потерянный портсигар

Он падал. И ему не было страшно. Ветер обволакивал руки, нежно убаюкивая, по-детски заигрывал с пушистым загривком на голове, вклинивая в пшеничные пряди свои невидимые пальцы. Белоснежная рубашонка не сковывала тело, а китель, что вечно преграждал путь к свободным действиям, бесследно испарился. И теперь Антон знал, как правильно дышать. Без усилий вдохнул и выдохнул. Чуть с мелкой, но приятной дрожью в груди. Она прошлась мягкой щекоткой по рёбрам и провалилась в живот, превращаясь в тёплую и неизвестную ныне тягучесть.  Мужчина медленно открыл глаза. Миллионы звёзд плавали в бесконечном темном пространстве. Космос предстал перед Антоном в своем непоколебимом величии и ужасающем могуществе. Он машинально протягивает руку, раздумывая, зачерпнуть ладонью одну из далеких и ярких планет. Но в пальцы бьет лишь космический вихрь, разнося по галактикам аномальную пыль, что в каждой вселенной имела невероятное разнообразие в расцветках. Шастун чувствует мелкую дрожь на коже; кажется, пыль с детским добродушным замыслом щекочет ладонь. Антон чарующе натягивает улыбку, изучая собственные тонкие фаланги, сквозь которых просачивается почти колдовской ветер.  Поток несёт тело в пугающую неизвестность. Антону лишь остаётся поудобней прилечь, чтобы беспрепятственно рассматривать удивительные труды неутомимого космоса. Ветер становится для него добрым приятелем.  Но вдали нежданно образуется громкий и леденящий душу лай. Антон рефлекторно поворачивает голову в сторону шума, шокировано приоткрывая рот. Яркий всплеск бьет по глазам подобно взорвавшемуся снаряду на поле боя, образуя за собой неописуемо громадные туловища двух гончих псов, только что насильственно сорвавшихся с поводка. Их открытые пасти с высунутыми языками до бессознательности устрашают. Не хотел бы мужчина оказаться в зубах этих быстрых чудовищ. Псы явно были агрессивно настроены, раз так рьяно рвались к какой-то цели с жутко горящими глазами.  Поэтому Шастун обволакивает руками собственную грудь, в попытках спрятаться от обезумевших млекопитающих. С болезненной обреченностью в сердце выжидает смерти, замученно зажмурив глаза. Вдох-выдох. И еще раз глубокий вдох и выдох, как учила маменька еще в далеком и еле осязаемом детстве при нарастающем приступе паники.  Собачий вопль приближается катастрофически быстро, и вот Антон обессилено и мужественно приоткрывает веки, чтобы успеть вгрызться в невероятные космические объекты вселенной и запомнить очертания божественных охотничьих псов, хозяином которых был сам Аркад. Хрупко усмехается, оголяя зубы. Умереть в этой магической красоте, возможно, не так уж и боязно.  Однако гончие пробегают мимо, оставляя после себя лишь горячий поток невидимой волны. Она переворачивает Антона несколько раз, касаясь своими обжигающими лапами.  На другом конце вселенной появляется таких же массивных размеров бурый медведь. Гончие одновременно набрасываются на млекопитающее: одна смертельно вгрызается в холку, другая присасывается зубами в одну из задних лап. Медведь издает истошный вопль. Он замахивается передней лапой, чтобы откинуть собаку со спины, однако попытка оказывается серьезной неудачей. Гончая, которая держала медведя за ногу, резко потянула на себя, побуждая тело зверя завалиться на бок. Он грохается с настолько шумным звуком, что Антону кажется, что его барабаные перепонки вот-вот лопнут, что кровь польется из ушей дрожащим водопадом. Он уже чувствует, как безобразно размазывает горячую жидкость по лицу и шее. Животное издает крики на манер человеческим. И от этого рева Шастун ощущает, как лихорадка инфекцией распространяется по телу. Медведь пытается отбиваться, но гончие оказываются проворнее и сильнее. Одна смертельно цепляется зубами в ухо, когтями царапая морду, другая старается разорвать живот. Жуткая картина, кажется, продолжается вечность. Дикий крик рассекает саму вселенную на безобразные куски материи. Звезды мигом тухнут, и Антон оказывается в кромешной темноте. Мужчина прикладывает ладони к ушам, пытаясь не воспринимать тянущиеся свирепые вопли из пасти.  — Перестаньте! Так нельзя, — уже в бешенстве кричит Шастун, стараясь заглушить животный рев.  И вдруг шум и, вправду, рассеивается. Однако теперь на Антона хищно смотрит пара громадных рубиновых глаз. И вот мгновение — гончие уже несутся к человеку, невзирая на первый улов. Антон только видит, как искажаются красные огни в непроглядной тени и как они быстро приближаются. Момент — и мужчина отчетливо видит гигантскую открытую пасть прямо перед собой. Кровь приливает к мозгу, и Антон безмолвно начинает просить о помощи.  Но слышен лишь омерзительный хруст.  Поручик чудом открывает глаза. Мгновенно чувствует судорогу в ногах и старается не закричать от жуткой боли. Аврора рядом рефлекторно вскакивает и спрыгивает на пол. Она обеспокоено начинает вилять хвостом, всматриваясь в болезненные очертания лица хозяина. Антон тем временем тянется к спазму на ноге и неуклюже разминает участок. Боль постепенно спадает. Шастун замученно выдыхает и падает обратно в постель, с всхлипом поджимая губы.  Надоело. Кошмары преследовали Антона уже несколько месяцев. Он мог с легкостью взглянуть смерти в глаза, мог кинуться на снаряд или пулю, но осилить очередной ужасающий сон был невмоготу. Он старался верить в слепящую теплом мечту. Но очередной шаткий рывок рушился на глазах, стекаясь кровью прямиком из искусанных мест на фалангах. Горячая жидкость ручьём перемещалась по коже, обреченно опускаясь на чистое постельное или на стол.  Он оставался ничтожеством в собственных глазах.  Пальцы невольно впиваются в подушку. Зубы вгрызаются в мягкую ткань. Антон жаждет поскорее задохнуться. Крик получается приглушить. Шастун хочет зареветь громче, однако не может. Совестно перед Авророй и Дмитрием. Но перед собакой ещё тяжелей скрываться, поскольку она всё сама и так отлично понимает. И от этого Антон желает, чтобы все его внутренности вывернулись наружу. Чтобы его тотчас подстрелили, а мертвое и бесполезное тело выволокли и бросили в канаву. Ведь видеть тревогу в чужих карих глазах для него было сравнимо со звериной пыткой.  — Аврорка, всё в порядке, — фальшиво шепчет Антон и протягивает ладонь к собаке. Та сначала утыкается носом в пальцы, очаровательно фыркая, а потом высовывает горячий язык, чтобы облизать трясущиеся конечности. Она старается успокоить. Любовно согреть. Поэтому она вновь запрыгивает на кровать. Ложится поудобнее, опуская длинную и костлявую морду на грудь хозяина. Антон приветливо опускает пальцы на голову Авроры и тут же слышит огорченный всхлип. Он кажется ему до жуткой ломоты в рёбрах человеческим.  — Ты потрясающая, — надорванно и почти до скверного плача признается Шастун, поглаживая собаку по спине. — Ты умнее меня, знаешь?  Аврорка лишь ещё раз демонстративно вздыхает, закрывая глаза. Шепот ласково растворяется во мраке комнаты, они стараются заснуть. Но получится ли у них?  Осенние краски застыли в сером сброде. Туманность оседала повсюду. Они так и не смогли окунуться в царство Морфея — Аврора постоянно и настороженно устремляла взгляд в окно, что-то там рассматривая, а Антон просто боялся увидеть очередной дьявольский кошмар. Они только проводили счастливого Дмитрия на курсы с наставлением, что денщик после учёбы купит молока и масла в соседней деревушке. Позов с родненьким хохотом пообещал выполнить просьбу.  А сейчас собака держалась рядом. И Антон машинально натягивал уголки губ, образуя на лице что-то на подобии здоровой улыбки. Ещё не отступивший ночной холодок мазал по коже, ловко вызывая дрожь. Но Шастун всё равно с мелкой улыбкой шагал по громадному полю с небольшой палкой в руках, прислушиваясь к любому источнику звука, что мог доноситься из дремучего леса.  Аврора тем временем игриво завыла, побуждая хозяина обратить на себя внимание. Антон мигом оторвал взор от могучих сосен и замахнулся. Собака радостно начала прыгать на месте, выпрашивая поскорее начать игру. Шастун улыбнулся ещё раз, всматриваясь в блестящие ореховые глаза, и со всей силы кинул палку. Аврора в один миг сорвалась с места, жадно преследуя цель. Мужчина с задором провожал блеклое пятно, затерявшееся в высокой траве. И широко шагал, еле слышно мурча любимую солдатскую песню.  И часто, при свете лампадки,  Во мраке осенних ночей  Вспоминали потухшие глазки  Про те звуки лихих трубачей. Резкий блеск в глазах, и Антон рефлекторно останавливается. Моргает быстро-быстро, пытаясь разобраться галлюцинация это или острие направленного на него нагана. Пялится запредельно долго, не ощущая горячей пули в груди. Все же решается сделать шаг к неизбежности. Аврора с палкой в зубах проносится мимо, и поручик командой просит её замереть. Собака послушно останавливается, громко завывая. Шастун осторожно приближается.  Первое, что он замечает так это выгравированный год окончания русско-японской войны. Тысяча девятьсот пятый год.  Цифры огненно отпечатываются на кровоточащих губах. Кажется, Антон поодаль от себя слышит тучный звук выстрела. Пуля режет кожу, молниеносно и беспрепятственно проскальзывая к органам. Японец тем временем нагло бьет в спину и с исступлением вонзает острый штык. Оружие разрывает кожу и ловко попадет в ребра, увязая там навечно, как в болотной тине. И ещё одна кипучая вспышка совсем рядом. Земля неистово дрожит под ногами, она призывает отступить, трепетно пожать друг другу руки. Но сумасшедшие крики солдат заполонили поле в аккомпанемент рокочущим выстрелам. Чудовищная канонада ослепляла своим безумием и с яростью рвала уши.  Антон прочистил горло. Воспоминания скользнули острыми когтями по черепушке, раздирая все грани разумного. Мужчина прикладывает ладонь к лицу, невменяемо размазывая мнимую угольную грязь на коже. Так он пытается оттолкнуть прошлое.  После войны ты не возвращаешься прежним жизнерадостным мальчишкой, что радостно мечтал бить врага лишь по патриотическим соображениям. После войны ты возвращаешься лишь на отвоеванную территорию, которую раньше называл «домом», с глубокой раной в сердце. Раной, что кровоточит каждый раз при соприкосновении с тем военным ужасом. Раной, что никогда уже не заживет.  Антон делает глубокий вдох. Лихорадочно выдыхает. Поднимает взгляд на собаку, смиренно сидевшую в траве.  — Аврора, ко мне, — поручик подзывает борзую, та же покорно подбегает и садится рядом с чересчур сияющим любопытством в глазах, виляя своим громадным белым хвостом. Она предостерегающе тявкает и тотчас лезет мордой под подмышку, подражательно фыркая. Антон бесшумно усмехается. Трезвость осторожно течёт по крови, вновь возвращаясь. Прошлое капризно отступает.  Шастун всё же недоверчиво касается холодного метала. Стискивает его до омерзительной боли в конечностях. Тянет за крышку и проверяет содержимое.  — Так странно, тебя было довольно-таки легко найти, — резюмирует мужчина и засовывает портсигар в карман. Теперь он в большом предвкушении от встречи с Арсением.  Антон заметил голую спину капитана. Тысячи родинок усыпали стройное тело. Кожа обтянула крепкие кости. А его плечи. Острые, широкие плечи. Они напрягались при сильном ударе топора об дерево, а лопатки на спине двигались в грозном поединке и, кажется, скоро бы порвали кожу, вырываясь с горячей кровью наружу.  Шастун с трудом сглатывает и отводит взгляд. Глазами врезается в одинокий караульный пост, на котором дежурил добренький дедуля с большой бородой. Тот лишь понуро опустил голову. Возможно, он дремал, поручик точно предположить не мог. Лишь бы главенство не застал спящего на посту — повторная муштра и взбучка его будут смиренно дожидаться.  Антон пождал губы и неуклюже помялся на месте. Он вновь рискованно бросил взор на костлявые плечи и наконец-таки крикнул, даже свистнув в конце. Мужчина застыл с топором в руках, поворачиваясь в сторону звука.  — Антон, добрый день, — так же горласто откликнулся Арсений и обернулся уже всем телом. Он обаятельно натянул улыбку, светя своими клыками. Шастун кивнул и поманил рукой, мол, оторвись от работы и беги ко мне. Попов тотчас воткнул топор в небольшое бревно и зашагал к поручику, нелепо вытирая руки о палый живот.  — Не рекомендовал бы я Вам вытирать руки именно так, — кисло поморщился Антон, когда к нему практически вплотную подошёл капитан. Тот лишь усмехнулся как-то по-дерзки и вновь коснулся своего живота, располагая руки на талии.  — Ты что здесь делаешь? Не помнишь, как в прошлый раз полковник нас отчитал? — с обеспокоенностью в голосе признается мужчина, занося руку к затылку.  Острый локоть чуть не врезается в грудь поручика. Настолько их расстояние было мизерным и ощутимым, что побудило Антона сделать надломленный шаг назад.  — Это отнюдь неважно, поскольку я нашёл ваш портсигар.  Антон достал из кармана маленькую коробочку, завернутую в блеклую и дырявую тряпочку.  — Антон, я душевно тебе благодарен, — пролепетал Арсений и осторожно забрал металлическую коробку из чужих рук, даже не подумав дождаться простого разрешения. Он мигом поднёс портсигар к лицу и сочувственно, горько прикоснулся губами к холодному металлу, вяло прикрывая глаза. Антон сконфуженно помялся на месте, когда мужчина проделал столь интимную манипуляцию. Как оказалось, этот портсигар и, правда, был Арсению очень дорог.  Поручик насильственно переместил взгляд чуть ниже. Он жадно зацепился за обнаженную грудь, живот и бока. Рёбра выпирали неаккуратным рисунком художника. Кажется, Антон мог их пересчитать самостоятельно пальцами, лишь с разрешения прикоснувшись.  — Вы бы накинули на себя что-нибудь, не лето ещё на улице гуляет, — Шастун был больше не в силах рассматривать оголенное тело, охваченное холодом и болью.  Попов не ответил. Он скрипнул крышкой портсигара и ловко вынул две папироски. Одну заснул себе в зубы, а второю вежливо передал поручику. Антон также безмолвно зубами взял цигарку в рот прямо из пальцев.  Они в тишине закурили.  Шастун мучительно затянул едкий дым. Смесь предательски приятно проникла в легкие, распространяясь ядовитым пожаром. Ломка по куреву и голод прискорбно отреагировали в желудке, чревато перемещаясь к горлу. Антона чуть не вывернуло наружу.  — Я хотел разузнать у Вас… про мальчика, что избили до беспамятного состояния.. он случайно не в Вашей роте числится?  Арсений все же поднимает взгляд, стискивая зубами папиросу покрепче. Во взгляде Антон точно читает: «таких случаев в каждой роте по несколько за день, смеешься?».  — Допустим, а тебе почто понадобилась эта информация?  — Я попросту хотел получить сведения о его состоянии. Как он себя чувствует?  Попов минуту молчит, обдумывая, стоит ли делиться информацией.  — Мне пришлось настоятельно отправить его домой, — всё же опечалено сообщает капитан, сильнее стискивая папироску. — Знаю, это до банальщины глупо отправлять его к родной матушке только из-за того, что опять-таки провинился и получил розгой по самую макушку, однако, кажется, в этот раз  я в самом деле устрашился. У мальчика есть другие таланты, он искусно владеет картами, ему бы доучиться в академии.  — Послушайте, — мучительно вздыхает Антон, вынимая цигарку из рта. — Вы поступили правильно. Не столь так важно, что он вернётся домой с утерянным уважением. В нашей стране… теперь не так важна военная родословная. Она давно оплёвана. В ней нет ничего достойного и разумного, — обьясняет поручик и выкидывает папиросу. — И Вы сами это прекрасно понимаете.  — Антон, — сокрушенно выдавливает имя капитан, обвивая себя руками за тощую талию. Кажется, он до болезненного ощущения сжимает собственное тело, однако Шастун не вмешивается, поскольку осознаёт, что заглушать въедливое жжение можно и так. Самостоятельно. Без лишних безумных в агонии взглядов, что норовят прожечь ещё одно уязвимое место на теле.  — Что не так?  — Я все ещё подлинно удивлюсь, почему же ты прожигаешь свои юные годы в этом ничтожном полчище? — с неизлечимой искренностью любопытствует Попов, также с жадностью стискивая собственные бока. — Зачем ты защищаешь юнцов?  — Господин капитан, это совсем не то, о чем Вам стоит беспокоиться.  — У тебя наверняка была мечта о чём-то ином. О чём-то более чудесном.  — У меня никогда не было фантазий. Моя жизнь — это простой сгусток случайных событий. Я живу сегодняшним днём. Больше мне ничего и не нужно, — с нерушимым холодом в голосе отчеканивает поручик.  — Антон, будь любезен, не обманывай меня и себя. У каждого человека есть слабости, нам нужно в этом признаться, ибо прятаться от личного страха бесполезно и дико. Избегая недостатков, мы ненароком губим себя и остальных.  Недостаток и есть я, — совсем далеко в сознании Шастун ухватывает фразу. Это была жестокая правда.  — Я Вас хорошо понял, господин капитан, — это единственное, что он произносит, напряженно утаивая иной ответ.  — Очень на это надеюсь, — с огорченным тоном произносит Арсений, пряча руки в карманы солдатских рейтуз.  Молчание длится чересчур долго. Антон поднимает взгляд, стараясь наткнуться на невыразимо голубые глаза, однако всё также томительно прожигает истрёпанную военной суматохой фуражку. Взор извращено скользит чуть ниже, к маниакально исхудавшим плечам. Шастун прикусывает нижнюю губу, подавляя незримо грубое замечание насчёт открытого торса в период зябкой и вульгарной осени. — Простите-с, но мне тяжко смотреть на Вас в таком… виде, — подавленно откровенничает мужчина, снимая шинель с таких же фарфоровых плеч. Игнорируя недовольно-шокирующий тон в голубых глазах, Антон всё же стеснительно набрасывает пальто на капитана. — Так гораздо теплее, — мягко буркает, аккуратно проводя ладонями по чужим плечам и опускаясь к предплечьям. С какой целью — и сам не знает.  Арсений, кажется, очаровательно улыбается в ответ на опору. Рука скользит к воротнику, чуть смущённо и интимно поглаживая ткань большим пальцем. Он оставляет след, туманный для взора, но осязаемый для сердца.  — Всё в порядке, не преувеличивай. Я закалён, ещё в академии нырял зимой в проруби.  — Это получается у Вас таким образом практика проходила? — охает и изумлённо хлопает ресницами Антон.  — Не совсем, — нелепо шмыгает носом Попов. — Хотел доказать тогдашнему капитану, что способен на большее. Поэтому постоянно рисковал. Тогда я хотел ещё почувствовать себя уникальным. Ну, знаешь, особенным в глазах остальных. Хотел авторитета среди сослуживцев.  Последние слова капитана неистовым клеймом отпечатываются в изуродованной груди. Шастун никогда не задумывался о влиянии в окружении других солдат. Никогда не помышлял о высоких рейтингах и заслугах. Для него стало это враждебным и отвратным сгустком противоречивости. В его крови текло лишь непоколебимое и хладнокровное наставление отца — идти до последнего, не отступать. В этих старческих глазах, усеянных многолетними морщинами, Антон различал мнимую надежду на успехи сына. Но была ли та настоящая родительская любовь и понимание?  Очевидно, что нет. И поэтому на душе становится вновь слишком обидно. На языке ощущается вкус пресности и крови.  — А что же сейчас Вы чувствуете? — беспрепятственно интересуется Антон.  — Ничего. Меня словно хорошенько выпороли, насильно отобрали амбиции, а позже выкинули обессиленное тело под клыки шакалам, — без стеснения отвечает Арсений, задевая фуражку пальцами. — Но не стоит надумывать, что вся наша жизнь это одно сплошное дерьмо. В материалистических аспектах есть доля прекрасного. Она не безгранична, увы. Однако ж… это немного поднимает тебя с раздробленных колен. Ничего — это не есть плохо. Это, знаешь, мизерное, но существенное зарождение новых чувств. Это нужно пережить, вот всё. Я сейчас и пытаюсь так делать, и ты, дружок, опробуй.  — Что ж, похоже, мы хорошо друг друга понимаем, — неожиданно выпаливает мужчина, совершенно не беспокоясь о сказанных словах. В словах капитана он находит нищенскую, но важную долю правды. И эту правду он видел в глазах Авроры. Пережить очередное горе он сумеет только рядом с ней.  — Вероятно, — с небольшой уверенностью соглашается Попов, неуклюже стаскивая шинель с плеч. — Однако ж тебе она будет нужней.  Он медленно протягивает одежку, которая перенесла тысячу испытаний. Антон неуверенно забирает ее, слегка касаясь чужих сухих пальцев.  — Берегите себя, я же вижу, что Вы продрогли до костей, — настаивает, но шинель так и не надевает.  — Антон, я в порядке, клянусь своими сапогами, — смеётся Арсений, и поручик робко копирует улыбку на лице.  Осень сменяется ещё более суровой соперницей. Зима не одаривает землю пуховым одеялом. Белоснежное одеяние заменяется нерушимой изморозью. Все вокруг сковывается льдом. Приближение нового года вовсе и не ощущается в воздухе. Солдаты всё нехотя выходят на марш, кто-то начинает прогуливать занятия на снарядах. На улице всё чаще безлюдно и одиноко. И это Антону это по душе.  — Это абсурдно! — добродушно смеётся Арсений, механически задевая фуражку пальцами.  Они стали чаще видеться. Стали чаще смотреть друг другу в глаза с настоящим доверием и мягким упоением. Шастун мог бесконечно рассматривать глаза-океаны, иллюзорно изображая в них корабли, в которых гигантскими полотнищами управлял неугомонный ветер-озорник. И этим невинным озорником он считал себя.  Для него это не казалось странным занятием. Нет, вовсе наоборот. Вместо пугающих картин военных лет, где повсюду валялись трупы со вспоротыми животами и оторванными конечностями, Антон стал видеть лишь бесконечный тёплый океан под покровом такого же чистого, ярко-ярко небесного свода. Козырек горемычной истасканной фуражки не так часто утаивал драгоценную лазурную картину. Эти глаза часто щурились при самовольной блестящей улыбке. Всё это вызывало у Антона чарующий восторг.  — Отнюдь. Я докажу Вам! Аврора очень умное животное. Иногда мне кажется, что она сообразительнее некоторых прямоходящих существ.  Смех капитана вдруг замолкает, перетекая в нежную и горящую улыбку на чуть заросшем лице. Он молчит несколько секунд, смотря на поручика с неимоверно ласковым взором из-под дивных ресниц. — Ты так безмерно её любишь. Антон, ты очень добрый и великодушный человек.  — Прошу, прекратите, — растерянно улыбается мужчина, отводя взгляд.  В груди разливается уже известное сердцу тепло. Оно приятно щекочет под рёбрами, мягко расползаясь по костям излюбленными полевыми цветами — ромашками и колокольчиками. Ибо никто и ничто за недолгую жизнь так не отзывался об его любви к Авроре. Ни один человек, существующий на этой планете, не осмелился изъявить свои искренние раздумья. А Арсений увидел, выразил и согрел. Утешил безболезненно.  — Завтра смогу заскочить к тебе с утреца.  — Извольте забегать в любое время, господин капитан.  — Покорнейше благодарю, Антон.  — За что же это? — подлинно недоумевает поручик.  — За твое доброе сердце.  Слова отражаются тёплым пятном на ребрах. Они бархатисто залечивают извращенные болячки в сердце.