Брошенные РЕДАКЦИЯ

Даня ощущал, как жизнь снова ускользает из-под его ног, стоило ему переступить порог здания. Хоть это был другой приют, здесь была такая же мрачная и депрессивная атмосфера. Этот запах — смесь дешёвого моющего средства, старого дерева и застоявшегося воздуха — мгновенно вернул в прошлое. Он неторопливо прошёл вглубь здания, сжимая в руках небольшую сумку с вещами. Здесь был другой мир, чужой, холодный и отстранённый. Всё напоминало о том, через что он уже прошёл, и о том, что ему придётся пройти снова. Воспитательница, суровая женщина средних лет, не произнесла ни слова, только кивнула, указывая ему на лестницу. Он поднялся на второй этаж, где был длинный коридор с рядами одинаковых дверей. — Твоя комната в конце, — сказала она. — Найдёшь сам. Даня ничего не ответил, чувствуя её колкий взгляд в спину и прежде чем окончательно уйти, она что-то невнятное пробубнило, было слышно лишь «идиот». Она его даже не знает, а уже называет идиотом. Но Даня не обратил на это внимание. Он был полностью погружён в своим мысли. Этот тёмный, длинный коридор с серыми стенами и множество дверями вводил в дежавю. Точно такой же был в его старом приюте, точно такой же коридор в особняке. Его вечно проследуют коридоры и вечно комната в самом конце. В самом тёмном углу. Когда он дошёл до двери и открыл её, его встретил скромный, почти стерильный интерьер: две узкие кровати, две тумбочки, общий шкаф и маленькое окно, через которое едва пробивался свет. Даже штор не было, а обои местами отклеились. Но было довольно уютно, хоть и холодно. На одной кровати лежало старое покрывало с выцветшим рисунком, подушка была слегка примята, а на тумбочке лежал раскрытый блокнот и цветные карандаши. Даня подошёл к своей кровати, бросил сумку на тонкий матрас и сел, опуская голову. Руки дрожали, а в горле встал ком. — Это всё временно… Я это уже проходил. Я… Справлюсь. После нескольких минут, которые тянулись вечностью, он заставил себя подняться и начать разбирать вещи. Из сумки достал: пару футболок, свитер, джинсы, несколько книг и тот самый дневник, который стал для него настоящим убежищем, так что хоть что-то общее между ним и соседом есть. Так, стоп, Даня, о чём ты думаешь? Тебе здесь не нужны друзья. Тебя ждут там, а не здесь. Открыв тумбочку, сложил туда вещи, аккуратно поставив дневник на самый верх. Его пальцы на мгновение задержались на обложке, но он заставил себя отпустить. — Ещё успею… Остальные вещи Даня убрал в шкаф, оставив на кровати только покрывало, которое досталось ему вместе с комнатой. Оно было холодным на ощупь, слегка пахло сыростью, но другого выбора не было. Покончив с обустройством, парень подошёл к окну. Глядя на серое небо, он думал о всех кто ему дорог, о тех, ради кого он должен держаться, а они ради него. Хоть они сейчас были за этим стеклом, за границами этой клетки. Но его уверенность была обманчивой. Комната казалась ему всё более тесной, воздух — тяжёлым. Ему хотелось сбежать, но он знал, что это невозможно. Всё, что оставалось, — это ждать. И это было мучительнее всего. Его руки начали трястись и он не мог совладать со своей паникой и от одной мысли, что он здесь останется навсегда — к горлу подступал комок. Но он должен был взять себя в руки, когда в комнату пришёл его сосед — небольшой мальчишка с большими глазами и очками. — Приветик, — отозвался дружелюбно, но у Дани не было настроения отвечать, поэтому просто кивнул. — Я Петя. А ты? — Д-Даня, — ответил, проглотив ком. — Оставь меня в покое. — Я… Я знаю что тебе здесь тяжело… Всем в первый раз тяжело. — Мне не тяжело! И я здесь уже был. Не надо меня учить «приютской жизни». Давай лучше я тебя поучу и первое правило: не общайся с теми, кто этого не хочет, иначе получишь по роже, понял? Выпалил на одном дыхании, уставившись на парнишку, который поникло опустил голову и в этот мир Даня ощутил тяжесть в груди. Он сделал шаг вперед, выставив руки. «Прости… Я… Хочешь порисовать? У меня тоже есть альбом,» — слышав это, Петя радостно заулыбался и расположился на полу, призывая его тоже сесть. Стола здесь не было, поэтому все свои творческие дела мальчишка делал либо на тумбочке, либо на полу. Даня не мог понять, как Петя сохранял такую жизнерадостность. Это вызывало в нём негодование, почти раздражение. Он сидел, стиснув зубы, наблюдая, как тот увлечённо рисует очередного смешного человечка. «Как он может улыбаться? Как может делать вид, что всё нормально, когда мы здесь, в этом чёртовом месте, где каждый день похож на предыдущий? Это не дом. Это не место для счастья… Или он недавно здесь живёт?» Ему казалось несправедливым, что кто-то способен адаптироваться, найти луч света в месте, которое он сам воспринимал как серую тюрьму. Для него этот приют был воплощением безнадёжности, где чужие голоса заглушают собственные мысли, где каждый угол пропитан ощущением брошенности. Он завидовал умению Пети и Ромы находить свет там, где он видел только тьму. — Что будем рисовать? — спросил Петя, беря фломастеры и уже готовясь слушать приказы. — …А… Нарисуй то, что делает тебя счастливым, — не сразу ответил, потрусив голову. — Хорошо! Даня смотрел как на бумаге постепенно стала вырисовываться картина и невольно вспомнил прекрасный жаркий вечер… Он сидел на скамейке в дальнем углу двора. В руках у него был блокнот, а на коленях ручка, которая изредка зависала в воздухе, пока он подолгу смотрел в небо. Облака, словно вымытые после дождя, медленно плыли, меняя очертания. — Хэй, Данька, не хочешь со мной мячик попинать? — позвал Рома. Он стоял чуть поодаль, на траве, набивая футбольный мяч ногой. Его движения были быстрыми и уверенными, как у профессионала, хотя парень всего лишь учился у старших ребят. Его лицо было в капельках пота, но на губах играла улыбка, озарённая золотым светом заката. Даня отвлёкся от своего дневника и посмотрел на него. — Ты же знаешь, что я не люблю футбол, — спокойно сказал он, переводя взгляд обратно на свои записи. Рома притворно вздохнул, словно слышал это уже сотню раз. — Да ты даже не пробовал! — с усмешкой ответил он, ловко поймав мяч и подкидывая его снова. — Настоящий парень должен уметь играть в футбол! Даня посмотрел на него с лёгкой улыбкой, но в его взгляде читалась лёгкая усталость. — Настоящий… Настоящий… — протянул он. — Так говоришь, словно меня нет. Я и так настоящий. Рома остановился, поймав мяч, и подошёл ближе. Он сел рядом, протянул руку и смахнул несколько травинок с плеча Дани. — Я не это имел в виду, — тихо сказал он, положив голову ему на плечо. — Просто… Ты был бы крутым среди пацанов. Тебя бы звали играть. Ты бы завёл друзей. А я… я не хочу, чтобы ты был одинок. Даня чуть вздрогнул от этих слов. Он опустил глаза, но быстро взял себя в руки и сказал с лёгкой улыбкой: «Друзья у меня и так появятся. Без этой дурацкой игры» Рома фыркнул, убрав голову с его плеча. — Ну ты и вредина, — усмехнулся он и, не дав Дане опомниться, толкнул его на траву. — Ладно, если ты не хочешь играть, то заслуживаешь наказания! Он начал щекотать его, игнорируя возмущённые крики и попытки Дани отбиться. Оба смеялись, катаясь по траве, пока закатный свет окончательно не растаял в прохладной синеве наступающей ночи. Сейчас бы Даня всё отдал, чтобы он научил его играть. С того момента ребята проводили часто вместе время. Петя приносил альбомы, фломастеры, карандаши, и они рисовали, сидя на полу. Он, казалось, находил радость в каждом моменте, будь то создание смешных рисунков или обсуждение того, что он хотел бы нарисовать завтра. Даня воспринимал их посиделки как психологическую разрядку, если он делает его счастливее, то почему нет? Тем более это отличный шанс не утратить те навыки, которые добыл в клубе. Иногда они просто сидели молча, увлечённые творчеством, но даже в тишине было что-то обнадёживающее, будто весь мир затихал, оставляя их вдвоём с этим моментом. Петя рассказывал истории о своём детстве, о мечтах стать художником, как его вдохновляли картины, которые однажды видел в старом журнале. Даня слушал, стараясь запомнить каждую деталь, каждый оттенок улыбки. Он понимал, что эти мгновения значат для них обоих больше, чем просто способ скоротать время. Это был их способ вернуть веру в лучшее, когда всё вокруг казалось серым и беспросветным. Вместе они наполняли страницы альбома красками, идеями и надеждой, будто создавали свою собственную реальность. Но с каждым днём Даня чувствовал, как тьма внутри него разрастается. Всё, что он рисовал, напоминало о боли: мрачные пейзажи, разбитые часы, пустые дороги. Но он не замечал этого, ссылаясь, что это просто творчество. А творчество может быть разное. Ведь так? Петя замечал его молчание, но старался не показывать беспокойства. — Даня, смотри! — звал он, показывая очередной радужный рисунок. Даня лишь кивал, едва смотря на него. Ему казалось, что все эти попытки вырваться из мрака — бессмысленны. Однажды, не выдержав, он встал и ушёл к себе на кровать, оставив Петю одного. И каждый раз, когда мальчишка подходил с предложением порисовать, Даня лишь мрачно мотал головой: «Не сейчас. Я не в настроении». И даже когда Петя улыбался в ответ, стараясь скрыть разочарование, Даня видел, как эта улыбка меркла, едва тот отворачивался. С каждым отказом Петя становился всё тише. Он перестал так часто звать Даню, словно понял, что их дружба больше не приносит радости. Но самое болезненное было видеть, как грустнеют его глаза. Когда-то сиявшие радостью и надеждой, теперь они казались угасающими, как тусклый свет в конце дня. Петя всё ещё пытался рисовать, но делал это в одиночестве. Даня замечал, как тот украдкой смотрит на него, будто надеясь, что он изменит своё решение. Но каждый раз, когда их взгляды встречались, Даня отворачивался, словно боялся, что его поймают на слабости. Тьма внутри, которую так старался спрятать, становилась всё сильнее. Но, несмотря на это, он не находил в себе сил пересечь ту невидимую пропасть, что засасывала. Вместо того чтобы протянуть руку, он позволял пустоте поглотить себя. Теперь вместо смеха в комнате была только тишина.

***

Каждый день был испытанием, которое проходил с каменным лицом, пряча свои чувства глубоко внутри. Ночи, когда кошмары раз за разом вырывали его из сна, были только началом страданий. Он просыпался в холодном поту, сбитый с толку, пытаясь понять, где он находится. Комната с серыми стенами, скрипучая кровать, чужая постель рядом — всё это напоминало ему, что он снова здесь, в месте, которое уже однажды ломало его. Порой ему даже казалось, что всё, что с ним произошло за этот год — сон. Днём не было легче. Даня чувствовал себя чужим даже среди других детей. Они не были злыми — по крайней мере, большинство. Но он не искал общения. Его прошлый опыт говорил ему: сближаться с кем-то — это открывать свои уязвимые места. А здесь, в приюте, слабость была равносильна поражению. Воспитательницы, которых он видел каждый день, не скрывали своего пренебрежения. Они не были заинтересованы в том, чтобы помочь. Напротив, их грубость и унижения стали ещё одной раной. — Вот он, наш особенный мальчик, — однажды насмешливо сказала одна из них перед другими воспитанниками. — Это ж надо было попасть в приют во второй раз. Это же как нужно было себя вести. Это же насколько нужно быть никчёмным. Такого как он никто не полюбит, так что не берите с него пример, а то вас никто не заберет. Даня не пытался возразить, ибо всё это было неправдой — его любят и ждут. Такие сцены происходили часто. Они унижали его, пытаясь сломать, рассказывая другим детям мерзкие сплетни. Однажды кто-то из любопытных девчонок шёпотом спросила: «Это правда что тебя… Насиловали?». Даня сжал кулаки: «Нет. И больше этого не повторяй, иначе я отрежу тебе язык. Я псих. Держись от меня подальше». Единственной его опорой была мысль о том, что это временно. Что скоро он вернётся домой, к Мише, где его понимают и любят. Это была тонкая ниточка, которая держала его на плаву. Ночью, когда всё затихало, Даня позволял себе опустить маску. Лежа на жёсткой кровати, уткнув лицо в подушку, он тихо плакал, чтобы никто не услышал. — Миша… забери меня отсюда, — шептал в темноту. Его слёзы были горячими, как раскалённый металл. Он не понимал почему у него постоянно наступают чёрные полосы. Не успеет насладиться чем-то хорошим как приходится снова страдать. Но даже в самые тяжёлые моменты Даня знал, что не сломается. Он выстоит. И когда всё это закончится — вернётся с гордо поднятой головой.

***

Даня сидел на краю кровати, склонившись над старым потрёпанным дневником. Его руки машинально выводили слова, но мысли всё время ускользали. Он задумчиво поднял взгляд на тусклую лампочку, которая дрожала в своём слабом мерцании, словно тоже была уставшей от этой комнаты. «Сегодня мне опять приснился Владик. Мы сидели на крыше, смотрели на закат… Он обнимал меня так крепко, будто боялся отпустить. Я чувствовал его тепло, слышал, как он шепчет мне что-то о том, как всё будет хорошо. Но потом, как всегда, я проснулся. И вместо его рук — холодное покрывало. Вместо заката — эти серые стены. Мне не хватает его… Не хватает настолько, что больно дышать. Я бы отдал всё, чтобы хотя бы на минуту снова почувствовать его рядом» Он провёл пальцами по краям дневника, задумался, а потом снова черкнул: «Иногда я думаю, что начинаю забывать, как он пахнет, как звучит его смех. Это пугает. Я не хочу терять его, даже в своих воспоминаниях. Каждый вечер перед сном я пытаюсь представить его лицо. Владик всегда обнимал меня, когда мне было плохо. Говорил, что я не один. А сейчас я так одинок. Никто здесь не может заменить его. Я не знаю, сколько ещё продержусь без его объятий… Без его тупых шуток. А я ведь раньше этого не ценил… Какой же я дурак» Неожиданно тяжёлые шаги эхом разнеслись по коридору, пробиваясь сквозь глухую тишину приюта. Даня застыл, ручка замерла в руке. Ему показалось, что шаги приближаются, всё громче и отчётливее. Сердце забилось быстрее, ладони стали влажными. Он поднял взгляд на дверь, которая казалась теперь тонкой перегородкой между ним и чем-то жутким. В голову начали закрадываться образы — тени, извивающиеся за дверью, длинные руки, царапающие её поверхность, как если бы что-то скреблось снаружи, пытаясь войти. Лампочка мигнула, на миг погрузив комнату в темноту. Когда свет вернулся, Даня едва не вскрикнул. В углу комнаты, казалось, мелькнуло что-то — тень или силуэт. Он судорожно моргнул, но фигура исчезла, оставив после себя странное ощущение, будто кто-то смотрит на него из темноты. Шаги снова раздались, на этот раз ближе. У Дани перехватило дыхание. Он увидел, как дверь медленно начинает дрожать, будто от ударов с другой стороны. И тут, прямо перед его глазами, на её поверхности проступили длинные, глубокие царапины, словно оставленные когтями. — Это… Не может быть… Вдруг стены комнаты начали смещаться, кривиться, словно плавились. Пол под ногами закачался, и ему показалось, что из трещин поднимается чёрный дым, обволакивая всё вокруг. В центре комнаты снова появилось нечто, похожее на высокий, бесформенный силуэт с горящими глазами. Существо смотрело на него, не двигаясь, но его присутствие будто давило на грудь, не давая сделать вдох. Даня прижался к стене, ощущая, как его дыхание становится прерывистым. Он сжался в комок, закрыв голову руками, надеясь, что это видение исчезнет. Но звуки не утихали: скрежет, шаги, тяжёлое дыхание. Он вдруг почувствовал, как холодная рука касается его плеча. Даня вскрикнул и резко обернулся. Комната была пуста. Шаги за дверью тоже исчезли. Только лампочка продолжала мерцать, как ни в чём не бывало. Даня резко сорвался с места, чувствуя, как паника захватывает его разум. Руки дрожали, сердце колотилось так, что казалось, оно готово выпрыгнуть из груди. Он схватился за полку, переворачивая тетради и коробки, бросая их на пол в поисках своих таблеток. — Где они? Чёрт, где они?! — шептал он, голос дрожал, словно от холода. Наконец пальцы наткнулись на маленький пластиковый пузырёк. Он сорвал крышку с такой силой, что она отлетела куда-то под кровать. Таблетки рассыпались по полу, но Даня, не обращая внимания, схватил одну и судорожно сунул её в рот. Он даже не подумал о воде, глотая с усилием, чтобы избавиться от ощущения панического кома в горле. Затем ещё одну. И ещё. Он не мог остановиться, пока хотя бы частично не вернёт контроль над телом. — Всё будет хорошо, всё будет хорошо… — пробормотал он, прижимаясь спиной к стене, пальцы судорожно сжимали пузырёк, как последнюю надежду. Но комната всё ещё казалась ему странной. Лампочка снова мигнула, и он увидел как дверь снова открылась. Но в этот раз перед ним оказался не монстр, а Ванесса. Даня нервно теребил край своей рубашки, стоя напротив. Она внимательно смотрела на него, её взгляд был тёплым, но сосредоточенным. В её присутствии он чувствовал себя немного спокойнее, но дрожь в руках никак не проходила. — Садись, Даня, — мягко сказала, указывая на кровать. — Я хочу поговорить с тобой. После этого разговора Даня ощутил себя не таким покинутым. Ощутил, что ему действительно хотят помочь.

***

«Иногда я думаю, что мне нужно забыть о нём. Это ведь только делает больнее, правда? Но как забыть того, кто стал для тебя всем? Я закрываю глаза и представляю, что он снова обнимает меня, говорит, что всё будет хорошо. Только так я могу уснуть… Чёрт, Даня, о чём ты думаешь?..» Он откинул блокнот в сторону и Петя, рисовавший на полу вздрогнул, уставившись перепуганными глазами. «Занимайся своими делами,» — буркнул и направился прочь из комнаты подышать свежим воздухом на улице. Глядя на забор он подумал о побеге. «Владик бы точно меня поддержал,» — сказал сам себе, делая шаг вперёд, но внезапно его со своей дури ударили об забор, что он свалился на ноги, а из носа пошла кровь. — Ты что, с ума сошёл? Собрался сьебаться? Даня поднял голову, осознавая, что его бросили на землю не случайно. Эти парни — те самые, которые несколько дней назад пытались издеваться над ним за обедом. Теперь они стояли перед ним, словно короли, а он, грязный и с испачканным носом, выглядел как жертва. — Отьебитесь, — пробормотал, с трудом став на ноги. Один из хулиганов шагнул к нему и толкнул в грудь, заставляя Дану снова пошатнуться. — Как ты смеешь так разговаривать с нашим лидером? Но это вызвало у Дани смех, который вырвался у него, несмотря на сжатые губы. Это была горечь воспоминаний о том, как он когда-то ненавидел Колю, а теперь, стоя с кровоточащим носом, видел в этих парнях именно. Того самого гопника с опухшим от алкоголя лицом и воняющего сигаретами. Да, сейчас он был другой, но год назад была точно такая же картина и это вызвало у парня тёплую ностальгию. Парни переглянулись, явно недоумевая: что за псих будет смеется в такой ситуации? Главарь толкнул Дану к забору, придавив плечом. — Ты что, вообще с ума сошёл? — процедил, потирая кулак, готовясь к следующему удару. И тогда смех рванулся, не сдерживаемый. Он не мог объяснить, почему начал смеяться. Это был смех, полный боли и горечи, потому что внутри него больше не было места для страха, только для отчаянного сопротивления. — Только попробуй… Я таких как ты пиздил и снова буду пиздить. Думаешь, что я тебя боюсь? Да такие как ты только и умеют обижать слабых. Но ты ошибся. Я не слабый. Бей, уёбок. Эти слова разозлили главаря и он поднял кулак, готовый ударить, и в этот момент Даня ударил его коленом между ног. Старший свалился, держась за место удара и прежде чем остальные сообразили, что происходит Даня рванул прочь. Он улыбался как идиот, глядя на пространство рядом, словно с ним бежит ещё Владик. Даня грохнулся на свою кровать с облегчением, будто сбросил с себя тяжёлый груз. Его смех звучал искренне, без притворства, как когда-то. Он вспомнил, как часто с Владиком они смеялись и шутили вместе, и эта мысль приносила ему чувство тепла, которого так не хватало в этих стенах. «Хух, это определённо того стоило! Да, Владик?» — произнёс он с улыбкой, пытаясь представить, как Владик смотрит на него с той привычной, добродушной усмешкой. Но как только он пришёл в себя, как краски исчезли, и его смех стих, наступила тишина. Вдруг Даня почувствовал, как всё вокруг снова поглотила пустота. Он оглянулся по комнате, пытаясь найти хоть что-то, что бы отвлекло его, но всё оставалось таким же мёртвым и холодным. Пети не было рядом. Он снова остался один. Он ощущал это, словно пустота заполнила всё пространство вокруг. Даня потёр устало глаза, пытаясь скинуть с себя это ощущение безнадёжности, и вновь заулыбался, но это была уже не та искренняя улыбка. Это был жест, чтобы прогнать тёмные мысли, но он сам знал, что не может так обмануть себя. Он все равно чувствовал пустоту внутри. — Владик бы точно оценил…

***

Влад стоял под струями горячей воды, чувствуя, как каждая капля падает на его кожу, но внезапно что-то внутри него резко изменилось. Его сердце заколотилось так сильно, что ему показалось, что оно вот-вот выпрыгнет из груди. Он схватился за грудь, пытаясь успокоиться, но дыхание всё равно оставалось тяжёлым, а тело охватывало странное беспокойство, как будто что-то невообразимое происходило, не поддающееся объяснению. Он посмотрел на себя в зеркало, и в этом отражении, среди брызг воды, словно на мгновение появились не его глаза, а глаза кого-то другого. Образ Дани всплыл перед его глазами — угрюмого, недовольного, с мрачным выражением на лице, но в то же время таким родным. Этот взгляд был настолько ярким, что Влад почувствовал его здесь и сейчас, как будто между ними возникла невидимая связь. Не просто воспоминание — а настоящая ментальная связь, как будто Даня был рядом, будто чувствовал то же самое, что и он. Всё вокруг вдруг замерло, и Влад ощутил, как его мысли сливаются с мыслями Дани, как если бы их души встретились где-то в одном пространстве. Он знал, что Даня переживает нечто важное, нечто тяжёлое, и это ощущение не отпускало его. Влад не мог объяснить, почему это случилось, но он был уверен: они оба сейчас ощущают друг друга. Что-то между ними изменилось, и это было больше, чем просто симпатия или привязанность. Это было, как если бы их сердца синхронизировались, и теперь они были связаны чем-то гораздо более глубоким и неосязаемым, чем просто физическое присутствие. Он закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться, но чувство было слишком сильным. Даня был рядом, в его мыслях, как будто бы в той комнате, где Влад стоял, был и он. И Влад, наконец, понял, что это не просто ощущения. Это было нечто большее. Его рука потянулась ниже… Даня, это всё, что ему нужно.

***

Даня всё больше ощущал, как теряет себя. Голоса, которые сначала звучали тихо и отдалённо, становились всё настойчивее. Они приходили, когда он был один, шептали ему в ухо, что он виноват, что он подвёл всех, кто был ему дорог. «Ты не заслуживаешь любви. Ты всё испортил… Влад бросит тебя. Ты всегда его раздражал,» — эти слова звучали так реально, что Даня иногда оглядывался, пытаясь найти их источник. Вскоре голоса перестали быть просто звуками. Они стали частью его обыденности. Иногда, сидя в комнате, он видел перед собой тень, которая словно принимала очертания знакомых людей: Рома, Кирилла, даже Миши. Только они были обезображены. — Почему ты не помог мне? — однажды спросил Кирилл, стоя в углу комнаты, его лицо было искажено болью, а на пол лилась чёрная жижа. Даня зажмурился, обхватив голову руками. — Нет… Это неправда.! Кирилл, ты же знаешь, что я… Мне жаль… Прости! Нам очень жаль! — кричал он, но, открыв глаза, снова видел пустую комнату. Эти видения становились всё более частыми. Иногда он мог видеть фигуры даже среди людей в столовой или на улице, но стоило ему приблизиться, они исчезали. — Это просто моя фантазия. Ты же знаешь, что ты болен. Всё из-за стресса… Влад любит тебя. Миша ждёт. Кирилл… Он сейчас спит, всё хорошо, — твердил он себе, но всё меньше верил в это. Депрессия сковывала как тяжёлые цепи, сдавливающая грудь. Таблетки, которые он принимал, казалось, перестали помогать. Он продолжал их пить, но всё чаще замечал, что улучшений нет. Голоса становились громче, настроение — более подавленным, а мысли о том, чтобы всё прекратить, начали закрадываться в его голову. «Если бы я исчез, всем стало бы легче,» — шептал он себе по ночам, глядя на тень Кирилла в углу комнаты.

***

Однажды, перед завтраком Даня пошёл в туалет, чтобы принять очередную таблетку. Он достал пузырёк из кармана, положил пилюлю на язык и принялся пить невкусную воду. Но вдруг дверь резко распахнулась и на пороге показалось твое парней. Они были такого же возраста. — Ну-ка, что это у нас? — усмехнулся один из задир. Даня мгновенно спрятал таблетки за спину, но один из них схватил за руку. — Эй, мы тут слышали, ты псих. Что это у тебя? — задиристо спросил высокий парень с рыжей челкой. — Таблетки? Ну конечно! Может ты ещё и нарик? — вырвал пузырёк и открыл крышку, высыпая таблетки на ладонь. — Верни, — сдавленно произнёс, делая шаг вперёд. — А то что? Расплачешься? Или позовёшь своего папочку, который… Трахнул тебя. Наверное поэтому ты с катушек слетел. Хочешь мы тебя тоже трахнем? Вдруг тебе понравилось? Прежде чем Даня успел выхватить пузырёк, рыжий подошёл к унитазу и с улыбкой высыпал таблетки туда. «Нет!» — закричал Даня, бросаясь вперёд, но его оттолкнули, и парень, смеясь, нажал на смыв. Таблетки исчезли в водовороте. Внутри Дани будто что-то сломалось. Всё накопленное напряжение, страх и гнев вырвались наружу. Он ударил первым, попав кулаком в лицо рыжему. Тот отшатнулся, схватившись за нос, из которого тут же пошла кровь. — Ты что, совсем с катушек слетел?! — выкрикнул другой, но Даня уже снова бросился на них. На несколько мгновений он почувствовал, как ярость даёт ему силу. Он пытался ударить ещё раз, но остальные двое успели схватить его за руки и повалить на пол. — Держите его! — крикнул рыжий, вытирая кровь с лица. Даня пытался вырваться, но их было трое, и они быстро перехватили инициативу. Один из них ударил его кулаком в живот, от чего у Дани сбилось дыхание. — Ну что, псих? Ещё хочешь драться? — выкрикнул рыжий, влепив ему пощёчину. Даня ничего не сказал, только снова попытался ударить, но другой мальчишка снова врезал ему, на этот раз в бок. Каждый удар отзывался болью в теле, но Даня не сдавался. Он знал, что проиграет, но что-то внутри него кричало, что он должен стоять до конца. В какой-то момент он уже почти перестал сопротивляться. Боль стала невыносимой, а силы окончательно покинули его. Но в глазах всё ещё горел огонь. — Ты жалкий, — схватил его за волосы, прижимая лицо к полу, а остальные, словно по негласной договорённости, начали издеваться, не останавливаясь даже тогда, когда он уже лежал без движения. Каждый их жест был полон злости и презрения, словно они пытались сломать не только его тело, но и дух. Вскоре они перешли все границы... Когда всё закончилось, Даня остался лежать на холодной земле, обессиленный, с израненным телом, растрёпанной одеждой и испачканный в сперме. Боль пронизывала каждую клеточку его тела, но сильнее всего болела душа. В голове пульсировали мысли о том, что он не смог защитить себя, что его сломали, что он всё такой же слабак как и раньше. Даня с трудом поднялся на ноги, чувствуя, как боль отдаётся в каждом движении. Он неторопливо подошёл к мутному зеркалу в старой умывальной. Свет тусклой лампочки под потолком выхватывал из темноты его израненное лицо, покрытое синяками и ссадинами. Он застыл, глядя на своё отражение. В глазах, покрасневшие от слёз, читался ужас. Руки невольно поднялись, чтобы закрыть рот, но в ту же секунду из горла вырвался сдавленный всхлип. Горячие слёзы потекли по щекам, оставляя за собой солёные дорожки. Он медленно провёл пальцами по липкой жидкости на своём торсе, и его сердце забилось ещё сильнее — от отвращения, боли и неизбывного чувства позора. — Влад… — прошептал, и это имя стало для него глотком воздуха в удушающем море страха. Но сразу за ним пришла новая мысль, от которой его ноги подкосились. — Он бросит меня… Зачем я ему такой? Эти слова прозвучали как приговор, заставляя его плечи сжаться, будто под тяжестью невидимого груза. Даня не мог перестать думать о том, как Влад мог бы посмотреть на него сейчас. Ему казалось, что его любимый человек никогда не сможет принять это. Сможет ли Влад понять, что произошло? Или он отвернётся, увидев его сломленным, с грязными следами которые он никогда не сможет стереть? — Я грязный… Жалкий… — шептал, сжимая кулаки, пока ногти не начали впиваться в кожу. Его трясло от страха и ненависти к самому себе. Мир сужался до этого маленького умывальника, где его собственное отражение стало худшим врагом. Но сильнее всего его разъедал страх потерять Влада, страх, что тот больше никогда не посмотрит на него так, как раньше.