Цветок пустыни

Накахара медленно направляется вниз по лестнице. Слабо побаливала поясница и шея от того, как его держали, но, в целом, могло бы быть и хуже — как, например, с Огаем. Хотя, кто знает, может, им ещё придётся столкнуться — допустим, Дазаю надоест спать с ним, и Накахара действительно отправится в гарем его отца. По крайней мере, Дазай недавно намеревался это сделать — и чудом Чуя остался цел. Сейчас внутри было такое мерзкое чувство, словно это была не та их ночь, полная ласки и любви, будто его изнасиловали — по факту, им просто воспользовались и избавились, чтобы не мешал до следующего раза. Вот так чувствуют себя все наложницы и рабы? Что ты нужен лишь для одного? Уже не было смысла плакать из-за прошлого и собственных ошибок, но Чуе сложно было выкинуть это из головы. Он действительно такой идиот! Говорили же — не кусай руку с едой, но Чуе были дороже его принципы и наивная вера в то, что на улице его всё ещё кто-то ждёт. Может, Накахаре и не стоило возвращаться во дворец, стоило бы сбежать в другой город и начать новую жизнь, но кто же знал, что всё так обернётся? — Ваш наряд. — тихий голос Наоми зовёт его, и Чуя внезапно поворачивается к ней. — Спасибо, — также тихо отвечает Накахара. Он принимает из ее рук свои старые вещи, которые ему успели сшить ещё тогда, когда они с Дазаем так легко гуляли по дворцу. Теперь он выделяется среди остальных слуг — может, это даже к лучшему? У Чуи будет небольшой шанс снова вернуться в покои принца и обрести какую-то значимость в его глазах. Дазай лежал на кровати в полной тишине ещё несколько минут. Рядом оставалось фантомное присутствие Чуи — когда-то они спали здесь вместе, и даже обнимали друг друга, но сейчас удовлетворения не было. Было острое желание заснуть, чтобы забыть обо всем этом на сегодня и перестать терзать себя. Чуя не мог смириться с происходящим. Он действительно потерял всё, что мог: друзей, семью, любовь, свободу — а сегодня и честь с гордостью. Теперь он не больше, чем подстилка для принца и султана — Накахара не удивится, если Осаму после позволит своему отцу воспользоваться им. Чуя признаётся себе, что в самом деле ему хотелось этого — Дазая, его прикосновений и поцелуев, Чуя не сожалеет о содеянном и не сожалеет о том, принц касался его, жалел лишь о том, что попался и теперь вынужден доживать здесь свои дни. Чуя очень не хотел попасться в руки отца Дазая. Но он знал, что теперь у него не будет никакой защиты от него. Да и вообще нет защиты ни от чего, а сам Накахара выстоял бы один на один с каждым охранником, но не с толпой. И вряд ли его ещё ждёт что-то хорошее в этой жизни во дворце. Ближе к вечеру Накахара сунулся на кухню, чтобы выкрасть острое лезвие — ему не составило труда обойти стражу, поскольку в этом деле у Чуи было достаточно опыта. Он не станет отдавать свою жизнь на служение богачам — даже если когда-то их объединяли какие-то чувства, принц действительно никогда не сможет понять его чувства. Чуя закрывает глаза и молча проводит остриём по руке — тело пронзает сильная боль, но Накахара терпит. Уж лучше умереть, чем жить, как царская сука — без семьи, друзей, поддержки, принципов.

***

Дазай смотрел в потолок ещё несколько минут, пока в дверь не постучали. Он не успел достаточно все понять и обдумать, но слишком поздно понял — не надо было отпускать Чую сейчас, ему нужно было оставить его и нормально поговорить. К сожалению, он слишком поздно понял это и сейчас метался в сомнениях: идти за ним сейчас или подождать, чтобы зайти к нему завтра. Но мысли перебивает повторный стук и открывающаяся дверь, из-за чего он сразу же поднимается на локтях и заглядывает за балдахин. — Доброго вечера, — голос блондина звучит достаточно мелодично, однако Осаму знает, что это предвещает — знает и поэтому заранее хмурится. — Что тебе? — Дазай поднимается на руках и завязывает пояс на одежде. — Хотел узнать об одном маленьком недоразумении, которое вчера сбежало из дворца, по твоим словам, — и Дазай был прав. Это точно не то, что он хотел бы обсуждать сегодня, поэтому Осаму сразу же закатывает глаза и подтягивает к себе одну ногу, замечая, как Эйс сразу же присаживается рядом на край кровати, — ты же помнишь мои вчерашние слова? — Какие? О том, что он «не хотел» сбегать? Случилось что-то — вот и вернулся, — недовольно ворчит Осаму, отводя взгляд в сторону. — О, вы даже не поговорили? Эйс поражался черствости и глупости своего друга — он так страдал из-за него и так резко решил сменить свое решение всего из-за одного наложника, а когда тот окончательно ему покорился, то решил играть в гордость. Кто не знает о ней? Вся страна знает, что он самый влиятельный и опасный — но сейчас Дазаю захотелось показать это какому-то несчастному вору? Просто идиот. — Дазай, какой был смысл тогда убиваться? — Тебя не касается, ясно? — равнодушно выплёвывает брюнет, как внезапно в дверь стучат снова. И оба принца поворачивают голову к двери, что резко распахивается и в комнату входит Куникида — в какой-то непонятной спешке и сразу же сдержанно кланяется. — Ваше Высочество, — начинает он, — Вы срочно нужны.

***

Когда Чуя открывает глаза, он чувствует жар по всему телу — видимо, его накрыли слишком сильно, но как только он пытается стянуть с себя одеяло, сразу же чувствует чужие мягкие волосы — приходится повернуть голову в бок и заметить на себе голову принца. Осаму совершил много ошибок, больше он не хотел сожалеть обо всех своих поступках. Чуя ещё не настолько ему опротивел, чтобы Дазай плевался на его компанию. И поэтому он здесь, Накахара не знает сколько сейчас времени, но в комнате было достаточно светло, из-за чего казалось, что день или ранее утро. Чуя ложится снова ровно и прикрывает глаза — у него не получилось даже умереть, хотя это было единственным решением в данной ситуации. Ничего уже не будет, как прежде, а Чуя утратил всякие надежды на то, что мостик их прежнего общения можно ещё как-то вернуть. Дазай внезапно медленно поднимает голову, когда одеяло под ним все же дёргается. И несколько секунд трёт глаза, не совсем понимая, что происходит — однако, как только встречается с чужими влажными напуганными глазами, сразу же всё вспоминает. Бывший вор еле заметно вздыхает. С тех пор как он ступил на порог комнаты с балкона, то старался быть тише капель воды или мягкого шороха ветра. Лишний раз не говорить, не попадаться на глаза — отходил от всего произошедшего. И сейчас, ему хотелось слиться со стеной или любой другой мебелью, лишь бы как следует отпустить себя и свои эмоции. Становится не по себе. — Прости… — тихо выдыхает Чуя, моргая несколько раз, пока капли не упали на щеки. — Успокойся, — Осаму говорит тихо и спокойно, словно даже не удивляется чужим слезам. — зачем ты вернулся ко мне? Дазай поднимается на месте и протягивает к рыжему ладонь, погладив по голове и притянув к себе, вынудив прижаться головой к своей груди. Успокаивать его одновременно и хотелось, и нет — жалость всё же пересилила, поэтому Осаму аккуратно гладит его одной ладонью по щеке. Хотелось спросить, зачем он начал всё это. Почему сбежал, почему вернулся, хотелось услышать хоть что-то, но, видимо, уже было всё потеряно. И нет смысла возвращаться к старому. Чуя не ластится к рукам, как прежде, он лишь замирает на месте на несколько секунд, пока Дазай не прикасается пальцами к его рыжим волосам и не проводит по ним вновь. Желание провалиться сквозь землю росло с каждой накатывающей волной страха и сомнений, что разъедали осколки, оставшиеся от его души. Если бы ему когда-то сказали, во что он превратится, как будет сидеть и трястись в накатывающей истерике на постелях принца, рыжий без вопросов всадил бы негодяю нож в горло. Но сейчас он только и может, что пытаться уменьшить ком внутри, готовый взорваться и отворачивать голову, чтобы Осаму не видел его лица и опущенных глаз. Юноша не отрывал их от пола с тех пор, как покинул покои шатена после неожиданного возвращения. — Маленький воришка… От ласкового прозвища внутри снова всё начинает болеть с новой силой, это невыносимо терпеть. Крепкие руки обнимают так привычно и по-родному, как когда-то его обнимал брат. Утром. При встрече. А потом сказал ему уходить. Точно также, как сказал когда-то Осаму. Он разрушил всё, заставил дорогих людей отказаться от него и выгнать прочь. Это та жизнь, что ты хотел? Наверное, она, если прошлая не устраивала. — Я люблю тебя, — коротко кидает он на все вопросы сразу. Этот тон такой обыденной, словно Накахара говорит о погоде. Если бы не сведенные на переносице брови и прикрытые глаза, что он прячет за ладонью, можно было решить, что тот просто свихнулся и перепутал фразы из головы. Но рыжий был как никогда серьёзен. Чуя утыкается в плечо Осаму, мысленно надеясь, что его примут. Хотя бы такого, как прислугу. Даже если не будут любить в ответ, Накахара не расстроится — «нет выбора». Глаза закрываются сами собой, как бы юноша не старался держать их открытыми. В объятиях Дазая так… тепло. И не одиноко, как было в его прошлом доме. Бывший вор солгал бы, сказав, что совсем не скучал по этому. Дазай замирает на секунду, молча смотрит куда-то вперёд, не зная, как ответить, он никогда не признавался кому-либо в любви. — Я тебя тоже, — тихо отвечает Дазай, а после сразу же улыбается, — но это не значит, что я больше не обижаюсь. В его объятиях становится спокойно, по телу разливается мягкое ненавязчивое тепло. Чуя так любит, когда Осаму его касается, поэтому прижимается к его груди теснее и кладёт свою руку сверху на ладонь шатена, переплетая их пальцы вместе. Он так хотел сейчас рассказать всё, что произошло за день, как он ночью скучал по Дазаю и не мог спать в том холодном месте. Как хотел прикоснуться к нему, но, встретив холод в карих глазах, окончательно разбился на сотни осколков. А дальше всё, как в тумане. Длинные пальцы касаются лица, и мысли развеиваются почти сразу, когда знакомые губы накрывают его в быстром поцелуе. А следующие слова как стрела в больную душу — отзываются кровью. — Ты правда скучал по мне? Даже после того, что я оставил тебя? Юноша не знает, хотел ли знать ответ на этот вопрос. Что если его обманывают и это опять их совместная игра? Чуя хочет всё исправить, только не имеет понятия, с чего начать. А хотя… Знает. — Я не мог уснуть, потому что не знал где ты и… не мог понять почему тебе это так легко далось, — говорит Дазай, также тяжело вздыхая, — ты начал заигрывать с Эйсом, потом убежал так быстро, даже не оглянулся. Я потратил достаточно времени и сил на то, чтобы помочь тебе, но ты выбрал свободу, я не мог выкинуть это из головы и понять почему так случилось. И скучал по тебе, потому что таких искренних друзей у меня ещё не было, — удивительно, как на похмельную сонную голову Дазай мог говорить так связанно, хотя, возможно, он до конца ничего не понимает. От воспоминаний об убитом и полностью печальном лице становится плохо — Осаму и сам чувствовал себя так всю жизнь, но в последнее время стал перерабатывать эти эмоции в гнев, а не печаль. Чуя вслушивался в каждое слово, перенимая всю грусть, что ощущал тогда принц. Это правда выглядит как предательство, но они не давали обещаний друг другу, не клялись в вечной дружбе, можно ли называть это столь громким словом, как «предательство»? Шатен не знал, насколько тяжело было и ему тоже. Сейчас они должны разгрести это дерьмо вместе, чтобы уничтожить обиды и недосказанность, если хотят начать новую жизнь. — Ты тогда сказал, — спустя небольшую заминку, Накахара нехотя вылезает из тёплых объятий и поворачивается лицом к Дазаю с хмурым видом, — ты говорил… Что я тебе надоел. И это очень сильно меня обидело. Поэтому пришлось разыграть ту сцену с твоим другом, но он не понял, что это была лишь игра, и захотел… в общем, если бы не моя ненависть, что кипела в крови тогда, возможно я нарушил бы своё обещание. Рыжий никогда не задумывался, почему решил для себя, что Осаму будет у него первым. Тогда он не хотел замечать, что привязывается, что ему комфортно ощущать заботу и ластиться в ответ ко всем его прикосновениям. И возможно поэтому он сбежал, как только появилась возможность — нельзя было допускать, чтобы шатен проникал под кожу и тянул сердце, ведь тогда Чуя точно бы не смог уйти. — И тогда в саду, — продолжает он, нервно выдыхая. Почему так тяжело высказать всё, что терзает душу? Но он должен — ради Осаму, ради себя, — у меня всё внутри разрывалось, когда ты был так холоден, когда я скинул этот ошейник, когда бежал по улицам. Я боялся обернуться, потому что точно бы не смог больше уйти. Но тогда у меня не было осознания, насколько крепко ты проник в мою голову и мысли, пока не пришлось вернуться в холодные и одинокие стены. Той ночью я тоже не спал. Не было того, с кем можно поязвить, обнять или просто увидеть. Вот парень и подошёл к наиболее тяжёлому моменту его истории. Он не знает, как отнесётся к рассказу Дазай, но если он хотел начать всё сначала, то лучше выпустить всех чертей из ада. — Утром я решил, что нужно отвлечься от болезненных мыслей о тебе, повидать своих подопечных и брата, что заглянули в город. И лучше бы я сидел тогда дома, — юноша вновь обнимает себя за плечи в защитном жесте, как прошлой ночью. Так плохо от осознания, что он уже никогда не увидит Верлена, больше не поговорит с ним и не обнимет, — но меня не приняли. Они сказали, что если я появлюсь на улицах, то убьют за связь с султаном или тобой. Я говорил, что нам нельзя было. Дазай слушает внимательно, и всё же не осуждает Чую за то, что он вернулся потому что его выгнали. Да, он отчасти виноват в этом тоже — Чуя предупреждал, что ему будет плохо, если они не остановятся, но Накахару бы выгнали в любом случае, ведь он попался страже. И Осаму тоже предупреждал его. Прерывистый вздох срывается с губ. Чуя переводит взгляд на столик, что был похож на тот, что стоял в комнате Дазая. Может, если бы он снял тогда серьги, всё было бы иначе? — И мой брат тогда увидел те серьги, что я надел по твоей просьбе, — пальцы крепче вжимаются в персиковую кожу, а рыжая голова так и остаётся обращённой к столику. Мысли не хотят раскладываться по полочкам, вместо этого спутываясь только больше, — он помог мне уйти так, чтобы никто не убил меня сразу. Но тогда я не мог больше находиться с ним даже за его помощь. Никто не поверил мне, что я пытался бежать. Накахара замолчал, переводя дух и прикрывая глаза. Ему нужно на воздух. Все, что случилось уже не имеет значения. Дазай берет Накахару за руку, аккуратно поглаживая обеими большими пальцами и опуская взгляд. Всё это тяжело, но убиваться по старому больше не стоит. — Уже нет смысла сожалеть о чём-то, — начинает брюнет, — что было, того не изменить. Но мы можем начать новую жизнь, — после он всё же слабо улыбается, поднимая взгляд на Накахару, — ты лучше меня знаешь проблемы этой страны и бедняков. Мы будем править Персией вместе, маленький воришка. Дазай тянется ладонью к чужому лицу, притянув к себе это симпатичное личико, чтобы снова поцеловать в губы так быстро и нежно, после выдыхая почти в самые губы. — Мы станем лучшими правителями.