Цветок пустыни

Утром Чуя пожалел о выбранном месте сна — кенары начали свою «радостную» трель, действуя на и без того нестабильную нервную психику рыжего. Он тихонько взвыл и накрыл подушкой голову, ожидая покоя. Осаму просыпается от тех же привычных горнов на улице открывает глаза лишь после того, как на лицо падает чья-то тень. Поднимая взгляд, Дазай узнает силуэт отца. — Доброе утро, Осаму, — спокойно говорит тот, и брюнет чешет глаз, поднимаясь на кровати. Ацуши всё ещё лежал рядом и слабо сопел через нос. Чуя решается поприветствовать своего невольного пленителя и хочет уже зайти в спальню, как его останавливает знакомый до боли голос. Тело обдаёт холодным страхом с примесью ненависти, в голове сразу же всплывают мерзкие воспоминания того, как его чуть не изнасиловали, и после такого желание не отлипать от Осаму ни на секунду, пока он в замке лишь усиливалось. В комнате тот, кого он меньше всего хотел бы видеть, сам султан — Мори Огай. Стоит больших усилий успокоить сердце и растущую злость на брюнета, который посмел касаться его в запретных местах. Накахара быстро скрывается за углом, стараясь не выдавать своего присутствия и прислушивается. Конечно, он не спрашивает себя, что тот забыл в покоях Осаму, это очевидно, но вот сам вор не собирался пересекаться с ним. — Доброе утро. — Скажи мне: зачем ты учинил пожар и запустил голубей на кухню? — Я не устраивал пожар, — парень скрещивает руки на груди, делая вид максимально простой; и отчасти он даже не соврал, потому что поджигала Наоми. — А голубей запускал ты? — мужчина делает небольшую паузу, медленно осматривая ложе и также медленно спрашивает, — где наложник? — Что ты пристал? У тебя какое-то дело? — Да. Нужно, чтобы он хорошо себя вёл и выглядел к предстоящему визиту семьи Эйса. Я бы мог сам лично всё проконтролировать… — Я тебя понял, — Дазай перебивает его и сразу же встаёт с места, — ты хотел позавтракать со мной? — Нет. Просто хотел предупредить. Султан покидает покои также быстро, как и появляется там — Осаму молча провожает его взглядом и снова падает обратно. Ну, то, что Чую стоит подготовить к прибытию друга он знал и без подсказки. Накахара вчера сказал, что не сбежит, но Осаму не видит его рядом, поэтому встаёт и сразу же направляется в сторону балкона, распахивая двери и осматриваясь по сторонам. Куда можно было сбежать с отвесного балкона без крыши? — Утречка, ваше высочество, — с ехидной улыбкой на губах произносит Чуя, выходя из-за двери, не сводя голубых омутов с фигуры напротив, — ищете кого? Дазай даже непроизвольно дёргается на месте, когда Накахара подаёт знак. Как глупо он его не заметил, но Чуя не убежал — значит, не обманул. — Я вообще-то думал, что ты сбежал, — отвечает Осаму, выпрямляясь на месте, а после намеренно принимая наиболее важный вид, — как я и собирался, сегодня мы идём к Куникиде. Так понимаю, ты снова решишь пропустить завтрак, так что пошли. Накахара закатывает глаза на фразу о побеге и вздыхает. Хотя да, чего он ожидал после своих выходок. Но чтобы вор и врал? Нонсенс. — Ну вообще-то у нас договорённость, — устало тянет он, поглядывая вниз с балкона. Однако, довольно высоко, даже очень, хотя Чую высота не пугала. Слишком часто тот преодолевал такие высоты, что многим и не снились, — если вор даёт слово — он его держит. Дазай возвращается обратно, следя за тем, чтобы Накахара шёл за ним и не опаздывал. Он также открывает дверь и выходит в коридор. — Скоро приедет мой друг Эйс, я бы рад, чтобы вы с ним не пересекались, но я не могу выгнать одного из вас в другую комнату или заставить тебя ночевать с прислугой, — начинает Дазай, когда Чуя поравнялся с ним, — во-первых, это не безопасно, во-вторых, мой отец явно воспользуется этим. Спешка Осаму его слегка удивляла, что такого сказал ему отец, раз началась шумиха? Его голос то он слышал, а вот слов не разобрал, но Дазай как-то слишком изменился в этот момент. Поспеть за принцем было относительно трудно, если он шёл к своей цели, хорошее качество, как подумалось рыжему. А, так вот к чему сумятица — приезжает ещё кто-то из знатного рода. Стоп, а к чему там Накахара? — Ммм, вашество, — недовольно бросает Чуя, суетясь сзади него. Перспектива крутиться в высшем свете его совсем не прельщала, — ночевать я могу на крыше или балконе, это совсем не проблема. Но я не понимаю, с чего бы мне появляться ещё перед одним толстосумом? — Я хочу вас познакомить, он не такой плохой, как тебе кажется. Да, всё же обучиться манерам никогда не бывает лишним. Воришка хмурится, обдумывая сказанное. Вот тебе и хорошая новость с утра, просто отличная, настроение как-то заметно упало. — Ну разве так страшен Мори, что я с ним не справлюсь? — скрещивает руки на груди, косясь с сторону слуг, что попадались им на пути и смотрели с испугом на рыжего наглеца, который смеет так вольготно общаться с их принцем, — или ты боишься, что он трахнет меня раньше тебя? Глупые издевки Накахары в ответ на заботу очень вымораживали. Дазай останавливается на месте сразу, как только Чуя смеет дерзить ему и который раз поднимает раздражающую тему. — Ты сейчас договоришься, и я действительно трахну тебя, — Осаму моментально оказывается перед лицом Чуи, касаясь пальцем чужой шее и ведя по кадыку к подбородку, чтобы после сжать чужие щёки в ладони в уже знакомом для них обоих движении, — если тебе так не даёт покоя этот пункт в твоём положении, я уважу твое желание вечером. Чтобы тебя это больше не беспокоило. Неожиданное прикосновение к лицу заставляет Чую тихо рыкнуть и инстинктивно дёрнуться от Осаму. Сейчас он настроен враждебно, Накахара это ощущает всеми фибрами своей души, словно животное — Чуя научился различать чужое настроение по малейшему движению брови, и сейчас он уверен — Дазай очень злится. И Чуя в этом виноват. — М, будьте так добры, господин, — низко урчит рыжий, а на дне голубых омутов черти устраивают бал, — у меня хотя бы будет причина ненавидеть Вас. На этом он вырывается из рук Дазая и отворачивается от него. Вот они и вернулись к тому, с чего начали, Чуя надеется, что к вечеру он перебесится, иначе им придётся драться. Это и была причина его отстранённости на протяжении всего пути к месту, куда вёл его Дазай. Несмотря на угрозу и обещание заняться им вечером, намерений не было. Дазай просто пригрозил, что его это бесит: если Осаму позволяет ему делать то, что хочет, не обязательно вечно контролировать его действия и подкалывать по поводу происхождения. Словно его обвиняют в том чего он не делал и что наделён властью против воли. Входя в библиотеку, Дазай открывает дверь слишком шумно — словно намерено ведя себя особенно громко здесь. Он сразу же быстро шагает вперёд к столу Куникиды, наклоняясь к нему и упираясь ладонями в его поверхность. — Добрейшее утро, Куникида-сан, — начинает Дазай, подпирая ладонью щеку, — у меня к Вам маленькая просьба… — брюнет мечтательно водит пальцем по столу, сразу же улыбаясь с таким удовольствием. — Я скоро с ума сойду с Вашими просьбами, — блондин уставше потирает переносицу, откладывая в сторону книгу, — что у вас? — Нам бы обучить парня, — Дазай нащупывает сзади себя одной рукой запястье рыжего, подтащив ближе, — манерам, может, даже каким-то основам письма… за два дня. — За два?! Оказалось, рыжего воришку привели на «уроки хороших манер». Пф, понятно, видно, приедет кто-то слишком важный, что Накахара почему-то должен обязательно присутствовать. Только его забыли спросить — а на дрессировку тот точно не согласен. Куникида усаживает Накахару перед собой, а после просит выпрямиться — естественно, перевоспитывать уличного воришку без манер и этикета тот ещё ад, особенно когда он вечно огрызается и раздражает, противится. Дазаю снова приходится успокаивать его, просить слушаться ради освобождения и ради него самого, после и вовсе раздражаться, когда Чуя в который раз наплевательски относится к его собственной заботе. Осаму ведь не должен возиться с ним. Не должен брать с собой, может списать к остальным, к отцовским наложницам или слугам, оставить спать на полу с Ацуши. И это действительно выбивает из себя, когда Куникида не может не злиться так сильно. Весь процесс Чуя вставлял палки в колёса своим учителям. Первое и самое главное правило — делай виноватый и невинный вид, когда что-то натворишь. — Ой, какой я неуклюжий… — лепетал юноша, «случайно» столкнув со стола чернильницу. Однако Осаму раскусил его план, стоило увидеть дьявольский оскал на лице воришки. Так продолжалось ещё какое-то время: Накахара ни в какую не соглашался подчиняться, действовал на нервы и огрызался, периодически переворачивая остальные предметы. И… Добился своего. Осаму взорвался. Чуя видел, как тот стискивал зубы, но терпел, и это раззадоривало ещё больше. Почему-то он хочет довести его за эти глупые шутки и угрозы в коридоре, увидеть шатена в гневе. — Он совершенно необучаем, — говорит блондин, снова потирая переносицу, — тебе лучше постараться над его внешним видом. — Я понял, — говорит Дазай, сжимая плечо Накахары ещё крепче, чуть ли не ногтями врезаясь в кожу вора, — пошли. Сегодня было не так весело. Но Осаму помнил, что хотел сделать, у них ещё было достаточно времени, чтобы всё успеть и сделать. — Иди в комнату, я вернусь через пару минут, — говорит Дазай, оставляя Чую возле двери, а сам спускается по лестнице вниз. Когда принц оставляет его одного, наглец, довольный собой, сыто фыркает и уходит в комнату. Рыжий заходит в комнату, прикрывая дверь и прислоняясь к ней спиной. Внутри все бурлит опять. Он снова потерял контроль над эмоциями, ощутил всепоглощающий гнев заново, как же чертовски это всё его достало! Никакого покоя, а ведь ему даже привыкнуть не дали! Сразу же тащат играться, учиться, есть, наряжают, как игрушку — видимо, у принца действительно отсутствует какая-либо эмпатия. Он не сдерживается и несильно бьёт кулаком в дверь, случайно разбудив тигра. Тот дёргается и шевелит ушами в сторону нарушителя спокойствия. — Прости, котёнок, не хотел будить, — виновато кивает воришка и, шумно выдохнув, направляется в сторону балкона. Нужно перевести дух и успокоиться, хочется на воздух. Дазай спускается вниз, заходя к портной, чтобы взять остальные вещи для Чуи. Красивые вышитые праздничные узоры золотыми нитями, кружевные подолы и рюшки на краях рукавов и шее. Осаму осматривал работу, отмечая, что сделано красиво и хорошо, очень талантливо. Дазай также присматривает на стене мастерской часть беледи. Но этот наряд был красивого синего цвета с ярким камнем на середине чокера. Осаму молча смотрит на его пару минут, отмечая, что цвет очень напоминает глаза его любимого наложника. Брюнет сразу же тянет к нему руку, желая отцепить камень от общего костюма. Возвращаясь обратно Дазай замечает на кухне толпу и проходит ближе, чтобы узнать: решили все вместе обсудить приказы султана и предстоящий визит. Под шум Осаму успевает осмотреть вытащенные из погреба вина и вяленное мясо. Еда его не так интересовала, как небольшая бутылочка красного, поэтому под шумок принцу удаётся засунуть ее себе за пазуху и также незаметно покинуть помещение. Поднимаясь вверх по лестнице он крутит на пальце ошейник от беледи, думая о чём-то своём. Может, Чуя продаст его, когда выберется, вряд ли бы он оставил его себе на память, если снова придётся жить воровством. Но это так глупо, он ведь здесь находится не для того, чтобы выполнять какую-либо работу или быть игрушкой принца. Дазаю нужен был всего лишь друг. Даже не для сексуальных утех, в которых его вечно обвиняют. Заходя в свою комнату, Дазай ставит за балдахин ложа бутылку, после пряча ошейник в карман. Осаму проходит на балкон, где замечает тоскующего Чую и подходит к нему сзади. На улице тихо. Только кое-где слышны голоса слуг и придворных людей султана. Чуя смотрит на всё это с высоты царской комнаты и вздыхает — жизнь тут кипит каждый день, только понять эмоции окружающих ему тяжело. Довольны ли они жизнью? Плохо ли с ними обращаются? Есть ли семьи? Столько вопросов ещё остаются без ответа. — У меня для тебя подарок, — начинает брюнет, подходя к парню ближе со спины, — не шевелись. Голос шатена заставляет дёрнуться и замереть на месте. Чёрт, он, наверное, очень сильно подставил Дазая сегодня. Нужно будет извиниться, если хватит на это стальных яиц. Дазай откидывает чужие волосы вперед, достаёт из кармана аксессуар и аккуратно прикладывает его к чужой шее. Осторожно защелкивает сзади, а после отходит назад. — Повернись. — Теперь я похож на покорную собачку? — немного горько усмехается Чуя. Нет, ему приятно, да и любит он всякие подобные вещицы, просто… Просто всё как-то неправильно. — На самую покорную собачку, — Дазай касается печального лица вновь, мягко проводя ладонью по щеке рыжего, пытаясь успокоить. Он сам мало понимает их отношения, но уже не хочется отпускать Чую: Осаму держит слово, он никогда не врет, но сейчас так хочется наплевать на это. Выдержать всю ненависть и агрессию Накахары в этот период, когда обман раскроется, выдержать его истерики и тоску по улицам… но Дазай этого не сделает, он попросту не сможет украсть его. Накахара прикрывает глаза и льнёт к руке. Он так чертовски устал, впервые не знает, как поступить и что делать, куда деть себя и свои эмоции. Почему всё должно было быть так? Возможно, встреться они с Осаму при других обстоятельствах, Чуя бы так не грыз себя. Осаму наклоняется к чужому уху, прикладывая ладонь к плечу рыжего и слегка улыбаясь. — Это еще не все, — очень тихо говорит брюнет, — у меня есть ещё кое-что для тебя. Пойдём. Голос Дазая такой вкрадчивый, бархатный, пускает кучу мурашек по спине. Прикосновения к коже отдаются жаром в тех местах, и рыжий злится на себя ещё больше. Его разум конфликтует с телом и чувствами, его разрывает на куски. Почему он так нежен с ним? Почему он среди тысячи? На улицах полно людей, что были бы более ласковы и податливы, стелились ковриком перед ним. А тут какой-то оборвыш ещё смеет огрызаться и кусать руки, что его кормят. Дазай отходит в сторону, поманив парня в комнату. Он подходит к балдахину, чтобы вытащить бутылку вина оттуда, где ее не было видно. — Ты когда-нибудь пил вино? — Ну, один глоток делал, — юноша подходит к зеркалу, осматривая подарок поближе. Кончиками пальцев невесомо оглаживает материал, затем камень, подмечая, как до смерти красив он в своём переливе цветов — небесно голубой, как и его глаза, он сразу притягивает всё внимание. Этот факт заставляет смутиться, — роскошный напиток, но насладиться им не успел. Накахара разворачивается, чтобы добраться до ложе принца и плюхнуться на край, не сводя глаз с шатена. — А есть какой-то повод? Дазай открывает бутылку вина и присаживается рядом. Стоило бы стащить ещё с собой какие-то закуски и стаканы, но, если султан узнает, что его сын решил напиться с рабом, он точно не будет в восторге. — Повод — твое присутствие в замке, — Дазай присаживается на кровать возле Накахары, подавая ему бутылку вина, — могу стащить стаканы, но будет плохо, если меня увидят. Губ касается невесомая улыбка, и воришка принимает бутылку из рук принца, осматривает её, покрутив в руках. Он видел такое на прилавках, но воровать алкоголь пока не решался: это была прерогатива Мичизу, он и угостил его один раз. Но насладиться благородным напитком судьба не дала — их быстро заметил городничий, и пришлось прятаться как можно быстрее. Дазай ожидает, пока Накахара сделает первый глоток и слабо поморщится, и после Осаму следует его примеру. Приятное тепло сразу же расползается по телу, и Дазай снова смотрит в сторону друга. Если ему в первый раз пить — может сильно развести. Только вот рыжий переоценил свои силы, сделав довольно большой глоток. Горло приятно обожгло виноградной жидкостью, терпкий вкус пьянил. В голове начала клубиться мягкая пелена, пусть ещё не совсем пьяная, но вязкая и настойчивая. Вкус богатый, насыщенный, ему нравится. После этого воришка возвращает бутылку принцу, сладко слизывая капли жидкости с губ. — Если я поплыву, поручишься за меня, вашество? — он довольно усмехается, кидая взгляд на парня. Вот такие моменты отзываются в душе чем-то тёплым и родным, когда они остаются наедине, без посторонних ушей и глаз, никакие дела их не трогают и есть время изучить каждую частичку, — и спасибо. Я ощущаю себя султанской сукой, но подарок мне понравился. Всё же с губ срывается смешок, совсем беззлобный, но довольный и ехидный. И как-то совсем незаметно тот касается руки Осаму, лежащей рядом. Дазай делает следущий глоток и чуть не давится вином, когда его руки касаются. Ещё и эти слова раздражают по-новому, в этот раз Чуя ходит по тонкому льду рядом с ним, и Осаму хочет слегка проучить его. Брюнет сразу же разворачивается на месте и тянется ладонью к чужому лицу, пальцем поддевая красивый ошейник, натягивая его и дергая рыжего на себя. — А мне-то он как нравится, — ухмыляется Осаму, — только вымыть бы тебе рот с мылом, если не хочешь испытать господские нервы. Чую ведёт, ему становится жарко от горячей крови внутри. Хитрый взгляд Осаму только больше разжигает это пламя, как и вино, он так близко сейчас, держит его за ошейник, это горячо. Определённо. Рыжий наглец хочет играть, дразниться в своей излюбленной манере и потом наблюдать раздражение в глазах напротив. — М, зачем же с мылом, господин? — невольно юркий язык кончиком пробегается по губам снова, Накахара не может это контролировать, — мой рот можно использовать по назначению, а мыло там точно будет некстати. Дазай слабо улыбается и опускает взгляд ниже. Кажется, в голове возникла еще одна идея. — Тебе сшили еще один красивый наряд. Не хочешь его? — Дазай отпускает его ошейник и садится на край кровати, подтащив ткань и сразу же кинув наряд возле рыжего. Осаму падает на кровать, сложив пальцы на животе, — покажись своему господину. Бархатистый смешок теплит грудь, когда принц бросает ему вызов. Наряд? Великий наследник захотел снова приодеть любимую игрушку? Что ж, Чуя принимает его. — Я бы предпочёл быть в принципе без наряда, Ваше высочество, — ухмыляется Чуя. И, выхватив бутылку цепкими пальцами, делает ещё один большой глоток, а затем встаёт. Бутылка мягко приземляется на пол рядом с шатеном, пока Накахара оценивающе осматривает предлагаемый наряд. Ему и самому стало интересно посмотреть на себя в новых одеяниях, хотя раньше бы он открестился при первой же возможности. Но азарт слишком пьянит его. А может это вино? Белоснежная ткань мягко скользит по телу вниз, чтобы через пару секунд стать откинутой на подушки безделушкой. Та же участь ждёт и штаны, и через пару минут рыжий воришка предстаёт перед Его высочеством совсем нагим, только чёрная лента чокера красиво контрастирует с персиковой кожей. Дазай следит за каждым движением тела Накахары, как легко скользит с его плеч новая рубашка и как быстро он спускает с себя штаны — Осаму также слегка потягивает капли вина, рассматривая каждую мелочь на чужом теле и откровенно признаваясь себе: Чуя очень сексуален, и Осаму хотел бы его. Хотел бы его трахнуть, и понимал в этом своего отца, но не мог тронуть парня против его воли. Хотя сейчас и не сказать, что Накахара очень-то против. — Вам нравится такой вид? — низко произносит он, приобнимая себя за плечи. — Продолжай, — Дазай подтягивает к себе одну ногу, сгибая в колене, чтобы скрыть мелкое недоразумение от чужих глаз, — мне нравится. Осаму подпирает одной ладонью, наклоняя голову в бок. Хотелось притянуть его к себе за талию на свой таз, провести пальцами по бёдрам выше, но это может зайти слишком далеко. Хотя, куда ещё дальше? Раздаётся ещё один тихий смешок. Чуя грациозно подтягивает к себе облачение, что наготовил ему принц и принимается к облачению. Накахара не может не думать о взгляде, которым трогали его тело. Хотелось, чтобы к нему прикоснулись, провели жгучими кончиками пальцев по коже, до стиснутых зубов, до дрожи в теле. Он хотел этого только от Осаму, готов позволить ему и только, но тяжело об этом говорить, он не готов так глубоко запихнуть свою гордость, чёрт, как же чертовски сложно. Лёгкое одеяние садится идеально на стройное тело, огибая и подчёркивая особо выразительные части. Что ж, ладно, возможно ворьё с улицы сможет к такому привыкнуть. Рыжий наглец снова поворачивается к Дазаю, подхватывая бутылку и делая ещё глоток, чтобы потом вернуть драгоценный сосуд. Казалось, Чуе уже достаточно, он слишком разошёлся в своей игре, но тормоза снесло, мыслит он мало, почти только действуя. Конечно, ничего сильно выходящего за рамки тот не допустит себе натворить, никто же не будет против лёгких шутливых шалостей? Всего лишь поиграет. — Мне идёт? — мурлычет, словно царский тигр, подойдя поближе и позволяя осмотреть себя. Осаму осматривает тело Накахары в новой одежде: и она ему так идёт сейчас, обтягивая узкую талию и грудь, в ногах также смотрелось хорошо. Дазай улыбается, и когда Чуя становится рядом, он тянет пальцем за чокер к себе, заставляя упереться руками в кровать возле принца. — А ну-ка, присядь, — Дазай тянет Чую в сторону за чокер, заставляя присесть к себе на живот, и только после вспоминает о небольшом недоразумении у себя между ног, что он пытался скрыть. Но сейчас уже какой смысл что-то скрывать, когда Чуя практически голый ходит перед ним и сам просится? Дазай словно ловит его настроение, делает вид, что проверяет костюм, безбожно трогая представленное ему тело, совершенно без зазрения совести. Рыжий даже не смущается своего активно твердеющего члена, когда Его величество касается паха. Следует тихий рык, и наглец двигает бёдрами, намеренно съезжая ниже и упираясь задницей в член бедного шатена. Кажется, Чуя уже не может остановиться и хочет ли? Руки Дазая изучающе ползут к талии парня, делая вид, что всего лишь осматривают как сидит одежда и как на нем смотрится наряд. Идеальный крой, искусный пошив и невероятная модель, на которой это всё так хорошо сидит. Его руки также оказываются на чужой шее выпрямив воротник и задержавшись на подбородке рыжего, мягко поглаживая пальцем чужую кожу на секунду. После он проводит руками по всем пуговицам на груди снова опустившись вниз. Так невинно и безнаказанно он рассматривает одежду, по сути лапая его, из-за чего член твердеет ещё сильнее, но Дазай игнорирует это. — Очень искусная работа, Вам идёт, господин вор, — Дазай осторожно приподнимает край чужой рубашки, осматривая край штанов и внезапно опускаясь пальцами к чужому паху, проводя по ширинке. Вторая ладонь оказывается сзади, скользя по шву на заднице вниз, и брюнет не сдерживается, шумно выдыхая, — сидит идеально. Роскошный наряд. Прикосновения Дазая даже через одежду жгут до костей, возбуждая желание продлить этот мимолётный момент. Он прерывисто выдыхает, следя мутным взглядом за тонкими пальцами, что искусно очерчивали каждую деталь одеяния. — Я вижу, что Вы очень довольны, принц Осаму, — Накахара в долгу не остаётся и заводит руку назад, плавно огладив бедро и, наконец, коснувшись твёрдого члена сквозь штаны Дазая. Взгляд сапфировых омутов обращается точно глаза в глаза с шатеном, — даже очень. Когда Накахара сжимает пальцами его член, Осаму на секунду прикрывает глаза — такие желанные прикосновения и мягкая пульсация под чужими пальцами даёт понять, что Чуя вовсе и не против. Глупо отступать, особенно сейчас, и Осаму улыбается. Он хватает пальцами чужой чокер, заставляя Чую наклониться к себе ещё ниже. — Наслаждайся господскими прикосновениями, воришка, — почти в самые губы выдыхает Осаму, мягко целуя парня в щеку, запуская одну руку в мягкие рыжие волосы. Он скидывает с себя Чую, сразу же нависая сверху и целуя, моментально пробираясь языком в чужой рот. Горячие губы смыкаются и горят под натиском, и когда руки Осаму проходят по чужому телу под мягкими тканями ниже, ему нравится это. Дазай точно не знает сколько у них есть времени, но даже немного будет достаточно, чтобы выплеснуть своё желание, ведь сейчас оно дошло до пика, и Осаму сложно трезво рассуждать, пока кровь гуляет по телу, отзываясь шумом в ушах, гулом сердца и пульсацией в штанах, ведь Чуя почти сразу же убирает руку, даже не удостоив его хотя бы мелкого прикосновения. Чуя моментально тает от горячих прикосновений. В голове бьётся только «ещё, пожалуйста, ещё». Осаму над ним выглядит шикарно — хочется уже наконец подчиниться и сдаться в руки, а алкоголь только сильнее путает все планы. Не успеет он снова рыкнуть, как мягкие губы касаются его в поцелуе, сразу проникая в нервы раскалённым металлом. Его язык активно принимает и ласкает язык Дазая, втягивая с каждым разом в дикий танец. Рука вплетается в непослушные, но мягкие волосы, сжимая у корней и притягивая как можно ближе. Он никогда так не целовался, да и в принципе не приходилось целовать кого-то, особенно парней, но у Чуи и нет каких-то предпочтений. Хотя сейчас одно, кажется, появляется… Стоит принцу коснуться языком его уха и Накахара плывёт, кусает губу, выдыхает и мягко стонет, стараясь продлить приятные ощущения. Дазай не хотел сейчас целовать Чую лишь по той причине, что очень хотел слышать его вздохи, мычания, стоны и невольно издаваемые звуки, которые отзывались в теле ещё большим грузом. Как так долго Дазай мог игнорировать собственный стояк он сам не знал. Но сейчас он не мог забить на открытое тело рыжего и не воспользоваться долгожданным моментом. Одной ладонью он быстро расстёгивает пуговицы, распахивая рубашку и осматривая привлекательное тело намного ближе, ладони сжимали плоскую грудь, пока губы опускаются к шее — Дазай не оставляет следов и меток, как бы сильно ему ни хотелось покрыть всю его кожу своими засосами, сейчас эти шутки могут взбесить ещё больше. Приходится целовать, слабо кусать и проходить шершавым горячим языком, щекоча чувствительное место — вздохи и мычания в ответ не менее горячие, и Осаму плавно опускается ниже, проходя поцелуями по груди и животу, где мелко подрагивали мышцы. Дазай останавливается внизу живота, пробегая мельком по коже шершавым горячим языком. Приходится подняться на месте, чтобы расстегнуть свою рубашку. Хочется возмутиться, когда ласки прекращаются, но следующее зрелище заставляет Чую задохнуться — та часть тела, что позволил ему увидеть шатен, была покрыта бинтами, и Накахара замирает, рассматривая такую сексуальную и невероятно привлекательную фигуру Дазая. В целом В этот раз он не хочет идти до конца, лишь слегка заведёт его и поиграется, как со своим маленьким воришкой, поэтому Дазай оголяет плечи и также скидывает с себя рубашку, оголяя бинты на шее, руках и груди. Оттягивая вниз новые расшитые узорами штаны Чуи, Дазай прикасается ладонью к чужому члену, сжимая его и проводя несколько раз, растирая скользкий предэякулят. Он слабо усмехается и наклоняется вперёд, прикасаясь языком к чужой головке, Осаму целует ее, останавливаясь горячими губами на месте и обводя языком по кругу. Свободная рука ещё гладила низ живота Накахары, а после скользит по чужой ноге, стягивая штаны полностью, для чего приходится отстраниться. — Не раздави мне голову, — усмехается Дазай, закидывая ноги рыжего себе на плечи, он сразу же приникает снова к члену рыжего, в этот раз делая более развратные действия языком, проводя вдоль, беря в рот наполовину и начиняя медленно двигать головой. Накахара не сразу понимает, что делает его пленитель, когда лишает того последнего куска одежды, но тело прошибает волной тока от ощущения горячих губ и языка в столь чувствительном месте, с губ срывается громкий стон. — Осаму, — мягко рычит он, толкаясь бёдрами чисто случайно. Утром он наверняка сделает вид, что ничего не было, но сейчас хочет всё запомнить, каждую маленькую деталь, — это… Чёрт! Фраза переходит в еле сдерживемый скулёж, когда Осаму насаживается головой на его член, а свободная рука цепляется за шатенистые волосы, чуть сжимая. Кто бы мог подумать, что сам наследник султана будет ласкать так обычного раба, чья жизнь практически ничего не стоит — и, в целом, ее можно было бы выменять на что-то более ценное вроде пушнины или других драгоценностей. Но Осаму нравится изводить его, нравится, как выгибается и изламывается тело Накахары, как цепляются его пальцы в волосы, когда горячий рот обволакивает самое чувствительное местечко на теле рыжего. И Дазай слабо скребет короткими ногтями по чужой коже на животе, когда Чуя выгибается и скулит. Ему сейчас явно хорошо и меньше всего он бы хотел сейчас, чтобы Осаму остановился. Но, чтобы помучать Чую он это делает. Останавливается, выпуская чужой член из рта и поднимает на него хищный взгляд с едкой усмешкой. — Ты что-то говорил? — захотелось добиться от него полного подчинения, поэтому брюнет медленно водит по чужому стволу, второй рукой отцепив от себя ладонь Чуи и положив ее на собственную рубашку, заставив поднять ее к самой шее, — я тебя слушаю. Дазай возвращает одну руку на место и запускает в собственные штаны, сжимая собственный член ладонью и начиная быстро водить по нему. Конечно, было бы неплохо войти и сейчас не ограничивать себя, но Осаму не знал, когда их могут потревожить, к тому же никто к этому не готовился. — Не дёргайся, а то я прекращу. Дазай всё ещё сжимает член Накахары, медленно двигая ладонью вверх-вниз. И всё же сжаливается, прикасаясь к нему снова языком. В этот раз он насаживается полностью, медленно двигая головой и лаская языком отдельные места на чувствительной плоти Накахары, продолжая также надрачивать себе, чтобы закончить с этим поскорее. Собрать мысли в кучу просто ужасно тяжело, но Накахара пытается, шумно выдыхая заветное «да». Чуя никогда не скажет, что хочет его до дрожи в пальцах и судорог в теле. Какого чёрта он вообще творит? Видеть Дазая вот так сверху вниз, когда влажные губы так правильно обхватывают ствол, максимально сексуально. Сам принц отсасывает ему, словно так и задумано. А что творит его язык… Кажется, рыжий бы никогда не смог это описать словами, поэтому он просто не знает куда себя деть, когда его через пару минут накрывает жгучей волной удовольствия, стоит Осаму взять его до конца. Пленник снова переходит в довольный скулёж. Приходится отстраниться от своего занятия и снова подняться к лицу Чуи. Осаму не хотел тормозить процесс, поэтому кусая рыжего в шею, он сжимает зубы чуть сильнее, чем хотелось бы. Чуя кусает губу от разочарования, когда Осаму прекращает свои ласки. Влажный от слюны и предэякулята член неприятно обдаёт прохладой, отчего он дёргает бёдрами и случайно касается бёдра шатена. Укус в шею пускает болезненную дрожь по телу, он так этого хотел. Рука инстинктивно вплетается в волнистые волосы принца и прижимает ближе, моля повторить. Ему так не хватало этой ненавязчивой боли, что хотелось выть. И это вредное прикосновение к коже возле чокера показывает как ему не нравится, когда его прерывают и когда им командуют во время секса, в остальное время — пожалуйста, сколько угодно. Но в таких делах Дазай привык всецело и полностью контролировать процесс, не позволяя самостоятельно совершить ни одного действия. Укус переходит игривым движением языка в сторону, целуя под челюстью и оставляя уже более нежный засос. Дазай обхватывает их стволы вместе, начиная водить по своему члену вместе с членом Чуи, также параллельно целуя и кусая на ключицах, чтобы на нем осталось куча следов, укусов, засосов. Накахара сразу опускает взгляд, пока принц занят его кожей, и оказывается, мягко говоря, удивлён: член Дазая был на порядок крупнее его, с еле очерченными венами и чертовски влажный. Первая мысль, что посетила рыжую голову, была «он вообще сможет войти?», а следующая «какого черта я думаю об этом?» пронеслась буквально за секунду после первой. Дазай дикий, но вынужден терпеть, рыжий видит это в потемневшем взгляде, когда тот на секунду встречается с ним взглядом, прежде чем оставить свою метку. Горячо, жарко и тянет внизу. На кожу словно капает растопленный воск, идущий дорожкой за языком Дазая, и это не даёт мозгу нормально функционировать. Дазай также поднимается к лицу Чуи, оставляя ещё одно действие на чужом ухе, что заставляет полностью вздрогнуть. Только ладонь Чуи также тянут вниз, чтобы он прикоснулся и помог им, а Осаму целует вновь в губы, цепляясь в него крепче и тяжело выдыхая между ними, когда пальцы Накахары также приятно пробегают по члену. Сложно сдержаться, и Дазай уже был близко, чуть ускоряясь. Мягко мычит в удовольствии от поцелуя на ухе, прикрывает глаза. Рыжему дважды повторять не нужно — тот сразу же сжимает горячую плоть, лаская их двоих. Так размер Осаму ощущается намного ярче и, кажется, правильнее? Он точно будет себя ненавидеть утром за эти мысли. — Надо же, не стыдно вам, принц, — между тихими постанываниями, невинно вопрошает Чуя, не сводя глаз с двигающейся на их членах широкой ладони, — прятать такое сокровище? Но самое приятное — целовать терпкие после вина губы Дазая. Он целует чувственно, глубоко и крышесносно. Стоит ли ему позднее сказать о том, что наглый воришка целовался впервые? Позвоночник прошивает насквозь, удовольствие тает в каждой клеточке тела, и Накахара больше не может выдержать этих чувств. По комнате разносится более громкий стон, а на персиковой коже их тел теперь красуется белёсая горячая жидкость. Когда Чуя кончает, Дазай быстро отрывается от его губ, дабы услышать хоть небольшой стон. Осаму начинает двигать ладонью чуть быстрее, чтобы продлить удовольствие для Накахары, который даже невольно поддаётся вперёд. Осаму и сам уже близок, поэтому чуть сильнее сжимает ствол и быстрее начинает надрачивать себе, сейчас в голове проносятся непристойные мысли о том, как хорошо сейчас было бы также воспользоваться ртом Накахары, и как хорошо бы смотрелись его губы вокруг члена Осаму. Проходит пару минут прежде чем Дазай кончает следом, и все капли падают на живот Чуи, смешиваясь с теми, что оставил сам Чуя. Ох, как горячо смотрится Дазай, когда кончает. Чуя задумывается о том, что хочет ещё раз довести его до такого состояния, заставить потерять контроль и вытрахать душу из мелкого уличного воришки. Он тихо воет от этой идеи, и картин, что рисует прекрасное воображение. Нельзя, нельзя этого допускать, Накахара, соберись. Это только на один раз. Хочется пить и прилечь, пока слабость в теле сохраняется. Но Дазай отворачивается от рыжего, садясь на край кровати, сразу же подтаскивая к себе рубашку, чтобы накинуть ее и застегнуть обратно штаны. — Ты реально не умеешь целоваться или растерялся? — смеётся Дазай, повернув голову к парню. Однако будто юный принц мог оставить без «сладкого», только подлив масла в огонь: из груди вырывается рык при взгляде на сцену, что вытворял сейчас Осаму. Чёртов дьявол во плоти. Рыжий пропускает колкость мимо ушей, лишь усмехаясь и легонько пихая того носком ноги в бок. — А Вам не жалко, вашество, столько наследников спустили, — ехидничает Чуя, потягиваясь на царском ложе. Похоже, остаток стеснения он потерял с последним глотком вина, поэтому сейчас совсем не волновало его положение, — можно было бы все приспособить в нужное русло. Рыжий наглец фыркает, вновь облизывая губы. Казалось, что после таких страстных поцелуев они горят и кровоточат от этого, но всё было лишь воображением. Пальцы невольно касаются шеи, оглаживая каждый доступный участок, следуют путём языка и губ Осаму, что буквально пару минут назад ласкали его. Особо сильный укус отдаётся слабым жжением и пульсацией, что ни капли не волнует Чую: это было хорошо, он хотел ощутить немного боли и власти над ним, мелким воришкой. Вся ситуация вновь противоречит устоям и принципам, тот, кто никогда не позволял над собой доминировать и подчинять, хочет этого, желает подчиниться. Такая смена обстановки очень нервирует. — Ты не можешь дать потомство, если забыл, — отвечает Дазай, натянув рубашку и не застегнув ее. Осаму откидывается назад на ладонях, также прикрывая глаза. — И? Это ли не повод попытаться, я бы хранил царское семя как настоящее сокровище, — Чуя в шоке с того, насколько спокойно произносит подобные вещи. Ему по-прежнему смешно, это можно понять по ехидной улыбке, — Вы в любом случае были бы у меня первый, ва-а-ашество. Осталось ещё достаточно свободного времени. Чем же он ещё планировал заняться сегодня? В голову возвращаются мысли, и брюнет встаёт с места, лениво расхаживая по комнате, чтобы взять в руки чернила и пергамент. Как быстро они перешли к таким открытым откровенным отношениям без стеснения? Чертов Чуя намеренно соблазняет его, Дазай совершенно не собирался превращать их общение в нечто подобное — он собирался всего лишь занять им свободное время, но Накахара сам вечно подставляется, оголяется, вздыхает и дразнит его. Наблюдать за принцем интересно. Такой домашний, в расстёгнутой одежде, он сейчас расхаживает по комнате. Ищет что? На глаза попадается уже знакомая утварь в виде пергамента и чернил, что рыжий уже не раз замечал в руках принца. Что ж, Чуя опять муза? Неплохо. Дазай присаживается на край кровати, поставив чернила на стол с остальными листами. На твёрдую дощечку кладет чистый лист и смотрит на парня перед собой. — Давай, воришка, ляг как тебе удобно, — говорит Осаму, не отрывая головы от бумаги, прежде чем Чуя ляжет и Дазай посмотрит на него, — не шевелись. Юноша поправляет подушки под головой и раскладывает их так, чтобы всё смотрелось лаконично и подходяще. Разглаживает складки на новом одеянии, кое-где открывает побольше голой кожи, штаны откидывет подальше, чтобы не портили вид. Что ж, первые приготовления он сделал, осталось принять подходящую позу. Рыжий вытягивает одну ногу, вторую слегка согнув в колене и сведя их вместе. Немного наклоняет вбок и выгибается в пояснице. Подушка под головой станет идеальным местом для рук: их Чуя прячет под неё. Осталось слегка повернуть голову, рефлекторно открыв место с первым засосом и вуаля. — Как скажет мой господин, — на губах блестит хитрая улыбка, а яркий огонь глаз направлен ровно на Осаму. — Крайне признателен, — спокойно отвечает Дазай, в этот раз не так активно отвечая на игры. А Чуя всё равно не оставит попыток подразниться в надежде, что Осаму всё же ответит. Его это слишком запаляет и веселит, и Дазай не может понять кто с кем играется больше — Накахара, который легко и ловко крутит им как хочет или же Осаму который в моменте может прервать его дыхание или заставить замереть на месте. Но Чуя ластится и становится слишком мягким, что очень смешит. Так можно намного чаще подкалывать его. — Ты слишком самоуверенный, как для человека, который даже целоваться не умеет, — Дазай смотрит на откровенную позу и то, как красиво и развратно выглядит контраст открытой кожи с количеством вещей на нем — вроде и скрывает все места, в то же время не скрывая ничего. Дазай делает несколько первых мазков, улыбаясь, — может, ты тогда всё-таки и станцуешь для меня? На секунду закатив глаза, Накахара хмыкает. Сегодня план чуток пошёл в ином русле, а тобишь прахом, ведь он не планировал в принципе спать с Дазаем. Это должно было остаться лишь игрой, иначе Чуя просто свихнётся в этом рассаднике правил и приличия, а так хоть какое-то развлечение. Его мысли — это только мысли, не более. — Пф, вашество, обижаете, — намеренно обиженно вздыхает, наблюдая за ловкими пальцами и движениями кисти по листу. Его названная сестрица тоже любила искусство, жаль только, Чуя не узнает, любит ли она его и сейчас, — Вас с тем блондинчиком выводить — это моё хобби на время пребывания в клетке твоего отца. Я же не просил вас оставлять меня при дворце. А так я хотя бы попробовал нечто новое. Или Вас, молодой принц, привлекают только опытные партнёры? Накахара научился переключаться с официального тона на фамильярный, чтобы показать свои издёвки более ярко. Позднее всё превратилось в нечто сродне привычки — поддевать так шатена. Узнай обо всём этом султан, и того вздёрнут. — А жаль, я бы с удовольствием посмотрел на это, тебе всё равно стоит научиться двигаться и вести себя как подобает. Дазай продолжает выводить его красивый силуэт, изредка стреляя глазами на наложника и также размышляя о предстоящем визите и том, что он хочет оставить Чую здесь. Да, наложников не держат в спальне, но Дазай в праве делать всё, что ему вздумается, и он собирается познакомить их. Глупо, конечно, ведь Чуя как обычно начнёт шипеть и рычать на него. Но Дазай очень хотел весело провести время вместе, и, хотя Чуя здесь всего третий-четвёртый день, Осаму уже так сильно привык к нему. — Я не хочу отправлять тебя никуда на это время, хочу, чтобы ты был со мной здесь, — поясняет тут же Дазай, — и мне бы очень хотелось, чтобы ты произвёл хорошее впечатление. — Почему я должен это делать? — устало спрашивает Накахара. Ну вот, вернулись к тому самому, чего рыжий избегал — он не хочет, не собирается учиться быть рабом здесь. Его это раздражает, — я не хочу видеть ни твоего друга, ни в принципе кого-то ещё. Чуя держится изо всех сил, чтобы не начать жестикулировать, недовольно морщась от этого разговора. Почему бы ему просто не провести время в саду или, хм, даже крыша подойдёт. Или выпустить того в город на время, он же не сбежит? Слово есть слово, они заключили с Осаму негласный договор, и Накахара, как верный своим принципам, обязывается его исполнить. Только создаётся ощущение, что его крупно, как бы сказать, наебали? Именно в жёстком смысле этого слова. — Тебе ничего не стоит приставить ко мне кого-то или отправить на улицу, всё равно вернусь до истечения срока, — он шумно выдыхает, хмурясь, — и учиться у твоих этих блондинов я не буду, учти. — Может, ты и меня видеть не хочешь? Я могу отпустить тебя раньше за хорошее поведение, подумай об этом, — Дазай выводит в этот раз плавные линии, но злость и раздражение Чуи даёт о себе знать, из-за чего Осаму делает жёсткие мазки, сглаживая ту нежность, что испытывал несколько минут назад, — может, не настолько сильно тебя тянет на волю или ты уже не хочешь уходить? Я тебя не понимаю. Дазай снова злится, только делает это незаметно: лишь в изгибе бровей и слабом оскале заметно изменение его поведения, как и пальцы сильнее сжимают кисть. — Я не пытаюсь сделать тебя рабом, я хочу, чтобы ты нормально жил здесь, а тебе так сложно хоть раз подыграть мне? — Дазай в этот раз даже меняет тон, внезапно звуча более раздражительно. И как сконцентрироваться в таком состоянии? — Осаму, блять, ты себя слышишь? — не выдерживает Накахара и вскакивает, забыв о надобности сохранять позу. Если нужно будет — повторит, но, судя по ауре вокруг, Дазай тоже не намерен больше творить. И сквернословит он впервые в жизни при особе царских кровей, да что там, в жизни тоже не особо пользуется такими оборотами речи, — о какой жизни речь? Я не хочу здесь жить, я не собираюсь здесь жить. Парень наспех натягивает штаны, раздражённо поправляя всю одежду разом. Рыжий никогда ещё не слышал такого бреда — чтобы король воров добровольно согласился на пожизненное рабство, увольте. — Можно подумать, я не хочу… домой, — на секунду осекается, заканчивая предложение уже чуть тише, — ты не понимаешь и никогда не поймёшь, что значит сохранять гордость, когда у тебя ничего больше не осталось. Что скажут обо мне на улицах, ты хоть в курсе? Знаешь, как там поступают с теми, кто продался богатеям? Встреться мы при других обстоятельствах, я дал бы тебе ответ сразу, что ты мне не неприятен. Сейчас мне сказать нечего. — А где твой дом? — несмотря на вспыльчивость Накахары, Дазай всё равно сохраняет за собой спокойствие и холодный тон, но и это длится недолго. Чуя хочет на воздух, прямо в эту минуту. Раздражённо дёргая пальцы парень выходит на балкон, опираясь на перила и прикрывает глаза. Что ж всё так сложно? Раздаётся тихий рык и глухой удар о поверхность. Лучше бы у Чуи не было принципов и гордости. Когда Чуя встаёт с места, Осаму приходится встать тоже. «Он не понимает, никогда не поймёт, даже не захочет» — как мантру повторяет Чуя у себя в голове, нервно зажимая пальцами переносицу, прикрыв глаза и метаясь по балкону, словно животное в клетке. Он ходит от одного края к другому, что-то думая. Слова Дазая ранят так глубоко, а ведь это чёртова правда. Только задумывался ли когда-то Накахара о других? Никогда, если это касалось его, надеялся только на себя, не ожидая помощи, не звал, верил только в свои силы. — Мне никто не нужен, ты не сможешь этого понять, — прерывисто выдыхает тот после пары минут молчания. Тяжело признавать, но Чуя действительно не тот, кто ему нужен, — за мной никогда не придут, потому что на улицах ты сам за себя. Я отвечаю только за себя, помогая слабым, если могу. Да, ты прав, я не знал ласки, поэтому так легко поддался. Но ты уверен, что я делал это ради тебя? Я надеялся, что смогу уйти теперь. А ты и правда как ребёнок у большой лавки с игрушками, нашёл того, кто будет скрашивать ТВОЁ одиночество, а спросить, чего на самом деле хочу /я/ не захотел. — Как мне вбить тебе в голову, что я не собирался подбирать тебя в замок? — Дазай злится впервые настолько сильно, потому что Чуя непрошибаемый — ему уже сотню раз повторили, что это была ошибка, — я всего лишь хотел спасти тебя от казни. И мне интересно, чем же жизнь там лучше, чем здесь? Ты думаешь, мы разные, но нет; мы очень даже похожи, потому что мы оба одиноки. Никто не пришёл за тобой и не пытался помочь сбежать, никто даже глазом не повёл, когда тебя схватили, никто кроме меня. Потому что я и не хотел, чтобы тебя поймали, — также несдержанно отвечает Дазай, в этот раз уже не желая быть таким спокойным и тихим, как прежде, впервые говоря то, что думает, — да и кто тебя ждёт на улице? Кроме голода и холода, естественно. Ты будто не хочешь помочь Персии, здесь у тебя было бы намного больше возможностей сделать это, я же не отношусь к тебе, как… как к какой-то шлюхе. Дазай оказывается на балконе следом. А от повышенного разговора Ацуши переполошился, вскакивая с места и подходя к ним, но не вмешиваясь. И Осаму останавливается в дверях, чтобы не дать ему пройти. Он складывает руки на груди, в этот раз не смотря на Чую. — Я думал, ты не такой. А ты просто жадный вор, которому всего мало: денег, заботы, тепла. Спасибо за благодарное отношение, — брюнет заходит обратно, закрыв дверь на балкон и сразу же прикоснувшись к голове белого тигра, который сразу же издаёт обеспокоенные звуки в виде «мр мрмя», хвостиком следуя за хозяином в сторону кровати. Впервые за эти дни Накахара не хочет смотреть на принца. Нет, не так, он не хочет видеть то разочарование в глазах. Дазай и правда очень добрый, его сердце нужно бережно хранить, поддерживать этот огонь к положительным вещам, и тогда Персию действительно возглавит сильный правитель, способный всё изменить. Этой поддержкой не должен быть Чуя. Тигр заставляет рыжего напрячься и отступить инстинктивно к перилам ближе. Не сказать, что он боится, но лучше перестраховаться. — Я не желаю зла никому из вас, ты же знаешь, что у меня рука не поднялась даже сделать тебе больно, когда я мог, — звук закрывающейся двери не отрезвил, а только больше заставляет вора задохнуться. Осаму прав, но нельзя быть жадным на то, чего у тебя никогда не было. Только почему в груди так болит?