги, только уже не только Дазаю, но и Чуе, из-за чего Осаму надеется, что рыжий не против. Возможно, Накахара уснул сразу или снова провалился в переутомлённое состояние, когда организм отключается сам. Дазай же смотрел куда-то в сторону ещё долгое время, думая о том, что будет, когда вернётся отец — более того, страшно было представить, что случится завтра днём, но Дазай сам осознавал последствия и собственные поступки. Он знал, что будет, а потому готовился, но не особо боялся. Стоит голове коснуться удобных подушек, как глаза наливаются свинцом, и снова тянет в царство морфея. Чуе никогда не приходилось спать так спокойно, как этой ночью. Из окна шелестел приятный тёплый ветер, трещали сверчки, а по телу разливалась мягкая нега. Наверное так выглядит уют. Чую действительно нельзя было оставлять одного, поэтому с утра Дазай оставался рядом ещё и по той причине, что проснулся не сразу — сложно не спать всю ночь и сторожить рыжего воришку рядом, когда мозг отключается. Ближе к утру, когда рассветное розовое солнце ещё не окрапило землю, что-то подталкивает Чую проснуться: он дёргается и открывает глаза, начиная озираться вокруг. Плохой сон? Напряжение? Однако всё закончилось так же быстро, как и началось — Чуя взглядом опознал в юноше рядом Дазая и, искренне веря, что тот спит, тихо устраивается поближе к принцу, утыкаясь носом в его плечо — так было теплее. На ноги что-то давит, а что именно, Накахара проверит утром, начиная вновь проваливаться в сон. Утреннее пробуждение далось куда тяжелее предыдущего — проклятые соловьи, устроившие концерт под окнами, сводили с ума ночную рыжую пташку. В царских покоях раздаётся недовольное бурчание и шорох простыней, та самая недовольная птичка всеми силами пытается вжаться в тёплое и такое удобное сейчас тело Осаму, лишь бы спрататься от солнечных лучей и назойливой трели. Так, стоп. Чуя замирает и протягивает ладонь, сжимая чужое плечо. Осознание вязким потоком проникает в начинающий работать мозг, и воришка вскакивает, чуть ли не мгновенно отсаживаясь от шатена. Господи, как неловко… — Я… Это, — в горле по-прежнему сухо и тяжело — идиот, мог хотя бы воду пить побольше, раз не хочет есть, — прости, это вышло случайно. Пробуждение особо нежным не назовёшь, поскольку Осаму открывает глаза и видит напротив себя несколько растерянное лицо рыжего парня, что внезапно стал лепетать о чём-то непонятном. Дазай не понимает за что перед ним извиняются и слегка приподнимается на руках, после потирая глаз. — Ты о чём? — спрашивает брюнет, ощущая слабую дрожь по телу от внезапно контраста тёплой постели и прохладного воздуха в комнате. Накахара растерянно хлопает глазами, осматривая сонное лицо принца. «Отлично, он ничего не заметил» — расслабленный выдох срывается с губ рыжего. Значит, они заснули вместе? И тогда это Осаму принёс его сюда? В голове все воспоминания перемешались, а многое затянуто мутной пеленой, словно утренним туманом. — Забудь, не обращай внимания, — машет рукой, насколько это возможно в его положении. В запястьях отдаётся болью так и не зажившая кожа, отчего глаза сами собой опускаются на руки — как же глупо сбежать от этого, а затем вновь вернуться к началу. Сколько сейчас времени? Осаму смотрит в сторону балкона, отмечая, что небо уже ясное, встали они поздно — оба устали. Однако, завтрак всё ещё не стоял на столе. Дазай всё ещё молчит, просыпаясь, а после переводит взгляд на рыжего последний раз, в такой ситуации взгляд сразу же падает на железные кандалы. — У меня нет ключей от этих наручников. Я потом попрошу у охраны, — глазами он стреляет ниже, опускаясь к чужим ногам, что практически не прикрывала рубаха, и по телу невольно бежит дрожь от осознания того, что вчера было. Однако, он так и не понял до конца, чего не было, — он трогал тебя? Как… как сильно я опоздал? Голос Осаму заставляет поднять взгляд и нахмурится. Да, точно, он вчера чуть не стал покорной сучкой султана. Отвратительно. Чуя ёжится и мотает головой, отгоняя нежеланные картины в мыслях, стоит ли говорить об этом с Дазаем? Всё же он и Огай не чужие люди. — Не так много, как хотелось бы твоему отцу, — еле слышно прерывисто бросает воришка, отворачивая голову. Почему-то было стыдно говорить об этом. Стыдно не за саму ситуацию в покоях Мори, а что Накахара устроил это всё лично, о чём и должен был поплатиться — итоге исправлять пришлось опять шатену, — и почти не опоздал. Ты не обязан был… По ответам и состоянию Чуи можно было сказать, что отец действительно не успел ничего сделать. Ведь если бы Накахару обесчестили, он бы тут же попытался выпрыгнуть в окно или что-то сделать с собой — натравил бы на себя Ацуши. И в этот момент от сердца значительно отлегло, поэтому Осаму расслабляется, да и Накахара не так огрызается в ответ. Поэтому Дазай едва заметно улыбается, опуская взгляд ниже куда-то вперёд. — Я попросил устроить пожар на старом складе, чтобы отвлечь отца вчера, — начинает Дазай, — но я сам сказал ему, чтобы он делал с тобой, что хочет. Мне он сказал, что оставил тебя в темнице и решил казнить, я не думал, что он захочет тебя оставить… я просто очень хотел иметь друга, — Дазай слабо усмехается и опускает голову, произнося слова как-то бесцветно и равнодушно, — я думал, мы сможем подружиться с тобой, у тебя всё равно нет дома и семьи, я ведь не собирался обижать тебя, чтобы держать здесь. Всё, что я хотел от тебя — немного общения, потому что мне интересно. Я никогда не покидал пределы замка, тем более Персии, а ты так хорошо ее знаешь, может, и на оазисах был, — брюнет снова улыбается, когда в голове картинкой встаёт пейзаж пустыни или маленького пруда с пальмами и крокодилами. За секунду красивая картинка в голове сменяется знакомой комнатой, знакомыми запахами масла, зевом тигра и тем же красным балдахином. — Я отпущу тебя. Через неделю, — Осаму встаёт с кровати, слегка потянувшись на месте, — не хочу больше мучать тебя. Накахара, не перерывая ни секунды слушал всё, о чём рассказывал Дазай. Теперь некоторые вопросы, что застряли в голове Чуи и не давали тому спокойно находиться здесь, начали проясняться. Значит, вот в чём крылась причина нахождения здесь? Потихоньку мозаика в голове складывается в целостную картину, а рыжего накрывает непонятное чувство. Хочется накрыть подушкой голову или сброситься с балкона за своё поведение. Но ведь и его можно понять. Притащи с улицы одичавшее животное и попробуй заставить подчиняться — это воришка ещё серьёзно не начал руки кусать. Сложно представить, каково было самому Дазаю терпеть на себе ненависть приласканного уличного оборванца. А ведь он ему таких слов наговорил… — Не нужно оправданий, — голос вновь приобретает нотки раздражения: Чуя злится, только теперь объектом раздражения стал он сам. Конечно, любить и обожать всех и сразу тот не будет, гордость и принципы ещё никто не смог у него забрать, но лаять уже можно перестать. По-крайней мере, только на принца, — это моя вина и я поплатился заслуженно. Тебе не нужно было приходить. Слова давались с трудом. Голова раскалывалась, а желудок начал нервировать хозяина ещё больше, словно всё тело разом решило напомнить о себе. Но Накахара не мог думать ни о чём другом, кроме слов юноши. Так значит, он всю жизнь провёл в заточении в собственном дворце? Но почему? Рыжий думал, что у принца уж точно есть всё, чего не мог себе позволить отщепенец с улиц. Что могло произойти? — Почему тебя держат здесь? — после пары минут раздумий тихо спрашивает воришка. Теперь он не сводит глаз с Осаму, хмурясь и внимательно слушая, — ты же принц, можешь сам решать, как поступать и куда ходить. Наглец и не заметил, что оставил без ответа фразу про его освобождение, запоминая на подкорке обязательно вернуться к этому вопросу после того, как Дазай всё расскажет. Дазай потягивается, стоя к Накахаре спиной, а затем всё же поворачивает к нему голову, когда Чуя говорит впервые спокойно. — Я единственный наследник, отец сильно боится, что я могу потеряться или меня убьют на улице, поэтому никуда не пускает, — говорит Осаму, вспоминая кучу причин — все они были паранойей и тиранией отца. А самое главное, что травмировало лишь Дазая — мать ведь тоже убили за пределами замка, вот Мори и замкнулся. А, возможно, пытался сделать его менее самостоятельным и полностью зависимым от себя, — так что, да, я взаперти. И теперь ты тоже, — парень улыбается, повернув голову к рыжему. — Вот как, — Чуя задумывается на пару минут, прикидывая в голове варианты, — в чём проблема пойти с охраной? Или найти среди них себе друга. Лично я тут сидеть не собираюсь, и найду способ вылезти на пределы, — Накахара вновь начинает бурчать: опять попался на старом и оказался на цепи, прекрасно. Теперь можно перейти к главному. — Среди охраны нет моих сверстников, а слуги или наложницы боятся меня и не хотят разговаривать, к тому же им стоит работать, — монотонно поясняет Осаму, — да и гулять под надзором охраны то ещё удовольствие, меня никуда не пускают без Куникиды, который ничего не разрешает по приказу отца. В дверь стучат, а после она открывается. С тихим приветствием в комнату входит девушка, ставя поднос с едой на стол, сразу же поклонившись. Дазай тихо поблагодарил ее, а после остановил, попросив принести те ключи, что подходили от наручников Накахары. Чуя начал даже спокойнее реагировать на двери, вздрагивая лишь иногда, когда заходила прислуга. Он ненавидел двери в принципе, и в своём убежище старался сделать максимум одну, но крепкую. Кстати об этом… Может попросить сходить туда как-нибудь? Удалось бы забрать краденое. Рыжий недоверчиво косится в сторону принесённой пищи, до сих пор вспоминая, как его заставляли есть в прошлый раз. Желания повторить это пока не появляется, так же, как и желание начать есть в стенах этой тюрьмы, именуемой дворцом. — Неделя… Почему неделя? Я через два дня здесь кони двину, начну на стены лезть. Или вы думаете, что я теперь буду послушным и ласковым? Конечно, наглец был раздражён, но не пребывал в былой ярости. Похоже, все события, что наложились друг на друга оставили свой отпечаток, либо пришло осознание, что нет смысла кидаться на принца — всё же долги нужно отдавать. — Не знаю. Возможно, за неделю тебе тут понравится, — Дазай снова отворачивается, глядя на стол. Снова попытаться покормить его? А есть ли смысл? — пожалуйста, присядь позавтракать со мной, иначе мне придётся кормить тебя насильно, как в тот раз. Это была не угроза, а лишь спокойное предупреждение. Пока Дазай и сам не знал, что с ним делать — он не знает о Чуе практически ничего, в то время, как Чуя знает о нем уже практически все. — Поэтому ты завёл общение с тигром? — Чуя переводит взгляд на полосатую кошку, что пытливо сейчас изучала то хозяина, то рыжее злобное нечто на царском ложе. Ночью не было желания разбираться, что за тяжесть стягивала его ноги, но почему-то сейчас воришка был уверен в содействии тигра, — я думал, что твоё животное ночью мне откусит ногу. — Ацуши не нападает первый, да и вообще мало чем отличается от обычной домашней кошки, — спокойно говорит Дазай, присаживаясь возле стола. Он общался с Чуей довольно высокомерно, даже если тот этого точно не заслуживает. Лёгкая усмешка трогает губы рыжего, но почти так же быстро исчезает. Целую неделю он проведёт здесь? Да это безумие! Для него те два дня ощущались как ад на земле, в котором пляшут черти. Однако, можно попробовать сыграть ласкового котёнка, чтобы никто не стал больше верить в опасность пленника, а потом бежать, бежать куда глаза глядят, подальше от дворца, султана, всего города. — Ладно, — спустя довольно долгие минуты раздумий, соглашается юноша. Только есть одна проблема: руки тянет ощутимо, а с такой ношей на запястьях есть как-то уже совсем не хочется. На это раздаётся хмык и бряканье цепей, — только у меня встречное условие. по прошествии недели, я покидаю не только дворец, но и Персию. Если твои псы будут меня искать — я не побоюсь вернуться отдать должок, поэтому советую не пускать преследователей. Об этой истории стоит забыть, как о страшном сне. Взгляд рыжего снова готов жечь мосты и всё вокруг, стоит только голубым омутам подняться. Он согласен играть по чужим правилам, если добавит свои условия, это будет равноценный обмен. Сейчас же есть смысл рассказать свою историю, чтобы принц тоже имел представление о своём временном «друге», но наручи тянут не только руки, но и сердце, не позволяя произнести ни слова. — Как скажешь, — брюнет соглашается с чужими условиями, однако, его лицо также трогает слабая усмешка, — но учти — если ты выкинешь ещё какой-то трюк, я больше не смогу спасти тебя. Мой отец заберёт тебя себе, и повезёт, если просто захочет казнить, — Осаму прикасается к чашке чая и куску шоколадного арабского торта, — комнатой ниже располагается блок его наложниц, и мне жаль этих женщин. Некоторые из них умирают при родах, некоторые страдают от влюбленности, мстят друг другу, подставляют и убивают. Ты бы там не выжил. И, что бы ты там ни думал, у меня нет наложниц, и никогда не было. Ты первый, — говорит брюнет, всё же устремив взгляд на Накахару, чтобы доказать, что он не врет, — я пытался общаться с танцовщицами или рабынями, но это совершенно бесполезно. Как бы юноша ни хотел признать, что тут ему совершенно не нравится, но наблюдать за принцем было чем-то необычным. Может, потому что прежде не приходилось так близко видеть кого-то из знатного рода. И Осаму в принципе не похож на тех, за кем Чуя когда-то наблюдал издалека. Может и правда надо было изначально быть помягче. — Учту, — кивает Накахара и присаживается рядом с шатеном, всё ещё упёрто рассуждающий о том, что вряд ли съест хоть что-то. На улицах роскоши нет, ты ешь только то, что украл, а крадут обычно хлеб и овощи, редко фрукты и мясо с рыбой. Вот рыбу Чуя как раз терпеть не мог, как и все морепродукты, — спасибо. Последнюю фразу он буркнул как-то совсем тихо, надеясь, что его всё равно услышат, было неловко признавать свои ошибки, особенно такие глупые. Сейчас воришка стал задумываться, что просто боялся. Боялся неизведанного и такого пугающего мира золота, роскоши и богатства, потому что ворам и преступникам там нет места, и никогда не будет. А народ, что не привык кому-то подчиняться, будет угнетён и в итоге сломается, плавая в осколках своей гордости и чести. Этого Накахара где-то в глубине души тоже по-своему боялся. — У тебя добрая душа, это стоит дороже всех украшений мира, — парень уставился в точку на полу у стола, почти не моргая. Внутри что-то дёрнулось от осознания, что Дазай выбрал его среди всех, как к этому относиться? В груди разливается тепло, заставляя на секунду смутиться. Он мотает головой и переводит взгляд на Дазая, — но на улице тебя бы не приняли. И почему это я такой избранный? Чем я отличаюсь? На замечание о том, что Осаму добрый, брюнет усмехается, сдерживая смех — услышали бы это слуги, точно бы рассмеялись или потупили взгляд в пол, ведь Дазай точно не был для них добрым. Возможно, чуть мягче своего отца: всё же он оставался капризным, хладнокровным и даже резким, но с Чуей он был так мягок по той причине, что желал с ним подружиться. Это ведь не очередной раб или наложник — это человек, с которым он будет проводить всё своё время, по крайней мере, ему этого хотелось. Вот и старался произвести впечатление. — Не избранный, я просто решил попробовать, — отвечает Осаму, размышляя рассудительно, — я ведь и не хотел, чтобы тебя ловили. Я сказал тебе уходить, как только услышал стражу, даже сукно дал — ты просто не успел. А спасти тебя от казни можно было лишь таким образом, — поясняет брюнет, также повернув голову к Чуе. Тот смотрит на еду, но продолжает также упрямиться и упираться, показывая свою гордость, поэтому Осаму снова подпирает ладонью голову, наблюдая за ним. — Что мне сделать… — парня перебивают на середине слова очередным стуком в дверь, и Дазай злится. С утра такое беспокойство — в надежде, что это не отец, парень встаёт с кровати и подходит к двери, открывая ее. Перед ним сразу же кланяются в пол, протягивая ключ, и Дазай сразу же забирает его, кладя в карман. Пригодится, на всякий случай. Чуя провожает взглядом юношу, рассматривая его широкую спину. Затем хмуро окидывет себя и рубашку, что после сна была раскрыта и спала с плеч, собираясь на сгибе локтей. Стало чертовски неудобно — сидеть полуголым рядом с принцем он считал немного некультурным. Хотя если со стороны взглянуть на эту картину, можно Накахару принять за миловидную девушку, ведь по сравнению с шатеном он был даже излишне миниатюрен. Благо это компенсировалось крепким телом и мышцами. — И что я обязан делать? Завтрак по утрам таскать, постели перестелать? — взгляд голубых глаз светится лёгким недовольством, но уже не излучает прошлого гнева. Чуя знает, что придётся смириться, произнося, как мантру «это только на время, всего неделя», и уже не всё кажется таким ужасным, — если соберёшься повторить опыт своего отца, то я буду вынужден снова начать кусаться. Накахара не хотел бы вспоминать, что произошло вчерашним вечером, но картинка сама наглым образом пролезает в мозг каждый раз, заставляя кожу покрываться неприятными мурашками. Что могло случиться, если бы Осаму опоздал? Или в принципе не пришёл за ним? В тот момент Накахара даже не рассчитывал на помилование или помощь со стороны. Может, матушка Фортуна всё же любит рыжего воришку. Дазай прячет ключ в карман и молча проходит в комнату обратно к Накахаре, замечая, что он спросонья выглядит даже очень мило. Как выразить словами ту тревогу, что он вчера испытал — неясно, но Дазай попытается сделать это поступками. — Ты не собираешься завтракать? — спрашивает брюнет, присаживаясь у края стола. Кажется, он понял, как с ним работать и общаться, — давай… давай, я сниму с тебя наручники, если ты… — Осаму делает паузу, отвлекаясь на стол, рассматривая на нем кучу еды, — съешь вот этот кусок торта? Ты любишь сладкое? После завтрака сходим к портной, чтобы она сняла с тебя мерки на пошив одежды, а то придётся носить женское — оно тебе по размеру. Дазай задумывается о том, как они проведут этот день и невольно радуется такой перспективе развлечься. Они наконец нашли общий язык. Чуя пару минут виснет после слов Дазая о завтраке, рассматривая разнообразные вкусности на столе. Конечно, его желудок очень рад разделить трапезу с принцем, но рыжий юнец пока не готов прыгать из огня да в полымя. — А… Есть что попроще? — ему даже как-то неловко просить о чём-то настолько банальном, как хлеб или что-то из овощей, но попытаться стоит хотя бы ради удобства, — мне не приходилось есть много такого. — Попроще? Если скажешь, что приготовить, то на ужин можно попросить, а пока, — Дазай берет в руки одну вилку, отламывая кусочек шакшуки, чтобы после поднести его ко рту Накахары, — попробуй это. Это обычная яичница. Обычная в понимании принца, ведь приготовлена она была все равно по особому рецепту. Но это было одно из самого простого, что стояло на столе. Чуя поднимает глаза на шатена, и его довольное выражение лица заставляет приподнять бровь в немом вопросе. Кажется, ему действительно может понравиться этот богатенький мальчик, если получится узнать о жизни во дворце получше. По крайней мере, они уже не попытаются перегрызть друг другу горло, это тоже результат. — Кстати, ты расскажешь султану о нашем уговоре? Или он всё же сможет брать меня напрокат? — сказанное вызывает едкую усмешку на тонких губах, но самому Накахаре веселиться нет смысла, пока в груди так тянет от пережитого. Просто хотел убедиться в своей безопасности. — Ему не обязательно знать, что я собираюсь делать с тобой. И на его счёт не переживай, я думаю, он лишь пытался наказать тебя. — И что же ты собираешься делать со мной? — о этот издевательский тон рыжий любил, прямо как в тот раз, когда заискивающе дразнился с Осаму. Кто же знал, что тот раскусит его настолько быстро и не купится. — Любить, кормить и заботиться, — также издевательски отвечает Осаму, глядя в глаза напротив по-змеиному, с таким ответным задором — и это начинает ему нравиться, вообще сложно отрицать, что Накахара ему банально нравится, только признаться в этом стыдно. Да и просто глупо, да, он милый и интересный, но ведь он никто… — ну, это если не будешь бесить меня. Я злой веду себя не лучше своего отца. Ну же, — Дазай подсаживается к Чуе ближе и кладёт ладонь у чужого бедра, вновь маяча вилкой у лица рыжего, — есть с наручниками не так удобно, уважь принца, м? И я сниму их, — пальцем второй руки он прикасается к железке, зная, что снимет ее в любом случае. Но возможности поразвлекаться с наложником упускать не хотелось. Глаза опасливо осматривают кусочек пищи на позолоченном приборе, после чего вопросительно поднимаются к лицу принца. — А сразу тогда так нельзя было? — естественно, ему захотелось хохотнуть и отпустить какую-нибудь ядовитую шутку на этот счёт, но в голову приходит только идея ответно дразнить шатена — «чтобы жизнь мёдом не казалась». На губах сияет лёгкая ухмылка, по губам пробегается кончик языка, чтобы потом так же почти невесомо коснуться пряного блюда на кончике вилки и захватить губами, снимая и наконец отправляя в рот. Что ж, это вполне неплохо на вкус, по-крайней мере для вора, не пробовавшего что-то изысканное прежде. Накахара всё-таки съедает кусочек яичницы с мясом, и Дазай следит за его выверенными движениями — казалось бы, уличный вор без манер и умения общаться, но так красиво и чутко реагирует на каждое движение. Сплошная услада для глаз. Так не хочется отпускать его. Покончив с едой, он снова проводит по губам, чтобы собрать излишние частички специй. Немного солоновато, но вполне терпимо. — Теперь я могу быть свободен? — играть в невинность так приятно, наклоняя по-птичьи голову на бок и сверкая голубым океаном глаз. Если Дазай сам хочет ласкаться вокруг него, то Чуя может это устроить. А потом вернуться на улицы и рассказать, как побывал в царстве султана и подчинил его мальчишку — такая прекрасная мысль не может не вызвать маленькую усмешку. — Нет, ты съешь его полностью, — улыбается Дазай, накалывая ещё немного, — и тогда мы сразу же пойдём к портной. А потом в сад, я хочу показать тебе окрестность, а еще у нас есть голуби, фонтан с золотыми рыбками, Ацуши часто любит плескаться в нем и гоняться за птицами… так что ешь быстрее. Что ж, Дазай быстро ловит его настрой, что не может не раззадорить ещё больше. На улицах повеселиться вдоволь было особо не с кем, потому что и доверять никому нельзя. Сблизиться с тобой могут только в одном случае — убить. Конечно, ещё есть подпольные чёрные рынки, где за человека и его части можно получить неплохие монеты, только с этим занятием было строго, всё же султан постарался. — А ты уверен, что я не люблю по-жёстче? — продолжает издеваться, подхватывая в той же манере следующий кусок. По факту, рыжему не нужно много, чтобы почувствовать сытость, поэтому полный набор блюда он не осилит точно, — скажу так, нежности на улицах не учат. — Так, если на улицах не учат нежности, — Осаму отвлекается, чтобы убрать вилку и сразу же поворачивается к рыжему слишком близко, опуская взгляд то на его губы, то на нос, то возвращаясь к глазам, — то откуда ты можешь знать, что она тебе не нравится? К тому же вчера ты не был так рад от этого «по-жёстче». Чуя и сам не заметил, как стал общаться с принцем более расслабленно. Доля лёгкого напряжения всё равно оставалась, но уже так не тянула тело и мышцы, словно серебряные нити. Человек, тварь такая, что ко всему привыкает, а Чуя тот же человек. Сам он себе в этом не признается, да и со стороны почти всегда виднее. — Мне этого хватит, пожалуй, — воришка не замечает, как в уголке губ осталась крохотная крошка от угощения, он был слишком занят рассматриванием шатена в столь близком к нему амплуа, — отпусти меня. Дазай ныряет вперёд, проходя языком по чужим губам, слизывая остатки вкусного пряного соуса и тут же отстраняется. Пальцы уже вцепились в чужую ладонь, заставив его поднять руки вперёд, чтобы после снять с него наручники. — Больше ты их не наденешь. — Какой Вы ласковый, Ваше высочество. Смутить воришку относительно трудно, но выходка юного принца немного пошатнула уверенность в этом. Накахара дел с парнями не имел, как в принципе и с девушками — особо нет времени думать и заниматься посторонними вещами, а учитывая почти полное недоверие ко всем, то объяснить сей факт даже проще. После завтрака Дазай сразу же поднимает Чую с кровати, заставив подойти к шкафу. Там он находит хоть какие-то штаны, которые на Чуе всё равно висели, но выглядело лучше, чем вообще без них — повязав сверху пояс, они не спадали вообще. В портной мастерской рыжий воришка на минуту зажался — всё же прикосновения тот не любил, даже если на улицах приходилось не раз терпеть назойливых посяганцев, но присутствие Дазая рядом почему-то успокаивало, поэтому Чуя старался меньше спускать с него глаз по время примерки. Спасибо, что всё кончилось так же быстро, как и началось. Накахара не спрашивал ничего, шёл молча немного позади принца, думая о чём-то своём — в голове был огромный песчаный ком, собирающийся из пустынных бурь мыслей. Всё же было немного обидно и грустно, Чуя тосковал по уже разбитому, но всё-таки дому, шуму площади, гомону детворы во дворах. Здесь же было слишком спокойно для его требующей опасностей души. В коридоре светло. Сейчас ему удаётся в полной мере рассмотреть богатое убранство дворца изнутри, а не под гнётом стражи. Никогда прежде он и представить не мог, что существует такое большое количество золота и дорогих тканей, сшитых явно на заказ. Глядя на рыжего воришку, создавалось ощущение, что родители привели ребёнка впервые в жизни в сказочный музей или иностранную лавку с игрушками. В коридоре никого не наблюдалось, так что они спокойно прошлись по замку в сторону выхода: только сейчас Осаму замечает эту смешную разницу в росте между ними. До этого момента Чуя не казался таким маленьким рядом с ним. — Нам направо, — говорит брюнет, а после внезапно замечает внизу Куникиду, — о, доброе утро, Куникида-сан, как вчерашний вечер? Но голос принца, обращённый не к нему, вынуждает прекратить изучение обстановки и инстинктивно прижаться к одной из ажурных колонн, дабы скрыть своё присутствие здесь. Наверное, Осаму придётся долго тому объяснять, что рядом с ним можно не бояться посторонних людей. Они ведь не тронут его, так? — Всё обошлось, спихнули на сильную жару… — устало отвечает Куникида, а заметив рядом с Осаму мелкий силуэт рыжего, что сразу же спрятался от посторонних глаз, он прерывается. Действительно, красивый парень — вот только вредный до жути. Осаму оборачивается следом за ним, и теперь оба смотрели на Накахару, что прятался. Дазай лишь улыбается и устало вздыхает. — Он привыкнет, — отмахивается Осаму, — мы зайдём к тебе позже. Если утром Чуя думал, что на прошлом вечере его напряжение к нему больше не вернётся, то, как оказалось, очень сильно ошибался. Его до жути напрягала вся обстановка в доме, стоило только в поле зрения появиться кому-то из слуг или приближённых султана. Особенной кастой, очень ненавистной, являлись стражники, от которых инстинктивно было желание скрыться подальше и в принципе покинуть дворец — Чуя был похож на дикую запуганную зверушку, что бежала, пряталась, шипела и бросалась, как могла, чувствуя опасность. Иногда тот даже тихо рычал, играя в злобные переглядки, пока Осаму не уводил его дальше по коридорам. Все вокруг наверняка думают, что принц сошёл с ума, раз позволяет такой дикой личности с ужасной репутацией осквернять своим присутствием царский дворец. Однако, они все претят ему ничуть не меньше, чем он им, а из всей этой лужи неприязни смог выбраться только Дазай, хоть всего лишь с пометкой «пока кормит и ластится — хорошо, но всегда надо быть начеку». А иногда такое внимание со стороны льстило: вряд ли бы они сами не хотели оказаться на месте Накахары, так надёжно охраняемые самим наследником, а уж если узнают, что он вытворил вчера ради отвода глаз, будут негодовать вплоть до следующих поколений. Дазай подходит к рыжему, положив ладонь ему на плечо, заставив пойти за собой. Снять мерки у портной не занимает много времени, буквально через полчаса они уже были свободны, и Дазай ведёт рыжего в сад, попутно рассказывая о задворье дворца. — Благодаря саду, деревьям и кустам здесь редко бывает холодно, поэтому летом я часто нахожусь в беседке или у фонтана, — брюнет идёт на улицу вслед за рыжим в сторону цветущего и пахнущего цветами сада, что источал приятным ненавязчивый аромат роз, и оба проходят вглубь, обходя фонтан стороной, — у нас есть много растений, за которыми следят круглый год, ещё есть оранжерея, где мы выращиваем разные сорта, которые не предназначены для этого климата. Обычно я зарисовываю здесь цветы, животных или Ацуши. Кожи касается тёплый лёгкий ветер, доносящийся снаружи — Дазай вывел дикого щенка на прогулку, так мило. Но рыжий как-то вмиг воодушевился, внемля рассказам принца и осматриваясь вокруг. Чуя любил природу, в ней он чувствовал себя свободным, и правду говорят, что сады султана переливаются всей роскошью разнообразных видов растений и деревьев. Впервые за это время рыжий выглядит по-настоящему заинтересованным, словно маленький ребёнок. Среди деревьев также стояли качели, и парень подходит к ним. — Присаживайся. Я покатаю тебя, — Дазай опирается о край качелей, прикасаясь ладонью к её веревке, — но это всё не так интересно, как кажется. Я хотел узнать, чем живёшь ты… то есть, ты воруешь, это я знаю. Но ты говорил, что знаешь ещё рыжих, у тебя есть друзья в Персии? Когда Осаму обращается к нему, Накахара с сомнительным видом оглядывает стоящего возле качелей шатена и само приспособление. — М… я что-то не очень уверен в этом, — наклоняет голову, почёсывая кончик носа. Последний раз воришка видел похожую оправку в далёком прошлом, когда ещё ползал по крышам, а не прыгал, — может поговорим на лавке или под деревом? Там я и расскажу тебе о своей жизни. — Не бойся, тебе понравится, — Дазай толкает Накахару в сторону качели за плечи, сразу усаживая на нее. Он кладет обе руки на запястья рыжего, сползая по мягкой коже к ладоням, поднимая их с качели на верёвки, заставляя схватиться сильнее, — держись, чтобы не упасть. Как бы Чуя ни разделял задумку Дазая, а выбора у него изначально не было. Он испускает страдальческий вздох и повинуется. Похоже в стенах дворца покоя не будет: судя по всему Осаму слишком истосковался по взаимодействию с людьми, живому и простому общению. С другой стороны, его можно было понять, Чуя уже успел прийти к осознанию, насколько адская тут тоска, а если проходишь один и тот же сценарий изо дня в день на протяжении восемнадцати лет, а парень уверен, что принц его ровесник — можно очень легко сойти с ума от одиночества. Дазай оттягивает обе верёвки на себя, чтобы после толкнуть и быстро отойти в сторонку, аккуратно подталкивая качели, раскачивая парня быстрее. Осаму смотрит на то, как рыжие волосы вскакивают на ветру, чёлка сползает на лицо, а после снова улетает назад. — Обычно я катаюсь здесь один, но делать это самому не так интересно, — брюнет не раскачивает парня слишком сильно, после просто наблюдая за чужой реакцией и молча улыбаясь ему — сейчас Осаму был как никогда счастлив и воодушевлен тому, что он банально может с кем-то поговорить, — ты так и не рассказал мне какую еду предпочитаешь, хотя ты очень многого не пробовал, но я обязательно угощу тебя. Ты так много упустил на самом деле, стоит наверстать упущенное. Когда Дазай слегка подтолкнул его в первый раз, тело вновь пронзила волна напряжения, но она отступила так же быстро, как и появилась. Ветер приятно холодил кожу, даря свежесть и простор, в волосы проникали мягкие потоки, развеивая рыжие языки пламени. — Ты задаёшь очень много вопросов, Ваше высочество, — Чуя тихо посмеялся, кидая взгляд на принца. Он не знает почему, но сейчас ощущал веселье и, наверное, что-то родное, будто он снова там, в своём детстве, с дорогими ему людьми. И Тачихара ещё жив, таскает тому апельсины с прилавков. На миг ему стало не по себе, когда неволей вспомнил о друге, — давай по порядку, что тебя больше интересует. — Меня интересует всё, — он намеренно выделяет последнее слово. И Чуя до сих пор ничего не рассказывал, только проявляя характер, но Осаму это не останавливало, — расскажи что угодно, я хочу знать твое мнение. Возможно, Дазаю и было восемнадцать лет, но общался он и вел себя несколько младше и даже инфантильнее — сказывалось накопленное с годами любопытство по общению с другими людьми и банальное незнание ничего, что происходит за забором. — Почему ты так ненавидишь нас? — последнее, что спрашивает Дазай. Чуя закатывает глаза и наигранно громко вздыхает. Что ж, это у них будет взаимное, возиться с детьми. Осаму — с ничего не знающим воришкой, а ему самому с разбалованным принцем. Что ж, видно судьба всё же его наказала за злодеяния. — Так принято на улицах. Ненависти учат с рождения. Вам, богатым, никогда не понять нас, вы видите лишь воров и убийц, преступников, что грабят честных людей. И не хотите узнать об обратной стороне монеты — бедных людях, что умирают сотнями в трущобах. Твой отец когда-то запретил заработок через развлечения, уличные танцы остались под запретом, заклинатели змей вынуждены были покинуть Персию и пуститься в другие районы. Что остаётся делать? Только красть, чтобы дожить до следующего дня, ведь никто не становится преступником от хорошей жизни. Он замолкает ненадолго, рассматривая ткань штанов в районе колена, думая о том, что ещё можно рассказать. Конечно, можно было бы выложить всё, но зачем? Чуя не планирует оставаться надолго — стоит только небесному светилу уйти за горизонт, и дворец навсегда забудет, что в его стенах был некто рыжий и непокорный. — На улицах нет друзей, Осаму, — тихо продолжает он спустя время и поднимает глаза к небу, рассматривая мерно плывущие по голубому зареву мягкие подушки облаков, — ты подозреваешь всех, живёшь как последний раз, не заводя близких знакомств. Особо отчаянные решаются создать семьи, но обычно ничем хорошим это не кончается. Тут одному бы спасти шкуру, что уж говорить о возлюбленных и детях. Конечно, у меня были люди, к которым я относился трепетно и по-своему любил, считал семьёй. Только у меня всё это отняли. И это вторая причина моей ненависти к вам. Теперь взгляд сапфировых омутов обращён к Дазаю, без злобы, с тонким раздражением и большой обидой. Чуя понимал, что не принц причина всех его несчастий, просто достаточно уже его родословной, чтобы ощущать горечь на языке. Было тяжело выкладывать всё вот так, напрямую, но они условились, и рыжий должен соблюдать обещанное. Дазай слушает внимательно, продолжая медленно покачивать парня на качели. Обида Чуи ясна ему, и если бы Осаму оказался на его месте и увидел какого-то богатея на улице, он бы вёл себя также: отпирался, желал, чтобы от него отстали и не приставали, желал бы вернуться в привычную среду обитания. Которую он бы знал вдоль и поперёк, к которой бы привык и знал бы, как в ней выживать. — И нет, ни сладкое, ни что-либо ещё я не люблю, — мягкий поток ветра вновь растрепал рыжую копну, что Накахара недавно аккуратно поправил, чёлка обрамила бархатистое личико, добавляя лёгкую каплю шарма, — не подумай ничего вздорного, просто мне не приходилось пробовать изыски в своей жизни. Я воровал только что-то простое, но сытное, у меня не было цели обокрасть ради себя. Мне хотелось лишь дожить до завтра. Что ещё хочешь узнать? Чуя выучен быть сильным и не расслабляться, привык жить скромно и вести себя агрессивно. Он собственным трудом заработал честное имя, и ему трудно привыкнуть; однако Осаму так сильно проникся его ненавистью и одиночеством, что хотелось показать ему хорошую жизнь. Показать, что можно жить по-другому и не всегда стоит бояться. Накахара ощущает небольшое облегчение, когда рассказывает о чём-то столь личном. Наверное, чтобы избавиться от тяжести прошлого нужно его снова пережить, даже через воспоминания и рассказы. В этот момент почему-то хочется доверять шатену и чтобы тот доверял ему в ответ, иначе за неделю они просто изгрызут друг друга до костей. Это будет первый шаг на пути к принятию. Дазай останавливает качели и сразу же подходит к Накахаре спереди, кладя обе ладони на веревки возле чужого лица. — Мне жаль, что так получилось, — начинает Дазай, — я не разделяю политику своего отца, я стараюсь сделать так, чтобы он не навлёк на себя ещё больший гнев граждан, но я бессилен против него. Пока что я не султан. Он делает короткую паузу, касаясь ладонью чужого лица, мягко проводя по щеке и заправляя локоны за ухо. Брюнет смотрит в голубые глаза, считывая в них боль и обиду. Возможно, он не поймёт до конца его чувства, но может постараться это исправить. — Порой момент исцеления бывает таким же болезненным, как и сама травма, — после он опускает взгляд ниже и внезапно улыбается, — не хочешь немного развлечься? Он переводит взгляд на принца, вопросительно изогнув бровь. Дазай и правда казался рыжему странным, только не в плохом смысле, как другие постояльцы, а скорее заинтересованно и любопытно. Неужели наследник султана такой простой или лишь носит маску перед Чуей? Когда-нибудь парень спросит об этом. — Хотел бы я видеть, что будет с Персией будь ты у власти, — губы трогает еле видимая усмешка, нет, Накахара не издевался, ему правда было интересно взглянуть на это. Мимолётное прикосновение сметает непрошенные мысли, заставляя инстинктивно немного наклонить голову к руке и прикрыть глаза, не мешая убирать медные локоны, — и какое же развлечение ты можешь предложить? Глаза Осаму плавно перекатываются по белку в правую сторону, а уголки губ трогает едва заметная усмешка, поэтому Дазай уже вертит в голове одну идею и сразу же отстраняется от Накахары. — Пойдём, — проговаривает с улыбкой Дазай, сразу же отходя от качели, не дожидаясь пока Чуя его догонит — он собирается отвлечь Накахару от грустного разговора и просто как-то развлечь. Просто, чтобы было весело хотя бы эту неделю — и после Осаму не успеет сильно расстроиться от разлуки, ведь приедет друг. А что сделать дальше — он придумает как-то после, когда наступит время. Чуя соврал бы, скажи, что внутри него не загорелось любопытство. Стоило Осаму его позвать, как тот спрыгивает с качелей и пускается следом, стараясь не отставать. Не хватало ещё заблудиться в кустарниках. Осаму подходит к голубятне, открывая маленькую дверцу. Когда Накахара подходит ближе, Дазай вытаскивает одного голубя, поворачиваясь к рыжему. — Держи его крепче, — под милое улюлюканье белой птицы, что заметно нервничала вне клетки, Осаму достаёт ещё одного и закрывает клетку, — идём. Только тише. Птица в руках ощущается немного странно, особенно так близко и кристально белого цвета, словно мягкое облако. Он невольно любуется, пока шатен не даёт команду к действию, и ответом служит мелкий, но уверенный кивок. Дазай улыбается и проходит вместе с Накахарой в сторону замка. Они быстро проходят мимо стражников и молча проходя в сторону кухни. Что для Чуи было удивительно, так это то, как Осаму прошмыгнул между стражи: с такими навыками ему неплохой путь в воришки вроде рыжего. Если его как следует натаскать, то сможет вырасти достойная замена нынешнему королю воров. На эту мысль наглец невольно усмехается. Что ж, ладно, он себе совсем немного, лишь малую капельку, прям очень малую, признается, что Дазай ему вполне симпатичен, как может быть симпатичен новый знакомый. Несмотря на тепличное воспитание, юноша начитан и имеет неплохие навыки к разного рода выходкам. Дазай присаживается на корточки у самых дверей, помахав рукой Чуе, чтобы присел рядом. Он приоткрывает дверь едва заметно и кивает Чуе первому запустить туда голубя, а после повторяет за ним. Под громкое хихикание и смех голуби разлетаются по всей кухне, пугая всех кухарок и слуг. Но, чтобы их не спалили слишком быстро, Осаму хватает рыжего за руку и тянет за собой обратно на улицу в сторону фонтана, где он останавливается и присаживается за ним, следя за тем, как стража сбегается в замок, чтобы поймать птиц и выяснить причину переполоха. Осаму также смеётся, а после смотрит на Чую рядом — кажется, в его глазах впервые столько жизни и того же вредного озорства; нечто подобное он там видел, когда Чуя нагло дерзил ему в комнате или огрызался, но сейчас это не что-то злобное. Скорее искренне положительное. Стоит им покинуть стены дворца, как Чуя плюхается на край фонтана и вытягивает ноги. Чёрт, вот это уже похоже на что-то интересное, тот самый пыл в груди, разливающийся огнём по телу, чистый задор. Принц запускает пальцы в холодную воду, а после с ехидной внезапной улыбкой плещет ее в сторону рыжего, также продолжая хихикать. Воришка случайно поворачивает голову и на короткое время замирает, ловя на себе взгляд коньячно-янтарных глаз. Он не думал, что кто-то может так по-детски невинно и одновременно по-взрослому осознанно смотреть, ощущая вкус жизни. Холодные капли быстро охлаждают горячую кожу, скатываясь вниз под одежду. — Ах так? Бросаешь вызов, Ваше Высочество? Накахара принимает бой, отвечая на детскую забаву. Когда Чуя отвечает тем же самым поступком, окрапляя каплями воды, Дазай старается увернуться, а после также плескается водой. И невольно они начинают бегать друг за другом, поливаясь и уворачиваясь, прячась за фонтаном от следующих капель, пока Дазай не подходит слишком близко и толкает Чую в воду — стоит Накахаре упасть в холодный фонтан, Осаму становится ногами на плиточное дно и присаживается на его край только уже с другой стороны. Вокруг Чуи плескались золотые и красные рыбки, отплывая от резких движений, а на дне блестели не менее золотые монеты, что должны были приносить удачу. Одежда Чуи промокла почти полностью, прилипая к телу и очерчивая ещё лучше его худую фигуру, только широкие штаны тяжело свисали под тяжестью воды. Осаму даже на секунду замер, вновь разглядывая рыжего — в первый день он делал это, потому что было любопытно, хотелось рассмотреть и запомнить, уловить каждую мелочь и попросту изучить. Сейчас же сквозь тонкую ткань просвечивали острые ключицы, края плечей, багровые соски, впалый живот и узкая талия с тощими боками. Вовремя он понимает, что пялиться слишком откровенно дурной тон, когда в лицо снова летят капли и приходится закрывать лицо руками. Почему Накахара так радуется? Перегрелся на солнце? Скорее всего да, судя по тому, что ему начинает мерещиться. Принц действительно смотрит на него как-то… жадно? Его глаза, переливающиеся на солнце, скользят по всему телу рыжего, что не укрывается от внимания воришки. Он хочет сказать, что мурашки по телу бегут от прохладной воды и только, но тогда нагло соврёт, вода здесь не при чём. — Вылезай, а то заболеешь, — Осаму тут же встаёт с места и протягивает парню руку, чтобы помочь вылезти из воды. Ожидаемо его также утянули в воду, и Дазай плюхается рядом, все же успев выставить руку перед собой, чтобы упасть на локоть, а не на лицо о водную гладь. Осаму улыбается как-то хищно, поднимая голову с влажной челкой на Накахару, а после сразу же хватая его ногу за лодыжку, подтащив к себе и заставив чуть ли не упасть головой в воду. Чуя падает, но всего через секунду оказывается под Дазаем. Наблюдать за Дазаем снизу вверх было как-то трепетно. Ощущалась власть даже в столь детской личности, захватывали контроль и подчинение. Может Чуя мыслит стереотипно, исходя лишь из титула, однако он хорошо читал людей и их настроение, особенно ауру. Тут он не мог ошибиться. — Ты решил поплавать, как золотая рыбка? — спрашивает брюнет, также улыбаясь, а после зачерпывая слишком много воды и поливая Накахару в лицо и голову. — Скорее один наследник царской семьи решил, что я слишком сексуально смотрюсь излишне влажным, — оставить любопытную заметку без внимания воришка не мог, учитывая, что спалил голодный взгляд на его тело. Пока Чуя не принимает происходящее за чистую монету — просто радуется моментам жизни, пока ему это предоставляют. Кто знает, в какой момент всё может вернуться к их первому совместному дню вместе. — Ваше высочество, Боже мой, вылезайте скорее из фонтана, — строго и даже требовательно произносит Куникида, когда выходит из замка и сразу же замечает их, — если отец увидит, что вы купаетесь в царском фонтане… — Не увидит, только если ты ему не скажешь, — Дазай поднимается на коленях, ощущая, как мокрая рубашка теперь также прилипает и к его телу. И, пускай, всё ещё было весело, Доппо прав, и стоило бы вылезти. Поэтому брюнет приподнимается на месте, пока блондин не подходит ближе и первый не тянет Чуе руку, сразу же доставая его следом за плечо. — Комплект одежды на Накахару будет готов уже скоро, а вам лучше пока обсохнуть, — тут же оповещает Куникида, поправляя очки, — лучше вернуться в комнату и переодеться, поскольку прогулки в мокрых вещах могут кончиться болезнью. — Брось, блонди, я всего лишь развлекаю вашего принца, — фыркает Накахара и приподнимается на локтях, голубыми очами, светящимися наглым блеском, смотря прямо на подошедшего. Он чувствует себя более раскованно, пока Осаму рядом, — а то он загнётся с вами к тридцати. Но послушаться приходиться — противиться чужим наказам он не готов, пока действует их уговор. Не хочется всё же провести остаток жизни, собирая пыль и плесень в сырой темнице — у него только-только начали сходить неприятные ощущения в запястьях. Принимая помощь, Чуя вылезает из фонтана и по привычке скручивает рубаху, отжимая излишки воды и оголяя непростительно много участков кожи.