Цветок пустыни

Рыжий спрашивает у слуг, куда ему следует идти, чтобы переодеться. Одна миловидная девушка согласилась всё показать лично и помочь ему с этим. Конечно, ни от кого не укрылось упадническое настроение молодого наложника, за всё время он ни одного слова не произнёс и не поднял глаз. Голубая лазурь во взгляде потухла, сменяясь серой тучей, будто тот рыжий наглец резко умер, а на его место пришла пустая оболочка. Или же султан его сломал? По дворцу почти сразу прокатились слухи о пополнении коллекции принца. Накахара покорно ждал, когда его позовёт принц. Ему было тяжело вымолвить хоть слово — будто огромный ком встал в горле. Он переваривал всё произошедшее, стараясь откреститься от всего: брат его отослал, звания своего и чести он лишился, Осаму больше не нуждается в нём. Есть ли смысл теперь держаться своих принципов? Одна из служанок, чьё имя было Наоми, как узнал из разговора Чуя, рассказала ему о жизни во дворце. Как здесь нужно себя вести, что из себя представляет султан и принц, чего нужно остерегаться. Бывший вор молчал, но впитывал в себя услышанное, словно губка — ему пригодятся эти знания. Накахара выходит из комнаты и шествует по холлу, осматривая драгоценное убранство. Во дворце тихо, ни души. Рыжий останавливается в центре и поднимает голову к потолку, изучая изыски роскошной люстры под потолком. В голове нет ни мысли, только белый шум. И чего ты добился, это то, чего ты хотел? Одна слеза всё же срывается на бледную щёку, но Чуя быстро её утирает. Нельзя себя жалеть, уже поздно. Хотелось немного постоять подумать, чтобы никто не видел слёз юноши, поэтому он вышел ненадолго. — О, малыш, неужели ты снова здесь? — внезапно голос Эйса пробирает до дрожи от раздражения, и Чуя даже не шевелится. Какая уже разница? В этом замке теперь все будут относиться к нему, как к животному — даже хуже, и Эйс пока меньшее из зол. Хоть не сам султан, — неужели решил вернуться? Блондин оказывается рядом и наклоняет голову в бок, также довольно улыбаясь. Но Чуя лишь скалится и с не менее хитрой улыбкой отвечает: — А ты чего так радуешься? Все ещё надеешься, что Дазай подарит меня тебе? — Нет. Мне это не нужно, — уже более спокойно и серьезно продолжил принц, — но, знаешь… Я немного переживаю за наши с Дазаем будущие дружеские и политические отношения, потому что из-за /тебя/ он теперь совершенно никого слушать не собирается. Даже своего отца. — Из-за меня? — слова этого парня раздражали, как и прежде. — Ну, не я же разбил ему сердце и молча бросил. Эйс слабо усмехается и уходит обратно в сторону лестницы. Чуя ничего не отвечает, ему это кажется полным бредом, хотя он действительно позабыл о тех чувствах Дазая, что, быть может, он был достаточно искренним с ним. Действительно хотел, чтобы у Чуи всё было в порядке. Это так ужасно — сейчас Накахара потерял даже свою единственную защиту в замке. Он не хочет никого видеть и слышать, ни с кем не желает говорить. Чуя возвращается обратно и забивается в самый далекий угол, чтобы успокоиться и постараться расслабиться.

***

Дазай остаётся сидеть один на балконе до самого вечера, пока совсем не стемнело. После он ещё общался с Эйсом, чуть отвлекаясь от своего напряжения — может, он даже сильно погорячился с тем, что говорил с утра. Но внятных извинений он так и не услышал, причём ни от кого из них, однако, успокоившись, Дазай принял прежний вид в общении, более простой, спокойный и с обилием шуток, даже смог развеселиться ненадолго. И Эйс покинул его достаточно скоро, аргументируя тем, что не выспался или хочет провести время с какой-то наложницей — без разницы. Осаму остаётся один до самого вечера, пока не появляется прислуга, чтобы принести ужин. Дазай встречает ее прямо на пороге, хватая с подноса только пару пустых чашек, фрукты и бутылку вина, которой ему любезно разрешил распить отец. — Приведите ко мне Чую. В чёрном беледи, сейчас же, — Осаму отдаёт приказ и сразу же закрывает дверь, заставляя остальное отнести обратно. Он не хочет ужинать, не хочет ничего говорить, лишь бездумно открывает бутылку вина и делает первый большой глоток, который почти сразу же ударяет в голову. В комнату заходит один из людей султана и говорит о том, что принц Осаму требует наложника в покои. Рыжий кивает и поднимается, сперва принимая тот наряд, что ему уготовили, а затем и следуя по лестнице в комнату Дазая. Сердце трепещет, как пойманная птица. Он мельком оглядывает своё одеяние и удивляется роскоши и мягкости материала. Выглядит чертовски красиво. Дазай оставляет всё на столе, думая о том насколько верное решение принимает сейчас. Однако, он всё равно слишком бессилен в этой ситуации, даже жестокость не является чем-то зазорным, с ним тоже обращались жестоко. В голове непроизвольно проносятся все фразы Накахары, что он говорил ему; что он ублюдок, стоит у него только на отребье, чтобы он заткнулся и, что бесит. С воспоминанием подобного поведения уже не становится так стыдно, поэтому Дазай молча отходит к зеркалу, чтобы сложить все листы на место. Юноша стучит прежде, чем войти в царские покои. Он не поднимает глаз на принца, стоя спокойно и ожидая своей участи. «Заслужил» — крутится в голове, — «это твоя вина». Хотя сердце заходится в небольшом страхе — внезапно образовавшаяся пропасть между ними заставляла напрягаться. Чуя откровенно боялся Осаму, он ведь не так хорошо знает на что тот способен прямо сейчас. А он способен на все. Но как только дверь открывается, Дазай поворачивается к рыжему парню: убранство самое роскошное, золото ярко блестит на тонкой шее, таких же тонких запястьях, лицо снова прикрыто слоем прозрачной ткани, чёрный топ открывает живот, а нижняя часть оголяет косые мышцы. Дазай осматривает его почти минуту в полной тишине, прежде чем отпускает на стол оставшиеся в руках листы. Дазай медленно подходит к Чуе, с тихим стуком сразу же толкая его к двери и закрывая ее одним движением так, чтобы никто не потревожил их. Чую накрывает странным чувством, когда спина встречается с поверхностью двери, а его рот грубо целуют. Боже, ноги становятся ватными от этого напора, горячие руки так близко, касаются кожи. Невыносимо, невыносимо больно. Вжимая рыжего в стену за спиной, Дазай ведёт во всем, сразу же хватая парня за запястье, чтобы одну ладонь опустить на живот Чуи. Пальцы быстро оглаживают мышцы, бока, а после заходят на спину, опускаясь ниже к ягодицам, чтобы сжать их посильнее и дать отстраниться от поцелуя. — Сегодня я собираюсь трахнуть тебя, — выдыхает Осаму, глядя прямо в синие глаза напротив. Пора платить по счетам, — нравится тебе это или нет. — Да, господин, — шелестит Чуя между поцелуями, зажатый деревом и крепким телом. Послевкусие сладкого алкоголя ощущается так знакомо, что будоражит кровь. Слова Чуи звучат безвкусно, но Дазай ничего не отвечает на это. Если заставить Накахару просить и умолять его трахнуть — это может зайти слишком далеко, а Осаму не хотел сейчас слышать его слова. Он хотел просто наконец довести до конца то, что давно следовало бы, даже если Чуя сейчас натурально притворяется. Дазай сжимает чужую челюсть и поднимает на себя голову рыжего. — Ложись на кровать, и приготовься. Можешь испить вина, если хочешь. — Как скажете, господин, — выдыхает прямо в губы и смотрит сквозь полуопущенные ресницы. Он должен это сделать, у него нет выбора. «Нет выбора» выгорает на подкорке мозга, и Чуя повторяет это как мантру. Всё ещё малость страшно — будет ли Дазай нежен, как прежде? Хотелось бы в это верить, иначе окончательно их общение превратится в пытку. Дазай выпускает Накахару, позволяя ему пройти к кровати, сам же отходит к зеркалу, открывая нижний ящик и доставая небольшой сосуд с маслом. Накахара повинуется и направляется к кровати. На столе как обычно красуется знакомая бутылка вина — в этот раз она была необычайно прекрасна, а вино в ней горячительный яд. Он хочет его. Подхватив бутылку, Чуя делает два или три, уже не осознавая, больших глотка, заставляя разум отступать. И по телу бежит горячая лава, скапливаясь внизу живота. Слышится шумный выдох и шорох ткани: юноша устраивается на царских подушках немного приспуская с бёдер мягкую ткань. И впервые за всё время тот поднимает глаза на шатена, еле заметно улыбаясь, жалко только, что эта улыбка была слегка грустной. Но в душе Чуя хотел его — он давно уже начал признаваться себе в этом, что принц привлекателен и ужасно горячий. И парень хочет ощутить его член телом к телу. Дазай подходит к нему почти сразу, останавливаясь у стола. Расстёгивая свою рубашку, Осаму тянется к бутылке вина, чтобы сделать один большой глоток прямо с горла. Он молча расстёгивает рубашку до конца, оголяя широкую грудь, несколько бинтов на талии, косые мышцы и низ живота, что был скрыт под поясом на штанах. Вид бинтов на теле и то, как коньячные глаза раздевают рыжего, заставляет тихо заскулить в предвкушении. Если потерял всё, почему бы не получить хотя бы толику удовольствия? И именно это Накахара собирается делать. Осаму смотрит на Чую хищно, замечая, как тот ложится на кровать, не зная, что будет в следующий момент, но Дазай собирался быть грубым. Чувственно грубым. — Переворачивайся, — сразу же командует Осаму, залезая на кровать и оставаясь сидеть в ногах рыжего. Чуя послушно переворачивается на живот, прогибаясь в пояснице и слегка приподнимая бёдра. Ему жарко, вино затмевают разум и пьянит, разгоняя отраву по крови, теперь уже не так сильно страшно, даже начинает нравиться. Но всё же доля тревоги и опаски к Дазаю сохранялась. Постель прогинается сзади под весом принца, что заставляет тело Чуи напрячься в томительном ожидании. Он специально выпил вина, чтобы разогнать пугающие мысли и отключить эмоции, давая волю только инстикнтам и желанию — желанию быть как следует помеченным Осаму. И снаружи, и внутри. Дазай усмехается — теперь такой покорный и послушный, его не нужно заставлять или снова рычать. Осаму такое послушание безумно нравится, поэтому он сразу же оказывается сзади, наклоняясь к чужой шее, мелко целует в открытый участок кожи и слабо кусает рядом. Чуя вздыхает и тихо мычит, потому что так его ещё никто не трогал, а тело очень чувствительно, особенно к чужим поцелуям. Ладони сразу же сжимают края чужих штанов, опуская вниз и снова сильно сжимая. Поцелуями он опускается ниже к открытой спине, целуя голую кожу и проводя по ней шершавым языком, кусая и целуя. Пальцы и ладонь оглаживает чужое тело под тихий вздох парня под ним. Приходится оторваться, чтобы посмотреть на Чую: он лежал, сжавшись в комок и не дёргаясь, что на него очень не похоже. Чуя вообще с самого утра вел себя чересчур покорно и тихо, но Осаму не хотел разбираться с этим сейчас. Руки Дазая везде, такое ощущение, что они оплетают каждую частичку на теле, сжимая, лаская, изучая, как самую новую игрушку. Каждый поцелуй, каждый укус начинает гореть вулканической лункой, заставляя извиваться и подставлять себя под прикосновения. Всё же он медленный и осторожный, это заставляет не только успокоиться, но и почувствовать облегченное удовольствие. Дазай достаёт масло, быстро смачивает пальцы и приставляет первый к чужому входу, пока губами снова тянется к уху рыжего, слабо укусив за мочку. Дазай входит одним пальцем медленно, масло помогает, но тугие девственные мышцы всё равно сопротивляются властным рукам, что держали его крепко и ласкали нежно; так контрастно меняется его ласковый язык с грубыми руками, словно он пытался свести его с ума. Дазай быстро двигает одной фалангой, пока не приходится вытащить, чтобы налить ещё смазки на чужой вход и собственные пальцы, аккуратно растирая, чтобы войти двумя. — Давай, Чуя, я с удовольствием послушаю твою просьбу, — голос тихий и даже бархатный, а губы трогает усмешка. И Дазай вставляют два пальца как-то резко, направляясь прикосновениями по направлению к животу, мягко нажимая на одну единственную точку, после которой Чуя непроизвольно дёргается и насаживается сам. — Прошу-прошу-прошу… — быстро шепчет Чуя, когда его резко подталкивает сзади движение пальцев, а внутри разливается горячее удовольствие. Он рефлекторно раздвигает ноги чуть шире и толкается назад, глубже на пальцы, до дрожи, — возьми меня. В конце Накахара просто не выдерживает и срывается на скулёж — настолько это чувство было приятно и ново для него. Но смысл врать о своих желаниях тому, с кем ты уже проводил ночь? Вот и Чуя так думал. Чуя утыкается в подушку сильнее, постанывая от приятных ощущений. Это хорошо, чертовски хорошо. Пальцы у Осаму длинные и умелые, так отлично касаются любой частички тела. Хочется сжать свой член до боли и довести до разрядки, но он терпит — собака не имеет права работать без команды хозяина. Умирает в диком желании. Дазай продолжает двигать пальцами наоборот издевательски медленно, заставляя Чую томиться в ожидании. Может, доводить его пальцами и не разрешать кончить, чтобы поиздеваться? Но, походу, уже скоро Осаму придётся просить разрешения кончить, потому что от такой картины член встал моментально, наливаясь горячим теплом внизу живота и упираясь в край штанов под лёгкой тканью. — Как нетерпеливо, — почти пропевает Осаму, продолжая двигать пальцами с пошлым хлюпом, но приходится не только приносить Чуе удовольствие, но и растягивать его, поэтому Дазай старательно расставляет пальцы на манер ножниц, также наклоняясь вперёд и целуя в плечо, — поверь, тебе лучше подождать. И правда, если Осаму попытается войти без должной подготовки — будет больно, и наученный горьким опытом, Дазай предпочитает потратить на это столько времени, сколько нужно. И Чуя мечется, недовольно скуля и ерзая, пока Осаму не вытаскивает пальцы вовсе, отстраняясь. Наконец его перестают мучать, даря неприятное ощущение пустоты. Теперь это кажется непривычным, а не их наличие в заднице. Чуя не видит, он может лишь слышать звуки и ощущать, но не видеть, и это томит ещё больше. Дазай быстро расстёгивает свой пояс, опускает ниже штаны и выпускает член, сразу же обхватывая ствол ладонью. Второй он прижимает к себе бедро Накахары, заставив того придвинуться ближе, и Осаму прикасается к чужому входу массивной головкой, чуть сильнее сжав кожу на ноге Чуи, медленно входя. Туго, очень туго и жарко, Чуя девственник в самом прямом смысле, поэтому Дазаю приходится снова взять пузырёк с маслом и полить сверху на чужой проход и свой член, чтобы постараться толкнуться вперёд. Мышцы растягиваются под натиском, пульсация вен отчетливо ощущается, и Дазай шумно выдыхает, проглотив слюну. Он не может войти даже на половину, приходится медленно натягивать на себя Чую, несмотря на его вздохи и шумные звуки. Тело охватывает боль, стоит Осаму продвинуться чуть глубже, но в ответ Накахара лишь протяжно стонет. Он хочет, хочет до дрожи: хочет быть заполненным, хочет боли, хочет подчиняться, хочет, чтобы подчинили. Стон переходит в скулёж и метания по постели, ну же, возьми. В рыжей голове пульсирует лишь мысль о том, что он не сможет принять, но и она затихает так же быстро. «Смогу» — перекрывает другая. Бывший вор сделает всё, что прикажет шатен, однако лишь сильнее тянется назад в желании прикоснуться задницей к паху Осаму и вобрать его член. Накахара настолько миниатюрный, его талию легко можно было обхватить двумя ладонями, и это не играет на руку. Приходится покинуть юное тело и прищуриться, глядя в чужой затылок. Секундная передышка — нет, сегодня он его точно трахнет. — Расслабься, — напоминает Осаму, словно Чуя не был расслаблен, когда Дазай пытался войти. Дазай пробует снова, в этот раз действуя чуть медленнее, одной рукой он снова держится за таз Накахары, второй аккуратно направляет член в Накахару, медленно толкаясь головкой внутрь и оказываясь в нем на несколько сантиметров. — Господин, пожалуйста… — Чуя не знает, куда деть руки, поэтому лишь цепляет нежную ткань или сгибает в локтях, чтобы зарыться пальцами в волосы. Это невыносимо, Накахара чувствует, как горит вновь. Дазай давит ладонью на чужие лопатки, прижав Чую к кровати и чуть ли не навалившись на него сверху. Он делает один толчок вперёд, вгоняя член до середины и тихо выдыхая: так приятно Накахара сжимался вокруг него, что Дазай сам ощущал, как пульсирует его член в чужой заднице. Слова Чуи пьянят и заводят сильнее, неужели действительно так сильно хочет его? Не блефует ли ради расположения принца? Но нет, Чуя действительно двигается вперёд и выгибается, трется членом о кровать, пока Дазай поднимает ладонь с чужих лопаток на волосы, сжимая их и делая первое движение бёдрами, выходя из Чуи и резко проезжаясь снова по простате. Громкий стон пробивается сквозь губы, и Дазай улыбается ему. Второе движение заставляет его сжать сильнее простынь, а Дазая схватиться за таз Накахары, начиная плавные движения в его теле. Головка проезжает по простате, сотрясая тело Чуи и двигая его на кровати, и Дазай входит до конца одним движением, замерев на секунду. Однако Осаму натягивает чужие волосы на голове и ускоряется на месте, сотрясая тело рыжего, посылая по телу приятные ощущения, шипение сквозь зубы и слабые стоны. — Кх… Ч-чёрт.! — Чуя начинает ругаться, но не сдерживает очень громкого стона, когда твёрдый член распирает изнутри чувствительные стенки. Как же блядски жарко. Стон переходит в тихое довольное подвывание. Рука на лопатках прижимает грудью к постели, отчего затвердевшие соски трутся о нежную ткань топа. Он кусает губы, смазка с члена капает прозрачными нитями на дорогое белье, оставляя мелкие пятна, особенно после сильных толчков, что заставляют юношу проезжаться головкой по постели. Накахара никогда не думал, что может быть таким громким во время секса. А у него его и не было, откуда он мог знать, насколько это приятно. Или это все из-за Дазая? Его нутро хотело, чтобы первым его взял именно он. И желательно всегда был бы только он. Это единственное, чего из желаемого добился бывший вор — ненавистный им ранее принц, в которого он влюбился, трахает его и доводит до исступления на царском ложе. Цепкие пальцы в волосах распаляют желание ещё сильнее, и Чуя больше не сдерживает ни одного довольного звука — он стонет, урчит и шипит, подаваясь бёдрами назад каждый раз, когда Осаму вгоняет член, чтобы усилить ощущения. Рыжий не думает ни о чем: ни о предательстве, ни о брате, ни о том, что Дазаю тот больше не нужен, что теперь он не больше, чем чёртов раб для всего дворца. Для него существует только горячее тело сзади и быстрые толчки, что вышибают воздух из лёгких. Дазай порой прикрывает глаза и откидывает голову назад, закусив губу, когда он входит в Чую и слышит его стоны. Миниатюрное тело под ним прогибается, чуть не ломаясь, узкое до одури и крайне горячее, не менее чувствительное, потому что отзывается на каждое прикосновение. Ни раз Дазай доводил кого-то до безумства, но это не всегда хорошо сказывалось — стоило однажды увидеть его член, как многие не могли выбросить его из головы или перестать думать о том, какие же ахуенные эмоции он приносит. Может, Эйс был прав — Чуе действительно не хватало хорошего члена в заднице? — Не пристрастись, — Осаму улыбается и слегка наклоняется вниз, входя в Чую резко, а после медленно проходя головкой по чужой простате, нажимая ей напрямую. Однако сейчас это не имеет значения. Липкое удовольствие стягивается внизу живота, собираясь в крепкий узел, что вот-вот порвётся. И слова Осаму никак не улучшают ситуацию. После такого долгого воздержания и долгих заигрываний друг с другом, Дазай ощущает быстрое приближение разрядки. Чуя и сам сжимается под ним, то скуля, то простанывая: оказывается, его так легко довести до безумства. Дазай падает на Чую полностью, отпуская волосы и пробираясь ладонями к груди, к чужому члену, сразу же обхватывая его и двигаясь в такт бёдрам. Стоило Дазаю огладить его грудь и коснуться члена, как тело пробила дрожь, а с губ сорвался более громкий стон. Юноша неосознанно прогнулся и лишь сильнее вжался всей своей плотью в мощное тело шатена. Осаму утыкается в лопатки Накахары, ощущая пот на чужой спине и собственном лбу, но ещё несколько резких движений и попытка прижаться к Чуе поближе, и Осаму бурно кончает в Накахару. Последней каплей в стянутый узел стало ощущение жара внутри и разливающейся потоками спермы. Это было слишком. Рыжий не сдерживается и в момент, когда накрывает самый яркий в его жизни оргазм, кусает кожу на ладони чуть ниже указательного пальца и глухо воет от острого удовольствия. Он не двигается пару минут, сейчас непонятно, что говорить и как смотреть на него, но Осаму неохотно покидает девственное тело, из-за чего по чужому бедру скатывается капля спермы, и Дазай ложится рядом. Смотрит в потолок, безумно довольно улыбается и хочет ещё выпить. Внутри стало так неприятно пусто, когда Дазай вынимает член и устраивается рядом. Теперь можно опустить затёкшие бёдра. Даже если его сейчас выгонят, у него есть немного времени перевести дух, пока не отдадут приказ. Это оказалось не так страшно и плохо, как казалось изначально — Чуя даже словно уловил снова того старого нежного Дазая, который заботился о нем. И позаботился о том, чтобы они вдвоём получили удовольствие, но стоит ли Накахаре рисковать сейчас? Простил ли его принц? Накахара ложится тазом на постель, сгибает одну ногу в колене и привстаёт на локтях, слегка отворачивая голову в противоположную сторону и не поднимая глаз. Похоже, на сегодня он выполнил то, что от него хотели. Выходит, он здесь больше не нужен и уже должен быть где-то не здесь. — Я могу идти? — очень тихо произносит рыжий. Дазай с трудом фокусирует взгляд на потолке, когда слышит чужой голос рядом. Он больше всего боялся снова стать мягким, когда сможет увидеть его и прикоснуться — словно увидит его голубые глаза и снова утонет в них, позабыв обо всём, что было до этого, как в первый раз. Осаму старался сохранять свою твёрдость и грубость с самого начала, лишь сейчас она пошла по швам, когда он позволил себе задуматься: это ли Чуя? Не одному ему сейчас плохо. Но Чуе плохо было изначально, и на улице ему плохо: везде. Так чем Дазай может помочь ему? — А ты сможешь идти? — усмехается брюнет, мысленно вспоминая, как после ночи с ним порой было ходить проблематично, не говоря обо всем остальном, — попробуй, если хочешь. Дазай только сейчас поворачивает голову в сторону Накахары, замечая его красивые голубые глаза. Почему они теперь так близко, но дальше чем когда-либо до этого? На языке застрял единственный вопрос, который Осаму не в состоянии задать. Это уже не имеет смысла. Чуя тяжело сглатывает и молчит. Он быстро шарит глазами по комнате, просто потому что боится, не знает, куда деться самому. Он теперь не знает, что хочет делать и что может. — Я… Если прикажете, уйду. Не имеет смысла, хочу я или могу, — так же тихо отзывается он. Куда за один день могла деться его хвалёная гордость? Что, утонула в той грязи, что сам себе натворил? Нет, она сгорела там, в огне, и чтобы вновь найти смысл жизни он пришёл сюда, надеясь найти его в Осаму. Да только знал, что ни к чёрту ему тут быть, потому что он слишком много ошибок совершил на своём пути. Ох, как бы хотелось повернуть время вспять и никогда не соглашаться помочь странному юноше. Может тогда бы всё было иначе. Проходит лишь пара минут, как Накахара слегка поворачивает голову, но лишь для того, чтобы оценить масштаб укуса: не всё так плохо, место лишь ощутимо покраснело, выделяясь на персиковой коже и ныло, тянув в мышцы. Завтра будет синяк, но синяки и кровоподтёки часть его жизни. Бывшей жизни. Стоит ли теперь вообще отказаться от них? Наверное, стоит: царская игрушка должна выглядеть соответствующе. — Иди, — равнодушно отвечает Дазай, снова ложась на кровати. Как бы юноша ни пытался, он не мог убрать это выражение одиночества на лице. Наверное, в глубине мыслей, Чуя хотел, чтобы его прогнали. Пошёл бы к Наоми, забился в угол и тихо выл, пока не привыкнет. Самому стало не по себе как его прежде дикий запал скатился в тихое мёртвое море.