Цветок пустыни

Чуя даже не попрощался с ним. Не произнёс ни единого слова или хотя бы извинения за то дерьмо, что он принёс ему, за те нервы, что вымотал и за все слова, что говорил. Дазай помнит их все: и что он ему не нужен, что делал он всё это не ради него, что Чуя не собирается здесь жить. Как поразительно быстро рассыпался воздушный замок в его мечтах, а ведь всё было так идеально: они бы могли вдвоём стать правителями Персии, жить здесь, помогать народу, ведь кому, как не Чуе знать его проблемы и недостатки. Но он сразу же уходит, словно ему это расставание вообще ничего не стоило. Совершенно, даже капли сомнения в глазах не промелькнуло, пока он не сорвался на бег, словно боялся, что сейчас передумает. И Дазай остаётся сидеть не месте у фонтана, наблюдая за рыбами и Ацуши, что наконец вылез и решил отряхнуть лапы. Осаму поднимает с пола красивый украшенный камнями ошейник и вертит его в руке. И кому он теперь нужен? Он подходил только под глаза Накахары, поэтому Дазай бездумно кидает его в воду. Всё равно не покроется коррозией. Дазай сидел на улице ещё около часа, пока не стало совсем холодно и пока на улицу не вышла мать Эйса. Она хотела спросить, что расстроило юного принца, но Дазай привычно отмахнулся. Начало смеркаться, когда блондин оставил все попытки найти рыжего негодника. Что ж, теперь он знает, почему же Осаму так крепко вцепился в обычное уличное отребье: рыжий был диким и волевым, не давался в руки и вынуждал с ним договариваться, а не подчинять, что не могло не привлекать внимание к его персоне. Как жаль, что тот уже тоже с головой утонул в его друге, не замечая столь очевидного факта. «Ещё и бровь разбил, маленький чертёнок» — шипел блондин перед зеркалом в комнате Дазая, трогая припухшие края небольшой ранки. Немыслимо! Прямо перед церемонией. Мечтательные раздумья прерывает звук открывающейся двери и смешок Осаму, что слегка поднял тому нервы. Всё же Дазаю было интересно, что случилось между ними. — Не могу поверить, что он смог сбежать от тебя, — улыбается Осаму, оказавшись в комнате и запирая за собой дверь, — видимо, не такой уж ты и ласковый. — Тц, ласковее меня сложно найти человека! — восклицает Эйс, пытаясь пудрой замаскировать покрасневшую кожу, — но ты слишком глубоко засел у него в голове, что я оказался не удел. Ещё и ударил меня! — Ты ещё легко отделался, такой мальчишка, как он легко бы тебя уделал, — Осаму снова насмехается над ним, намекая на то, что знал с самого начала, что лезть к Чуе не стоит. Не зря он предостерегал его об этом. И Дазай в момент оказывается рядом, кладя одну ладонь сзади Эйса на стол, случайно напирая, — я говорил, что так будет. Ты получил по заслугам. Дазай усмехается. Он не говорил о том куда делся Чуя, а у него и не спрашивали, потому церемония прошла спокойно. Хоть в сердце и не было так много радости, мысленно Дазай постоянно возвращался к Накахаре и тому, как легко он покинул его замок практически без слов. Стоило выкинуть это из головы и жить дальше, но пару дней он точно будет переживать об этом, если не дольше, ведь в жизни Осаму такое было не часто: нет, было много возможностей взять наложниц, рабов и слуг, но никогда он не пытался так трепетно заботиться о ком-то и получить расположение. Никогда не желал с кем-то быть настолько сильно. Больше Эйс не стал заострять внимание на Осаму, полностью отдаваясь наслаждению церемонии. Конечно, иногда он задавался вопросом, куда же делся наложник его друга, но только в мыслях. Не стоит портить вечер, раз уж они с шатеном снова беседуют о своём и потягивают богатые напитки. Но от пытливых глаз не скрывается тонкая грусть в коньячных глазах, когда аристократы готовятся ко сну. Возвращаясь обратно в комнату, Дазай почти сразу же ложится спать. Когда Эйс приехал Осаму хотел провести с ним время, возможно, говорить о чём-то до утра и долго сидеть за какой-то настольной игрой. Но сейчас ему хотелось лишь спать и забыть об этом дне. Ночь в Персии была тревожной. Пропажу Чуи заметили сразу, также как и то, что его схватили люди султана, многие знакомые очевидцы воочию наблюдали этот процесс. И его возвращение не должно было остаться незамеченным. Попытки вызволить рыжего также были, повезло, что темница султана выходила на отвес у реки, где можно было легче всего пробраться к замку и поговорить с кем-то из заключённых. Да только в камере Накахары не оказалось, а другие донесли, что его забрал себе принц. Для каких целей не ясно, но слух пошёл, что Накахара стал царской прислугой, а для бывшего вора подобная репутация не самая лучшая. Верлен не мог поверить в это, защищая младшего братишку и каждый раз отнекиваясь. Может, показалось, может, соврали, кому не хочется подмазаться или запятнать репутацию крутого вора? К тому же столь юного. Однако, когда стало известно, что фигуру похожую на рыжего видели в городе, появилась надежда. Может, он действительно смог вырваться и просто скрывался эти несколько дней, но только не царская прислуга! Чуя не мог уснуть всю ночь. Стрёкот птиц и насекомых, разговоры людей: всё это выводило из себя. И как он раньше мог спокойно спать в таком шуме? И как-то холодно, так было всегда? Рыжий садится на постеленном на подушках огромном тёплом одеяле, что служило периной и подтягивает ноги к груди. Будь он всё ещё во дворце, они бы наверняка сейчас с Осаму перекидывались колкостями, шатен бы изображал его на своём пергаменте и заставлял есть. Какого чёрта он опять об этом думает? Пора забыть об этой части жизни, она была ужасна! Укус на шее снова еле заметно тянет, словно прямое доказательство произошедшего. Юноша тихо воет, уткнувшись лбом в колено. Нет, нет, он не мог влюбиться! Только не в принца. Что угодно, только не это. Мысли крутятся только вокруг Осаму, его тёплых карих глаз, бархатного голоса, мягкого и в то же время терпкого одеколона, которым, кажется пропитался сам Чуя, крепких рук и привлекательной улыбки. Кажется, когда воришка сбежал, внутри него что-то умерло. Но винить некого — только он учинитель всех бед. Теперь сожалеть поздно. Неожиданно в голову ударяет идея. Нужно переключиться! Вот оно! Вернулся он на улицы, а в итоге, кстати, даже не проведал своих любимых ребят! Совсем не дело. И Накахара решает, что утром он исправит это маленькое недоразумение. Утро же наступает так быстро, что Чуя не успевает сообразить: он вымотался настолько сильно, что просто отключился в один момент, утопая в царстве Морфея. Сон его был тревожный и беспокойный, мысли его заполонили тёмные образы Осаму, что растворялся чернильной тенью в попытке коснуться его. Накахара пугался и вскакивал, не понимая, где он и что с ним. Это было невыносимо. С первым пением птиц, воришка понимает, что сотворил одну непростительную оплошность — одежда. Он убежал в том, что на него надели слуги султана. Нужно переодеться, и быстро, пока никто не заметил. Благо, в шкафу осталось пару вещей, что могут сгодиться на первое время: свободные штаны песочного цвета и чёрная рубаха с подвёрнутым заранее рукавом. Неизменные шарф и бафф — несколько на все случаи. Теперь можно выдвигаться. Путь до Верлена проходит без каких-либо происшествий. Естественно, это само собой разумеющееся, когда твоя дорога — крыши и выступы, затем дворы и переулки в трущобах. Довольно быстрый способ добраться до цели, но требует немалой подготовки. Убежище брата встречает его странной гнетущей тишиной и ни каплей чужого присутствия. Что-то было не так. Чуя осматривается, тихо и медленно шагая по территории: ни души. Нет ни Гин, ни Рюноске, к которым он так трепетно относился и бежал почти по первому зову, ни самого Верлена. В груди копится едкий страх о том, что могло что-то случиться. Ох, если бы он знал. *** Дазай видел вокруг себя чистый зелёный сад, который удавалось оставлять таким с трудом, прохлада фонтана освежала лицо и воздух, а красивые рыжие волосы Чуи так легко вились в мелкие кудри на лице. Дазай смотрел на него снизу с таким заворожённым взглядом, нежно прикасаясь пальцами к чужой стопе, мелко оглаживая пальцами белую кожу и аккуратно надевая тонкий золотой браслет. Осаму был готов упасть под его каблук, лишь бы Чуя был рядом и так обольстительно довольно улыбался царскому отродью у себя под ногами. Даже Ацуши во сне привык к Чуе и позволял себя гладить, но лицо развеивается на кучу серых песчинок, как только начинается буря. Дазай резко распахивает глаза и снова понимает — ему снился Чуя, он был рядом и к нему можно было коснуться. Как глупо! Но теперь Осаму думает только об этом, думает только о том как сильно ему будет плохо без Чуи, а искусственные попытки вызвать у себя улыбку и хорошее настроение настолько притворны, что от этого становится ещё хуже. Пытаться обмануть себя, чтобы не расстраиваться? Какой бред. — Ну что, как спалось, принц? — насмешливо произносит блондин, заходя в комнату к другу. Эйс распорядился, чтобы утром им принесли завтрак немного позже, чтобы юный наследник поспал подольше. «У него несладкая ночь и был трудный день, дайте ему как следует отдохнуть», — Ты ночью метался по постели и что-то говорил, я не стал тебя будить. А завтрак поднесут позднее. Пришло время поговорить серьёзно обо всём, что случилось. И затронуть тему того рыжего наглеца, что посмел разбить сердце его другу. Эйс любил Осаму, даже если у них были распри по поводу шуток блондина. Вчера он и не подозревал о том, насколько глубоко тонул Дазай в голубых глазах вора, когда шутил о продаже. Это нельзя оставлять вот так. — Расскажи мне всё, что тебя беспокоит, друг мой, — фиолетовые глаза смотрят настойчиво, но нежно, в желании защитить. Эйс подходит и садиться на край постели, — я хочу знать твои тревоги. — Ты? Знать мои тревоги? — также насмешливо переспрашивает Осаму, потягиваясь на месте и ложась, сложив руки на груди. Дазай с лёгкой улыбкой наблюдает за лицом Эйса, который надеялся на неизвестно что сейчас, — слишком много хочешь. Я вчера сказал всё, что хотел, твоя беда, если ты не услышал. Эйс фыркает и прожигает взглядом наглого друга. Он тут помочь пытается, а этот напыщенный добряк язвит. — Да-да, мне всё равно, — отмахивается он, как от назойливой мухи, — только не ври мне, человеку, что знает тебя давно и видит насквозь. Он тебе нужен, Осаму. Как и ты ему. Скажи честно, ты видел его после того, как оставил со мной? Пытливый взгляд фиолетовых глаз словно старался испепелить нерадивого товарища в ожидании ответа. Дазай не хочет делиться, странно, но даже к Чуе он сейчас испытывал больше доверия, чем к Эйсу. Может, друг и не поднимет его снова насмех, но со вчерашнего вечера Осаму ещё помнил его пренебрежение. Какие гарантии, что теперь всё изменится? — Видел, — говорит брюнет, отводя взгляд в сторону и подпирая кулаком голову, — я отпустил его. Он очень хотел домой. Эйс видит смятение на ещё сонном лице: не хочет поднимать эту тему вновь. Но несмотря на своё отношение к ситуации в целом, Осаму всё равно его друг и это будет неизменным. — Вот, — щёлкает пальцами, чуть подаваясь вперёд, — если бы он хотел домой, остался бы он здесь? Это же такой шанс — ворота открыты, стража тоже собрана в определённых местах, принц и султан отсутствуют, ну, бери да убегай. А что в итоге? Он ждал тебя, ждал твоего слова. — Что ты несёшь? Он убежал, как только я сказал ему, что он свободен, даже не обернулся, — отвечает Дазай, — ничего он не ждал. Несмотря на попытки отвлечься и не думать о вчерашнем, в голову снова лезет эта сцена, как Чуя просто молча ушёл из дворца, даже ничего не сказав. Даже не обернулся, ни на секунду не задумался над тем, чтобы остаться или хотя бы попрощаться, просто ушёл. Дазай встаёт с кровати и слегка потягивается, а затем просто молча смотрит в распахнутых двери балкона. — Мне одиноко здесь. У меня нет сотни наложниц и принцесс, как у тебя, — начинает Дазай, — я всего лишь хотел, чтобы мы с ним дружили. — Тогда зачем было устраивать этот цирк? Нужно было дать ему сравнение, подождать немного и наверняка он бы привык, — принц закатил глаза и вздохнул, словно говорил очевидные вещи маленькому ребёнку, — два идиота, боже мой. От надменности Эйса тянет блевать и хочется ударить его, потому что вчера они вместе выбесили Осаму, а сейчас он так спокойно говорит об этом. Словно это Дазай виноват в случившемся, сделал снова что-то не так. И брюнет направляется к другу, складывая руки на груди и наклоняясь к нему. — Весь спектакль устроили вы двое, чтобы поиграть на моих нервах, оба за это поплатились, — равнодушно и тихо произносит Дазай, наклоняя голову в бок, пока смотрит прямо в чужие фиолетовые глаза, — раз ты такой умный, что можешь учить меня, то явно не попался бы под удар подносом, — Осаму сразу улыбается и даже прикрывает на секунду глаза. — Вы оба бесите меня, я не буду больше прощать подобное, — внезапно начинает парень, решив, что больше не станет терпеть все дерьмо к себе, — ни твои шуточки, ни его предательство. Я думал, что до восемнадцати у меня ещё есть время, чтобы развлечься, но, походу, оно закончилось. И мне больше не нужны друзья или жена, я собираюсь в скором времени стать султаном. — Что ж, я надеюсь, что это никак не повлияет на наши политические отношения, Осаму, — уж кто, а Эйс знал — спорить с другом себе дороже. Если он что-то для себя решил, то не откреститься и вовек, — не наделай глупостей, о которых будешь жалеть. — Не грусти, а то я запомнил твой совет. И правителем я буду отличным, можешь не переживать, ты всегда останешься моим другом, — Дазай прикасается пальцами к светлым волосам, выглядя сейчас достаточно… безумно? Он просто говорил те вещи, которые проносились в голове и больше не хотел сглаживать углы, — знаешь, я человек терпеливый и расчётливый, но даже у меня не хватает нервов терпеть твои выходки, и выходки маленького воришки. Поэтому я не буду давать вам поблажек, и его везение, что он вовремя, как крыса, улизнул из дворца. У тебя на это ещё есть время. Эйсу на время становится жутко от этого безумного взгляда. Что-то в его друге сейчас очень круто перевернулось и явно не в лучшую сторону. Он выслушивает речь шатена, не перебивая и уже собирается выйти, как останавливается точно на пороге. — Хотел бы уйти — он бы ушёл. И без тебя, без твоего ведома. Отгрыз руки в кандалах, отрезал пойманную ногу, но сбежал. Только вот тебя ждал, хотел в последний раз видеть. И, хлопнув дверью, стал спускаться вниз. За Осаму ему стало обидно — его сердце теперь покроется глубокой тьмой. Когда Эйс покидает комнату, Дазай задумывается о его словах, которые он произнёс слишком поздно. Сказал бы ему друг не наделать ошибок раньше, он бы не стал тащить сюда вора, не стал бы заботиться о нем, перестал бы жалеть сейчас о случившемся. Так надоело быть слабым, тосковать по людям на балконе, печально рисовать и думать о будущем, которое он изменит. Пора было принимать решения и совершать действия, даже если кому-то они покажутся радикальными. Осаму стоит посередине комнаты, складывая руки на груди. Так не хотелось сейчас заплакать, как ребёнку, всё проносится в голове: мама, друзья, Чуя, войны и все бесчисленные дни на балконе в заточении с единственным другом Ацуши. Осаму попал в капкан своих эмоций, а сейчас старательно убивает их, чтобы хоть как-то контролировать, и одиночество этому очень сильно противится, потому что невозможно притворяться перед самим собой. * Верлен до последнего не верил ни друзьям, ни слухам, никому. Хотел сам убедиться в этом. Верлен был строг и крайне требователен, он слишком переживал за благополучие своей семьи и прочих воров, из-за чего требовал дисциплины и контроля, а подобные обвинения были достаточно серьёзными и требовали доказательств. Первым доказательством была пустая ночлежка рыжего. Возможно, его не было дома, но Верлен ждал — пытался найти признаки его пребывания дома, но даже пол песком замело, не говоря уж об остальных совершенно не тронутых им вещах. Вторым доказательством было отсутствие провизии в его районе, не мог же он просто взять и бросить своих людей? Это было бы слишком бесчестно, а Чуя не такой; да и деться ему было некуда, если только не убили. А Поль не хотел верить ни в первое, ни во второе. Только когда блондин видит младшего брата на пороге логова, то неестественно улыбается и сразу же поднимается с привычного места. — Чуя! — парень подходит ближе к нему быстрыми шагами. Знакомый голос заставляет замереть на месте, а только после обратиться к его обладателю. — Верлен… — шелестит Чуя, оглядывая родное лицо. Он также спешит навстречу, стоит Полю приблизиться к нему. Сзади протягиваются люди, рассматривая эту встречу, а конкретно Чую. Поль улыбается и наклоняется к брату, сразу же заключая его в объятия. — Я так рад, что ты жив, я так не хотел верить в то, что тебя бросили в темницу. Ходили слухи, что тебя забрал сын султана, — медленно отстраняясь, Поль запускает ладони на щёки брата, внезапно за что-то зацепившись пальцами. — Я тоже рад, ты не представляешь, как тяжело мне было выбраться, — рыжий ластится, потянувшись к рукам, но голос одного из приспешников вынуждает вздрогнуть и застыть, с испугом глядя на брата. О нет, всё снова рушится. — Верлен, он сбежал из дворца, — говорит кто-то сзади. И мужчина застывает на месте, ведь только ему приходится медленно убрать с чужих ушей рыжие локоны, он тут же замечает дорогое украшение. Пальцы Верлена прихватывают серьги, пока взгляд с радостного и любящего сменяется на удивлённый и жестокий. Как он мог забыть… — Чуя… откуда? — взгляд карих глаз попадают в глаза напротив, а после рука в перчатке сжимает запястье Накахары. За предательство или мужеложство с самим принцем Чуе самую малость обязаны были отрубить руку, если не что похуже. — Брат, мне пришлось, — дрогнувшим голосом отвечает он. Чуя знает, что его может ожидать, но ведь он хотел сбежать! Говорил Осаму об этом, делал всё, чтобы его выпустили, разве он виноват? — меня не хотели пускать, я делал всё возможное! Накахара выдёргивает руку из хватки мужчины и чуть отступает, вытягивая вперёд обе запястьями кверху. — Смотри, видишь следы? — кивает он на свои руки, где на коже слабо видимыми розовыми полосами были очерчены содранные места. Конечно, многое поджило и не так бросается в глаза, но растревоженные снова они краснели, — я бежал один раз, но поймал стрелу в ногу и был отправлен к султану. Он собирался издеваться надо мной, но я сбежал снова. Вы ещё думаете осуждать меня? По ходу объяснения Чуя начинал злиться. Значит, они мало того, что не пришли за ним, так ещё и смеют обвинять во всех грехах сразу. Неужели уже не подвиг, что он выбрался? — А это, кстати, — Накахара указывает на серьги в ухе, снова откинув одну прядь, — очередная попытка побега. Вам лучше не знать, что мне пришлось провернуть, чтобы сделать это. Верлен стоит на месте, не в силах что-либо сказать: осознание того, что твой младший брат стал придворной шлюхой даже на несколько дней всё равно сокрушает его. Злиться на него крайне сложно, если Чую схватили, но он не должен был допустить этого; должен был отправиться на казнь, а не в руки принца или султана, с кем он там был — неважно. — Чуя, ты должен был убить себя, но не даваться в чужие руки, — голос блондина очень тихий и понурый, но от того не менее твёрдый. Поль стоит на месте, даже когда Чуя пятится и всем своим видом показывает, что не виноват и пытался сделать всё, что в его силах — но и этого оказалось мало. — А вдруг он привёл за собой кого-то? — внезапно подходит парень с темными волосами, глядя только на Верлена, — неизвестно насколько сильно он сблизился с дворцом, возможно, он сдаст наше местоположение. Всё ради своего места. Конечно, никто не верил в то, что Чуя способен на такое: он сразу же зарекомендовал себя, как человека принципов и своих идеалов. Но все знали, что для вора важнее всего, важнее даже принципов: выживание. И если будет стоять выбор между своим благополучием и чем-то ещё, любая людская душа, пропитанная хоть каплей эгоизма, выберет первое. Чуя молчал, ошарашенный такими новостями: Верлен не верит ему, Акутагава, его верный соратник и приближённый закапывает с головой, позади них начинается гомон пришедших. Все, поголовно все теперь хотят крови Накахары. Ему никогда не было так страшно, как сейчас, он был растерян. Верлен подходит к Чуе ближе, жестом указывая всем остальным, чтобы не шли за ним. Когда Накахара больше не пятится, Поль аккуратно выводит парня из логова и останавливается на улице возле стены. — Чуя ты дорог мне, как брат, — начинает блондин, — но тебе лучше уходить. Я знаю, как тебе тяжело, поэтому я пощажу тебя, но другие — нет. Поэтому тебе лучше уходить, желательно в другой город. Тебя будут считать предателем. Только от этого не легче. Каждое слово бьёт по испещрённому свежими ранами сердцу, что кровоточит только сильнее. — Я понял, — тихо говорит он на грани срыва. Голос едва ли дрожит, наполненный дикой обидой, — не ищи меня больше, забудь обо мне. Верлен ощущает злобу Чуи, но старается по-прежнему быть мягким к брату, которого он любит. Мысль о вечной разлуке невыносима, ведь он только вернулся домой, но даже при желании Поль не смог бы защитить его. На Чую бы вечно точили зуб, а может, после и на самого Верлена. Может, блондину стоило пойти с ним в изгнание, только мысль эта не посетила его сразу. — Чуя… — последний раз он зовёт брата, но тот не останавливается. Теперь его судьба неизвестна. Это стало контрольной точкой, что поставил в своей жизни Чуя. Он, не удостоив блондина прощальным взглядом, направился прочь из города. Куда идти? Накахара не знал, даже не думал. Сначала нужно добраться до дома, собрать вещи. Хорошо, что у него не было ничего, кроме пары фотографий и припрятанный на крайний случай клинок. Собственное убежище встречает всё тем же холодом, только теперь ещё более удушающим. Он разрушил свою жизнь всего за пару дней. На рыжего накатывает истерика, он прислоняется спиной к стене и съезжает вниз, срываясь на тихий нервный смех. Всё, чего он добивался всю жизнь, зарабатывал репутацию, доверие — всё это рухнуло, сгорело как спичка. Те невыносимые дни во дворце, когда Чуя спать не мог от страха, что его взяли туда вместо зверушки, что в любой момент его может пленить не принц, а султан и снова попытаться причинить вред, что Осаму лишь прикидывается дурачком и в момент ему надоест носить маску, и он захочет взять своё. — Как хорошо, что ты не видишь этого, — едкая улыбка трогает губы, когда Чуя достаёт из кармана фотографию, где он обнимает ещё одного юнца, что держит огромный мешок с добычей — их первой кражей, — ты бы не хотел слышать то, о чём я бы мог рассказать. Больше ему нечего тут делать. Стоя на пороге, король воров в последний раз смотрит на раскрытые окна своего дома, и полный решимости, кидает в одно из них подожжённую спичку. Здание моментально вспыхивает, поглощаемое всеразрушающим пламенем. А сгоревший в том пожаре юноша вновь восстаёт из пепла, о чём не стоит говорить никому. Его путь теперь лежит во дворец. Помимо всех тех неприятных испытаний, что ему пришлось пройти там, Чуя помнил главное — он, хоть и заложник ситуации, но значительно сам усложнил себе жизнь. Вместо того, чтобы постараться адаптироваться к ситуации и принять другую стратегию выживания, Чуя старался насолить Осаму из всех сил — будто бы это могло ему как-то помочь очутиться на воле. К тому же, Дазай не был виноват. Он наоборот старался облегчить его непростую ношу. Чуя добрался до уже знакомых золотых ворот, что по-прежнему оставались открытыми. Шёл второй день, как к Мори приехали гости с иного берега. При воспоминании о друге Осаму по телу пробегает неприятная дрожь, отдаваясь болью в голове. В душе теплилась надежда на то, что его хотя бы не сразу убьют, а дадут шанс объясниться, хотя Накахара наломал дров. Стоило молиться на чужое прощение. Чтобы добраться до шатена, приходится идти в обход через сады. Благо, он успел выведать все пути заранее, когда сбегал через крыши, со стены у замка на крышу было вполне возможно забраться. Путь занял не более пяти минут и вот, он знакомый балкон. Чуя спрыгивает с крыши на пол и слабо выдыхает: сердце заходится от волнения и страха, рук касается мелкая дрожь, карман оттягивает знакомое золото перстней, что дал ему принц. Тем не менее, это место кажется ему более безопасным. Воришка берёт себя в руки и открывает балконную дверь. Звук открывающихся дверей с балкона заставляют Дазая повернуть голову. Эйс ушёл вот только что, в комнате больше никого не было, поэтому Осаму разворачивается и замирает. Взгляд медленно поднимается с чужих ног выше: по тем же потрёпанным старым вещам вора, его узкому тазу и тонкой талии, оказываясь на знакомом лице рыжего. Сколько его не было? Чуть меньше суток? И всё же за это время Накахара успел натворить достаточно. Осаму тяжело вздыхает и складывает руки на груди, равнодушно оглядывая пришедшего с поднятой бровью. — Зачем пришёл? Он ли надеялся, что эта встреча будет более приятной и дружеской? Идиот. Почему-то Чуя совсем не удивлён тому, что Осаму здесь. От его взгляда больно, оседает осадок в груди, всё горит. Вор проходит в комнату, вставая перед принцем. Дазай поднимает голову выше, также медленно оглядывая вернувшегося. Что-то случилось? Или он внезапно передумал? Осаму даже не мог предположить, ведь Накахара так рвался на волю, так хотел уйти от него, для рыжего было бы крайне странно взять и отказаться от этого за один день чисто из скуки. Скорее всего, что-то случилось за такое короткое время. Иначе стал бы он возвращаться обратно? — Я вернулся к тебе, — он выдыхает, сдавая себя в цепкие лапы — терять больше нечего. У него теперь нет ни дома, ни друзей, ничего, — тебе же нужен был раб или наложник? В этот раз слова давались так легко и безмятежно, словно Накахара всю жизнь готовился к такой жизни. Теперь у него один путь — стать султанской сукой. Брови равнодушно подлетают вверх, и Дазай снова осматривает его полностью. Если ещё позавчера он желал это тело всеми силами, то сейчас от него воротило, словно перед ним стоит не тот Чуя, которого он так плохо знал, а обычный алчный предатель. Который мечется от одного к другому в зависимости от настроения или денег, и это вызывает раздражение. Вызывает недовольство, поскольку вчерашняя обида была очень даже свежа. Двойное предательство и полные глаза сожаления, но Осаму больше не желает смотреть на него, чтобы не раздражать эту ситуацию еще больше. — Переоденься, — слишком спокойно и холодно бросает парень, — отправишься в гарем отца, мне ты не нужен. Чуе внутри очень тяжёло при упоминании Мори. Бывший вор до сих пор помнит те склизкие и неприятные прикосновения, что порой ощущаются на коже болью. От воспоминаний о том, что с ним хотели сделать, но благодаря Осаму не смогли, становится дурно — хотелось забыть об этом, но забыть было невозможно. Чуя послушно выполняет наказ Дазая, не выказывая никакого сопротивления. Раньше он бы фыркал и кидался, язвил и бесился, но нет сил. Он не хочет ничего, видно, как и Осаму его теперь. Но это же лучше, чем ничего? У него нет выбора. Накахара снимает серьги, что носил с того дня, как сбежал, достаёт из кармана перстни принца и кладёт все украшения на небольшой прикроватный столик. — Это Ваше, господин. Не смею держать при себе, — тихо отзывается он. Вновь встаёт перед шатеном, не поднимая глаз, — разрешите не идти к вашему отцу. Я Ваш наложник и не смею переходить к кому-то ещё. К тому же, Вы наверняка желаете наказать меня. Внезапное смирение Чуи вызывает амбивалентные чувства. К чему это притворство? Он думает, что это что-то изменит или так станет легче? В любом случае, Дазаю плевать на это, он также не двигается, когда смотрит на драгоценности на столе. Не отдал их никому, а вернул обратно? Благородно. — Оставь меня, — первым делом говорит Дазай, обходя парня в сторону балкона, — внизу переоденешься. В общей комнате для слуг, пока я не вызову тебя. Дазай разминается с ним и оказывается на балконе, присаживаясь на нижнюю ступень с комнаты. Подпирая голову ладонью он смотрит на облака и дневной покой. Теперь этот город принадлежит ему, и у Осаму больше нет других вопросов кроме политических. — Слушаюсь… — так же тихо и без эмоций произносит Чуя, еле ощутимо кланясь. Он выходит из комнаты, спускаясь по лестнице. Внутри все сгорело дотла, оставляя после себя только чёрную дыру. Он сам виноват, во всём. И это больно. Глаза щиплет, хочется рухнуть прямо здесь и уснуть. Навсегда.