Цветок пустыни

— Брось, блонди, я всего лишь развлекаю вашего принца, — фыркает Накахара и приподнимается на локтях, голубыми очами, светящимися наглым блеском, смотря прямо на подошедшего. Он чувствует себя более раскованно, пока Осаму рядом, — а то он загнётся с вами к тридцати. От подобного обращения и наглости глаза Куникиды распахиваются, брови моментально сводятся к переносице, а рот вот-вот откроется, чтобы разразиться очередной лекцией и научить рыжего вора манерам и общению со старшими. Но Дазай значительно опережает его, когда они уже вылезают из фонтана. — Не советую грубить Куникиде, если хочешь чувствовать себя безопасно и чему-то научиться здесь, — начинает Дазай, — он советник моего отца, а потому имеет почти ту же власть, что и я. Рыжий закатывает голубые очи, ничуть не теряя своего пыла. Он не согласен подчиняться всем и каждому, не для этого он принял вид ласкового и нежного зверька, а ради скорейшего освобождения. — Не преувеличивайте, я всё равно скажу, что за такую наглость полагается наказание, но я могу взять его на себя, — Доппо поправляет очки, и Дазай усмехается. Знает он, как Куникида может наказать: заставит учить свои правила этикета, сорвёт на Чуе всё своё желание научить его правильной походке и в обязательном порядке научит правильно сидеть за столом. — Хватит с него наказаний, нам нужно переодеться. Дазай кладет ладонь на плечо вора, а после они оба обходят блондина, направляясь в сторону замка мокрыми шагами. Он вспоминает и внешний вид влажного Накахары, и его комментарий: Чуя слишком внимательный, и это идёт ему. — Осаму, уговор был только между нами, — он переводит взгляд на принца, отряхивая промокшую одежду от лишней влаги, насколько это было возможно. Какие они тут скучные, правила то, правила сё — Чуя не будет следовать им, а постарается идти в обход. То, как Дазай его опекает перед другими выглядит умилительно настолько, что рыжий не может сдержать ехидного смешка. Наглец не был бы наглецом, если бы был лишён своей прямолинейности, ведь так? Они проходят снова по лестнице наверх, и Дазаю всё ещё сказочно повезло, что с утра он не встретил отца и с ним не состоялось разговора. Не сказать, что брюнет боялся его или ждал наказания — это не страшно, просто пришлось бы оправдываться. Возвращаясь в комнату, Осаму снова подходит к шкафу. — Скоро твоя одежда будет готова, посиди пока в халате, — он достаёт из гардероба один из халатов, что очевидно были большими для рыжего, и сразу же всучивает его в чужие руки, — и сними с себя мокрое. Сам же Дазай не отстаёт, расстёгивает рубашку и думает: стоило ли так играть, что они насквозь промокли, но это было весело. Капли воды на полу вытрут, так что за это не страшно, и Осаму совсем скоро остаётся без рубашки, которую он кинул куда-то под ноги, сразу же невольно закинув чёлку наверх. Комната принца ощущается уже как своя — настолько часто он тут бывает за свой относительно короткий срок заключения. Одежда неприятно тянет с тех пор, как они вылезли из фонтана, только Чуя не сразу вспоминает, что по факту он голый — ходит-то не в своей одежде. И сейчас стоит тому подумать о наличии чего-то ещё, как шатен любезно предоставляет свой халат. Что ж, может они даже больше похожи, чем кажется. — Блондинчик у тебя милый, — невзначай кидает Накахара, усмехаясь и стягивая через верх одежду. Перспектива находиться нагишом рядом с другим юношей его не особо волновала — в крови ещё бурлило от недавней выходки, поэтому смущение решило на некоторое время затихнуть, — только уж больно серьёзный. Парень поворачивается спиной к принцу и начинает стаскивать оставшееся из одежды. Юное тело уже к восемнадцати годам было испещрено разного рода шрамами, один из которых пролегал от середины спины и до правого бока. Выглядел он относительно свежим, но не до той степени, чтобы причинять боль или кровоточить. Он их не стыдился — все эти белесые линии напоминали ему о том, что он выжил, живёт и может дышать, его гордость. Накидывать халат он не поспешил, снова задумываясь о чём-то своём и рассматривая ткань царской вещицы. — Это не «блондинчик», это мой учитель, — поясняет Дазай, стягивая с себя также и штаны, — и он один из немногих людей, кого я уважаю в замке. Он часто помогает мне и отцу. — Ага, — безразлично бросает Чуя и накидывает халат. Он понял, почему ему тут некомфортно было изначально: куча правил, все какие-то дюже строгие, серьёзные. Сам Накахара не был шутом, просто жил и относился ко всему проще, — в этом твоя проблема. Невольно он смотрит на парня, кинув на него взгляд и задерживается на нем. Тело в шрамах не удивляет, он ведь вор и часто сражается на улицах, получает ножевые ранения и порезы. Однако, он такой красивый — до этого момента Дазай лишь замечал какая у него приятная внешность и подтянутое тело, а сейчас он прям кажется очень привлекательным. Хочется подойти ближе, обнять сзади, прикоснуться к бархатной коже и рыжим светлым волосам. Кинуть бы его на кровать прямо сейчас, осмотреть целиком, и эти желания уже выходят из-под контроля, когда приходится снова отвернуться. Не хватало ещё, чтобы Чуя снова заметил его взгляд на себе и упрекнул в сладострастии, он ведь до сих пор уверен в том, что Осаму держит его с собой, чтобы трахнуть. Но внезапно в голову приходит странная идея, и как только Дазай надевает новую одежду, он подходит к Чуе снова, когда тот уже оделся также. Рыжий поворачивается, чтобы продолжить свою тираду, но оказывается схвачен принцем и утащен к балкону. Он подмечает ещё один интересный факт: Осаму очень тактильный, часто касается Чуи, гладит или хотя бы просто берёт за руку, чтобы куда-то увлечь. Для нетрогаемого воришки это было странно, но не неприятно. У него мягкие прикосновения, тёплые руки, он не держит намеренно, старается брать аккуратно. Накахара в этот момент всегда терялся. — У меня есть идея, но мне нужна твоя помощь, — говорит брюнет, когда они оказываются уже на балконе. Когда Чую встречают тёплые яркие лучи солнца, Дазай аккуратно садит его на пол за плечи и отходит в сторону, поднимая также лежавший рядом пергамент с кистями и чернилами, — ляг, пожалуйста, как-нибудь. Чуя мешкает пару минут, прежде чем у него получается прилечь хоть как-то более-менее. Но это слегка не то, что вдохновило Осаму, поэтому ему вновь приходится подойти к нему ближе, аккуратно стащив край халата с чужого плеча на талию. Скидывает всё ещё заплетенную косу вперёд на шею, также поднимает подол халата выше, оголив одну ногу парня, и выглядит теперь это ещё более сексуально. Но трогать музу нельзя. — Я хочу тебя, мм, зарисовать немного, лучше не двигайся, — Дазай снова поднимается и отходит обратно, присев напротив рыжего, поднимая на него взгляд и жадно скользя по этому телу. Теперь можно рассматривать его сколько угодно, и это будет не так странно — Осаму сразу берет в руки кисти и пергамент, выводя крайне осторожные линии, чтобы сделать максимально точный и красивый силуэт. — Оставь в своём предложении только первые три слова, я всё и так пойму, — небесного цвета глаза светятся азартом, устремляясь точно на молодого наследника, — всё в тебе говорит об этом, не скрывайся. Кстати, возвращаясь к тому, о чём я начал. Твоя проблема в том, что ты слишком зажат. Они не дают тебе раскрыться, сковывают любой твой шаг. Это неправильно, — на секунду он хмурится, однако быстро расслабляет мышцы, чтобы не испортить картину. Ну и сам же старается не двигаться. Только фразы Чуи заставляют его остановиться и отложить пергамент на колени, устремив взгляд на наглое лицо — но Чуя не смутит его, Дазай лишь подпирает лицо ладонью и вскидывает одну бровь. — Ты хочешь обсудить мое влечение к тебе? Я ведь ещё при первом нашем знакомстве упомянул, что мне нравятся любые тела; мужские в том числе, — после Дазай слабо усмехается, рассматривая стройную фигуру, — мне, как художнику это приносит эстетическое удовольствие. Я не трогаю своих муз. — Ты не похож на того, кто увлечён мной просто как телом. Твои глаза не врут, — он говорит спокойно, лишь с долей ехидного издевательства. Играться с Осаму было интересно, так как ему в принципе ничего больше не оставалось — во дворце для него всё скука смертная, — но я мог бы подумать над тем, чтобы полностью показать тебе себя. Его голос срывается на тот самый мягкий и низкий шёпот, которым он говорил в их первый псевдопоцелуй во время борьбы наглеца. Дазай начинает аккуратно выводить кистью чужие изгибы, взгляд порой намеренно цепляется за какие-то мелочи, вроде спадающей на глаза чёлки, мягкого едва ощутимого на теле шелка халата — его ведь действительно не ощущаешь на теле, и Чуя сейчас был словно полностью раздетый перед ним. Солнце также скользит по чужим открытым частям тела, согревая и обласкивая их, пока сам Осаму старается не заглядывать слишком долго и выводит кистью его стройную красивую ногу из-под халата. — Я знаю об этом. Совсем скоро, когда я женюсь или мой отец захочет уйти на покой, я смогу взять власть в свои руки, хотя не исключено, что он будет все еще иметь влияние на меня, но я найду, что с ним сделать, — Дазай выводит одну жесткую линию, — налажу дела в Персии, разрешу уличные танцы, налажу нашу переправу в другие города. А сейчас мне остаётся только ждать. Убери руку на место, — говорит брюнет, замечая, как Чуя изменил положение ладони. На притягательное выражение лица принца Чуя продолжает хитро улыбаться. Он никогда прежде не видел подобного цвета глаз — не слишком тёмные, как у его воспитателя, не слишком светлые, как у бывшего друга. Это нечто среднее, тёплое, лишь с каплей горького шоколада. Накахара первым делом всегда изучает глаза собеседника: это единственная часть тела, что никогда не лжёт, раскрывая все эмоции обладателя. У некоторых они были настолько пленительны, что вызывали жар в душе и благоговейный трепет по телу. У других это были целые глыбы льда, и если вот-вот коснёшься, то они оставят ледяной ожог на коже. Такой был у Мори, для себя по-крайней мере решил Накахара. Дазай на замечания Чуи лишь мелко снисходительно усмехается, а после продолжает аккуратно вырисовывать силуэт, и уже через несколько минут перед ним красивый детальный эскиз фигуры рыжего воришки в дорогом халате, лежащий перед ним на полу балкона. Дазаю остаётся сделать несколько финальных правок, для которых смотреть на Чую было не обязательно, а затем откладывает кисть в сторону. — Готово, можешь двигаться, — отвечает брюнет, рассматривая работу. Он внимательно цепляется за каждую мелочь и деталь, отмечая динамичные и плавные линии, что так подходили характеру Чуи: он был колючим, дерзким в контрасте со своей внешностью — такой мягкой и очаровательной, — я оставлю его себе. Если ты хочешь, я могу нарисовать тебе еще один портрет и подарить на память. Чуя довольно выдыхает и сначала растягивается на полу, разминая совсем немного уставшие мышцы. В голове крутилась идея, которая не отпускает его рыжую голову очень давно — вернуться в мечеть. В тот раз они даже не успели вдоволь ознакомиться с красотами ночной агробы. Ну как, Осаму ознакомиться, а Чуя как раз ознакомить. Он поворачивает голову, стоит Дазаю обратиться к нему и привстаёт, расслабленно потягиваясь. Что ж, он готов признать, что этот день был вполне интересным. По-крайней мере живым и наполненным другими эмоциями, а не постоянной ненавистью и злобой. Чуя бы не был уверен в этом, если бы им посчастливилось встретить Огая в коридоре или в пределах сада — он бы тогда ощерился и рычал до конца дня. Чуя встаёт и вальяжным шагом, изображая особу царских кровей, направляется к юному наследнику. Должна же муза насладиться своим изображением, вышедшим из рук творца? Пока была такая возможность, воришка откидывает слишком длинный для него подол халата и приземляется на колени шатена, излучая совершенно спокойное выражение. Когда Чуя плюхается ему на колени, Осаму замирает на месте — это было слишком слишком, потому что Чуя знал, как ему это нравится, но Дазай понимал, что Накахара просто издевается. И Дазай намеренно не реагирует, набивая себе цену. Мол, пускай Чуя сам признается, что внезапно ему не так уж и омерзительны люди первого света. Персиковой кожи рука элегантно тянется мимо тела принца за пергаментом, чтобы подтянуть к себе и начать рассматривать свою фигуру на кофейного цвета листе. Он что-то да смыслил в искусстве и находил чернильные линии необычайно притягательными, они смотрелись аккуратно и лаконично, с живыми эмоциями. Недурно, даже очень. — Признаю ваш талант, Ваше высочество, — ехидное «Ваше высочество» так крепко въелось в его лексикон, что произносилось как родное, знакомое с детства слово. Хотя воришка полностью отрицал какие-либо обращения к высшему свету, только в издевательской форме, — позволяю оставить смертному прекрасное изображение великого светилы. — Как великодушно с Вашей стороны, господин вор, — всё же ладонь не сдерживается и за спину придерживает парня, мелко спустившись ладонью ниже к чужой пояснице, вторая же держала лист пергамента, а вот тело реагировало значительно острее, чем лицо брюнета, — что еще Вы можете мне предложить? — Ммм, могу я предложить вам… — рыжий воришка хочет сказать «себя», но быстро осекается, лишь кончиком языка пробегаясь по влажным губам. Почему его так ведёт, когда он наедине с Осаму? Да, лишь играется, да, дразнит принца, но ему самому немного мутит разум от его прикосновений. Только Чуя никогда об этом не скажет. Прикосновение на пояснице ощущается как разряд электрического тока, он невольно выгибается и чуть было не прижимается к телу Осаму, но замирает, заслыша стук в дверь. Дазай слабо усмехается, глядя на хищное лицо перед собой, однако, в дверь стучат, и Осаму сразу же недовольно переключается на того, кто решил прервать их. Приходится скинуть Чую со своих колен и встать, чтобы выйти в комнату. — Великий господин, убранство готово, — милая девушка наклоняет голову, на ладонях преподнося будущему правителю сложенные ткани. Чуя тихо недовольно фыркает и вскакивает вместе с Дазаем, который помог ему своим толчком подскочить и поправить халат. — Спасибо, — отвечает брюнет, ожидая, пока она выйдет. Осаму разворачивается к Чуе с мелкой улыбкой, — пошли смотреть на твои обновки. Накахара скрещивает руки на груди и покорно подходит к шатену, осматривая новые одежды. Губы трогает хитрая ухмылка и вмиг халат просто падает с его плеч. — Приступим, господин. О, этот взгляд — Чуя теперь всегда узнает его, изучающий, желающий, манящий. У рыжего трепетно внутри от него, но внешне он никак не проявляет своего беспокойства, хватит и той игры, что затеял воришка, раздразнивая молодого принца. Грань, которая никогда не должна пересекаться, начинает исчезать с каждым прикосновением, а сам Накахара уже не знает, как распутать клубок мыслей, что каждый раз только больше путается. Когда Накахара скидывает с себя халат, оставаясь полностью голым, Дазай замирает на месте — вот как можно быть таким? Сперва осуждающе язвить Осаму, будто он вечно хочет его трахнуть, а потом так нагло дразниться и соблазнять его, а ведь Дазаю и повод не нужен, а вот Чуя его подаёт. И Дазай ведётся, однако, не до конца — всё ещё выказывает немалую сдержанность. — Намеренно играешь на султанских нервах? — спрашивает Дазай, наклоняясь к Накахаре — их разница в росте сейчас дала о себе знать чётче, как и в размере; хоть они и ровесники, но Осаму был значительно крепче, шире и выше. Он наклоняет голову в бок, после прикасаясь пальцами к чужому подбородку, и это движение не такое нежное, как все предыдущие, — не ты жаловался, что здесь тебя все трахнуть хотят? — Я? Господин, что Вы, — намеренно слегка повышает голос, чтобы выглядеть как можно более непринуждённо. Играть эмоциями Чуя учился с рождения, эта особенность была отличным помощником в его работе, — ох, мой господин, а Вы знатный развратник, такие вещи говорить. И в мыслях не было. Немного неудобно задирать голову, чтобы заглянуть в коньяк блестящих глаз, и послать шатену невинную улыбку, словно не он сейчас ёрзал на коленях Его высочества и стоит совершенно нагой перед ним. Дазай делает паузу, слабо усмехаясь и прикрывая глаза на пару секунд, мысли мечутся очень быстро, но Осаму всё же продолжает. — Но ты мне по вкусу, ты смешной, — говорит Осаму, опускаясь той же ладонью на чужое плечо, и когда Чуя невольно льнет в ответ, Дазай отталкивает его, почти как в тот раз, когда Чуя поцеловал его в шутку, — я буду ждать твой новый наряд! Дазай улыбается и обходит парня, выходя снова на балкон, чтобы подобрать кисти, листы и убрать. Но что ж, юный наследник тоже играется с ним, один-один, Ваше высочество. Чуя фыркает, когда шатен уходит. Чуе же ничего не остаётся, как примерить новое одеяние. Когда Накахара заканчивает, он окликает Осаму и поворачивается. Новое одеяние выглядит богато для него и очень необычно. Пока что воришка ощущает себя как не в своей тарелке, явно слишком сбитый с толку. Он не хочет сказать, что ему не нравится, как раз это выглядит необычно и… Красиво? Просто не его, но судя по всему придётся привыкать. Дазай собирает с пола все, что они раскидали и возвращается через несколько минут, когда Накахара окликает его. Осаму оказывается в комнате и смотрит на красоту убранства: молочная рубашка с золотыми пуговицами, прямым воротником и верхняя одежда в том же стиле без излишком узоров или сложных рюшек. — Неплохо, — говорит Дазай, на секунду задумавшись рассматривая Накахару, — повертись. Чуя крутится напротив Осаму, позволяя осмотреть себя со всех сторон. Немного вздыхает, неловко бегая взглядом — просто не знает куда себя деть и как вести, почему он вообще должен выглядеть так, не проще было спрятать пленника в комнате и лишний раз не показывать придворным личностям? Перед невестами Дазая он естественно светиться не будет, как и перед главами других королевств: пока что он лоялен только к юному принцу Персии, и что может случиться в присутствии других, ему тяжело сказать. Когда Чуя подчиняется просьбе, Осаму рассматривает, как на нем смотрится одежда, но спустя секунду уже сильнее улыбается тому, как это мило: он слушается его во всем и также хитро играется, хотя Чуя совершенно простой уличный вор. И Осаму это поражает — была бы его воля, он бы сделал его своим мужем или советником, чтобы он оставался в замке и имел при этом какую-то власть, даже несмотря на обязательную женитьбу. И эта идея теперь не будет давать ему покоя. — Смотрится на тебе так нелепо, будто на индюка надели золотой сюртук, — Дазай улыбается, а после присаживается на кровать у стола. Скоро ведь будет обед, и что Чуя там говорил о еде? Ему нравятся фрукты, их как раз не хватало, — тебе пошьют ещё одежды, будет парадный наряд и несколько для повседневной жизни. Так что, я думаю, тебе будет удобно. Колкость брюнета заставляет его фыркнуть и кинуть на того удивлённый взгляд. — Разве? А я-то думал, почему это я родился на улице и воровал, хм, — теперь тот наигранно скрещивает руки на груди и приставляет палец к подбородку, якобы очень упорно над чем-то думая, — да нет, бред какой-то, не мог я быть уличным ворьём! Дазай слегка откидывается назад на ладони, продолжая рассматривать Накахару. Но кое-что не даёт ему покоя. — Не мог бы ты подать мне гребень у зеркала? — Осаму поворачивает голову в сторону зеркала со столика. Когда Чуя подходит к принцу с золотым гребнем в руках, Осаму хватает его за руку и аккуратно разворачивает на месте. Двумя ладонями прикасается к чужой талии, потянув парня на себя, чтобы тот сел на кровать между колен Осаму, и Дазай сразу же скидывает чужую косу обратно на спину. — Что ты будешь на ужин? — Осаму расплетает чужие волосы, аккуратно отделяя сплетённые прежде локоны и начиная расчёсывать с самых концов, плавно поднимаясь выше — Дазай аккуратно придерживает волосы пальцами, а после начинает расчёсывать от загривка, — я просил, чтобы не приносили рыбу, сам ее не переношу. Также надо будет попросить принести больше фруктов. Дазай прикасается пальцами к светло рыжим локонам на чужом лице, аккуратно закидывая их назад, а после начиная зачесывать их с лица наверх и на затылок. Накахара никому не позволял касаться волос и головы в целом, но раз они с Осаму более-менее нашли общий язык, может стоит попробовать? Слуги до этого заплетали тому непослушные рыжие вихри, стоило ли говорить, каких усилий стоило это терпение? Он и так был на грани, почти через края переполненый ненавистью, тем не менее понимал, что эти люди не виноваты, они такие же рабы здесь, как и Чуя, только смирившиеся со своим положением. А вор не мог, не хотел и не принимал. Даже сейчас, позволяя принцу расчёсывать и заплетать его, парень не мог избавиться от мыслей о том, что он пленник, наложник, весь дворец — его тюрьма. В груди как-то потяжелело, а с губ сорвался вздох, полный лёгкого отчаяния. Нет, наверное, он не привыкнет. Ощущать рядом с собой другое тело, разговаривать с кем-то, глупо дурачиться и даже дразнить так весело, так хорошо и живо. Осаму непроизвольно кладёт голову на чужое плечо, протянув руки к маленькой груди и обнимая Чую сзади. Его тело оплетают крепкие руки и тянут к себе, вынуждаяя прижаться к не менее широкой груди. Осаму и правда настолько больше его? Это сводит с ума и заставляет смутиться. Брюнет глупо улыбается, понимая, как это, наверное, глупо выглядит со стороны. — Сегодня был такой хороший день, я никогда так не веселился в своей жизни, — Дазай прижимает Чую к себе ближе, заставив оказаться не в коленях, а между его ног, и брюнет слабо трется щекой о чужую спину, невинно поглаживая тело парня тёплыми ладонями, — мы играли, бегали, дурачились, много разговаривали, я хочу завтра разыграть Куникиду и зарисовать тебя ещё немного, можно ещё попробовать покататься на Ацуши или заманить его в фонтан, а ещё… Дазай затихает, открывая глаза и сразу же поднимаясь с чужой спины. Он смотрит на рыжий затылок, понимая, что совершенно скоро лишится этого; Чуя же хочет уйти от него, хочет снова на улицу. Но зачем ему на улицу, если ему так хорошо в замке, здесь тепло, уютно, сытно и есть все о чем можно мечтать? Дазай бы сделал его своим советником, и они бы оба стали правителями, если бы Чуя остался и одобрил эту идею. Он молча прислушивается к каждому слову, что произносит принц и думает о том, насколько он был одинок. Для Чуи все эти забавы — часть жизни. Он многое опробовал в детстве, хоть ещё столько же осталось под запретом: не было времени, возможности, желания. А у шатена этого вообще не было. В сердце снова роится тёмный сгусток раздражения, совсем маленький, но ощутимый. Неужели главы семей настолько эгоистичны, меркантильны и жестоки, как о них говорят на улицах, что не позволяют своим собственным отпрыскам ощутить детство? Хотелось спросить обо всём этом, только всё, что он в итоге делает — прижимается к груди. Осаму все же продолжает расчёсывать непослушные волосы, хоть и не так увлечённо, как секундой ранее и старается отвлечься на что-то менее раздражающее его. — Ты же будешь ужинать сегодня? — Осаму, — немного серьёзно зовёт он, когда Дазай затихает. Он должен это сказать, принц обязан знать и понимать, — ты хочешь, чтобы я остался? Прости, но я не игрушка на один раз, чтобы быть твоим развлечением. Когда ты познаешь всё неизведанное раньше, то я буду уже не нужен. Не привязывайся ко мне. Трогает лёгкая грусть, когда Его высочество выпускает из объятий. С ним действительно стало спокойнее, и Чую сильно пугают такие изменения. — Если позволишь, я бы пропустил ужин, — чуть тише произносит он, прикрывая глаза в удовольствии от действий Осаму, — пока мой желудок не привык к такой пище. Я же могу остановить свой выбор на чае? — Как скажешь, — соглашается Дазай, и сейчас он звучит так тихо; никогда бы не подумал, что когда-либо станет подчиняться вору и быть с ним настолько учтивым, практически слушаясь его командам. Как преданная собака. Осаму убирает в сторону гребень. Он и сам понимал, что привязываться нельзя, но когда ты ни с кем не общаешься годами очень сложно не привязаться к кому-то за день, и Дазай уже не представлял жизни без рыжего вора, что очень сильно гложит. — Ты бы мог остаться и стать моим советником. И кто бы мне запретил общаться с тобой? — Дазай падает спиной на кровать, глядя куда-то в потолок балдахина и задумываясь над своими словами самостоятельно. Серьезно ли он это или сам себя обманывает? Но вроде бы для этого не было никаких преград. Ацуши привычно залезает на кровать сверху, и Дазай сразу же тянет руки к чужой шее, мягко поглаживая по ней. Тигр опускается рядом, начиная слабо рычать и мычать, когда Осаму гладит его и чешет за ушами. Накахара на слова Дазая лишь устало вздыхает, осознавая, насколько длинной будет эта неделя. Ему нужно будет научить принца не привыкать к людям, быть самостоятельным и независимым от кого-то рядом. За ужином Чуя продолжает размышлять. Всё же Осаму вполне обычный парень для того, кто родился и вырос в богатой семье. Рыжий теперь и сам не знает, что думать, ломать брюнета он не собирался, да и не сможет — по внутреннему стержню они равны, только принц дипломат, а воришка — боец, причём отчаянный. Он как бойцовская собака и если вцепится в недруга, то не отпустит до последнего. А что же до наследника престола… Он умён и рассудителен, что является хорошим качеством настоящего лидера. Возможно, когда тот встанет во главе Персии — город расцветёт в ином свете. Больше парни не контактировали, лишь изредка перекидываясь небольшими фразочками. — Я хотел стащить у тебя пару подушек и переночевать на балконе, — он говорил это полностью серьёзно, поглядывая на широкие перила, — твоя постель не для меня, я ночью просыпался от непривычки. Он сам не знает, зачем это спросил, ведь всё равно собирался лично отобрать подушки у принца. Прошлой ночью ему слегка не хватало воздуха, когда он спал с Дазаем в одной постели. Всё это было не то, тоска по улицам ещё давала о себе знать даже в таких простых вещах, как сон или прогулка. В целом, если бы ему разрешили, он спал бы даже на крыше, пол ночи любуясь холодным тёмным небом с яркими кучками звёзд. Рыжий вздыхает, почти не моргая глядя в раскрытое окно. Тоскливо. — А, и не бойся, не сбегу, — воришка быстро смекает, и отмахивается, пока его не спросили об этом, — у нас уговор, до его завершения я не буду пытаться. — Как пожелаешь, — равнодушно произносит Осаму, пожимая плечами и отворачиваясь в сторону. Спорить сейчас об этом не было желания, да и сил тоже, думать о чём-то плохом и неизбежном не хотелось, чтобы сильнее не испортить себе настроение и предвкушение следующего дня. День так вымотал Дазая, что он засыпает почти мгновенно, прокручивая в голове всё случившееся за день. Как они играли в фонтане, как Чуя намеренно соблазнял его — словно нимфа, желающая внимания или просто подразниться, но вовсе не желающая его. Хотя, кто его знает, тем не менее у Дазая такой проблемы никогда не вставало, он ведь заводил Чую не для этого. Даже его тактильность не удивительна, Осаму будто не верил, что Чуя здесь и он настоящий, что с ним можно играть и к нему можно прикасаться, а, может, у принца напрочь стёрлось понимание личных границ, поэтому он так явно их нарушает. Чуя устраивает себе ложе на перилах, стойко уверенный в том, что не свалится. Усталость тянула, желая, чтобы наглый воришка наконец уснул после такого активного дня. Но сон всё равно не шёл. Он думал о том, насколько же принц скован в своих желаниях и возможностях, ему ничего не показывали, разрешая знакомиться с миром через призму, которую строил для сына сам султан. В медной голове давно закралась идея сбежать в город, возможно даже ненадолго, чтобы потом вернуться и сделать вид, будто бы он весь день провёл с Осаму. Сейчас же, стоя с одной из подушек посреди комнаты, Накахара думает совсем о другом, но тоже вполне значимом событии. Прежде всего для шатена. Рыжий невесомо и тихо прокрадывается к уже скорее всего спящему принцу и легонько прижимается губами к его виску в своей излюбленной дразнящей манере. — За хорошее поведение завтра тебя ждёт ответная награда, вашество, — еле слышно шепчет он, а затем удаляется на балкон, чтобы ещё долго любоваться глубоким ночным небом, а позже уснуть, впервые за свою жизнь настолько расслабленно.