Прощай, моя панацея

В витражах были только чёрное, красное и белое стёкла. Красные отблески лихорадочно, словно пятна на лице умирающего, словно подхваченные ветром листья простывших осин, метались по стенам и липли змеиными чешуйками к одежде человека, стоявшего возле каменного трона. Трон был бы ему велик, если бы он сидел, но что-то прямое, готовое, как развёрнутая пружина, было в острой и вытянутой фигуре. Платье, отделанное змеёй. Прямая линия губ. Жёсткий взгляд. Одно только черное — нет ни полоски кожи между рукавом и кожаными перчатками, ни тёплого отблеска в волосах. — Следующий. А голос был совсем не холодный. Тоже жёсткий и трещавший пламенем свечи, оставленной рядом с медицинскими трактатами. — Дора Фейгель. Я хотела вынести из заражённого дома младенца. Никто из врачей этим не занимается, и… — И вы подвергли заражению себя, а также потратили время и лекарства сразу двух людей зря. Дальше. Рука в перчатке лишь дрогнула. В голосе человека в инквизиторском платье слышались утомление и мигрень, но он не показывал этого, одно только скупое и нервное раздражение. — Михайлов. Жену у меня заперли по ошибке в квартале. По ошибке! Она за хлебом пошла, там хоть немного дешевле было. Чума чумой, господин Инквизитор, а жрамши хочется! — Своей экономией вы обрекли на смерть весь район. Следующая. Ева Ян. Что за дурость. Вы ведь даже не были больны…

***

Единственным человеком, который внушал Данковскому хоть немного доверия, среди всего населения этого маленького, тесного, архаичного и страшно душного городка был некий Артемий Бурах. Врачей в городе было трое, какой-никакой квалификацией обладал военный медик Блок, опытом отличался прозектор Рубин, а о Бурахе говорили многое. И хорошее, и плохое, но непременно связанное с умением обращаться с человеческим — и не только — телом. Имя Бураха он, может, даже встречал где-то в Столице, когда наведывался в главный медицинский университет за… Неважно. Как же теперь это было неважно. Бурах был его погибелью. Забавно. Сам он наверняка считал точно так же. Полы инквизиторской одежды не касались земли, но слухи были длинными и тянулись легко, а где не хватало уже сказанного, плели новое, даже более страшное и невообразимое, чем было раньше. Что совсем не значило, будто далёкое от правды. Никто в здравом уме не мог бы оценить влияние и всеобъятность Инквизиции, так что, преувеличивая, они даже приближались к истине. Это было бы куда вернее, будь на месте Данковского кто угодно другой. Только этот умирающий и невозможный Город был ему личным подарком, ставившим его в положение безвластное и — по мнению Властей — проигрышное. Решите, мол, его по-инквизиторски. Вы, человек интересующийся смертью и вообще пределами человека, разберитесь с одним таким пределом. Индивидуалист, блестящий механик живого и биолог механизмов, покажите же себя. Бурах был хорош настолько, что, кажется, успел найти какое-то решение. Наверняка предварительное и, должно быть, верное… О, он умрёт здесь, он точно здесь умрёт. Не от немилости Властей, так от мигрени… Луч бледного света скользнул в Собор, минуя сиявшие и холодные витражные стёкла. Должно быть, именно это и был многообещающий Артемий Бурах. В траве и крови, с уверенным взглядом и шагом человека, знавшего себе цену. Данковский оторвал затылок от камня кресла, которое было как раз Инквизитору и шлейфу сплетен о нём, но велико для него самого. Изобразил усмешку. У Даниила был бы взгляд отчаявшегося и сдавшегося человека, но не было никакого Даниила. Был один только Инквизитор Данковский, и Инквизитор Данковский смотрел на вошедшего сверху вниз. Как на ладони ему были видны все слабые точки. Слабость вела к смерти. Смерть была на руках, вскрывавших тела, смерть была во взгляде, ожидавшем, оборонявшемся, исподлобья. Наверняка наговорили, что Инквизитор, а все они любители вскрыть мыслительный механизм человека, начал бы задавать вопросы. Препарировать душу. Данковский занялся бы этим, если бы был не так обречён, но петля уже затянулась на его шее… Ничто бы не сорвало её — что ж, тогда можно было хоть раз разыграть партию не по-Орфовски. — Вы не спасаете младенцев, — усмешка стала шире и бесцветнее: в ней не стало больше ни тепла, ни злорадства. — Но вы спасаете этот город. У меня нет к вам наречений, Бурах. Выдохните же. Артемий и правда выдохнул — это даже позабавило Данковского. Расслабился. Сделал пару шагов вперёд, и Данковский, вдруг почувствовав это как вторжение в своё пространство, ко своим нагретым камням, выпрямил спину ещё неестественнее. — У меня безусловно есть к вам вопросы, но другого толка. Расскажите мне про… — Даниил замолк лишь на секунду, и это была оценка. Существовали вопросы, которые он должен был и хотел задать. Для вторых было ещё рано. — Эпидемию. Про то, что вы узнали о ней, и про то, каковы ваши успехи в борьбе с ней. Возможно, у вас есть подозрения о первоисточнике? — Что вы. Не так много, как хотите слышать, но расскажу. И Артемий правда рассказал. А ещё счёл что-то в словах Данковского, самому ему незаметное, разрешением приблизиться. Ступени ничего для него не значили — Данковский не проверял на запрет, не одёргивал. Чем ближе он был, тем весомее оказывались полные небылицы про гнев и печаль земли, возведённой здесь до какого-то божества. Раздражало. Отношение непрагматичное и слишком магическое раздражало, но именно в нём крылось нечто… Крылось нечто… То, чему никогда не находилось места в строгой инквизиторской системе. Бурах был волен верить во что угодно, в любую неразумную глупость, и Данковский ясно видел, как обретала она в его глазах нерушимую, неопровержимую верность. Мир, о котором он говорил, был обрывочен, собран из лоскутов знаний, которые Данковский, в отличие от Бураха, был выучен соединять в одно целое, и мир его был даже более невозможный, чем Город при первом на него взгляде. У Бураха было то, чего Данковскому подбросили в предсмертной забаве. Свобода. Позволение видеть и оправдывать в мире чудеса, которые противоречили жестокой и стройной теории всего сущего. Чудо — это преступление предела. Чудо — это расширение, усложнение и изменение всего мира. Чудом были горе земли и преодоление смерти. У них были очень разные и противоречивые чудеса. «Вот в чём моя смерть», успокоенный решённой загадкой подумал Даниил, прикрывая глаза. Когда он открыл их, Бурах был совсем рядом. Больше не осталось ступеней, и теперь, стоя, Артемий смотрел на него вниз, внимательным, ещё настороженным и каким-то беспокойным взглядом. — Тебе плохо? Это твирь цветёт, не со зла, но от твоей чуждости так тебя донимает. Данковский поморщился переходу на «ты», а потом подумал — как глупо. Как всё это было глупо. Дней у него оставалось столько, что можно было пересчитать по пальцам руки, а он всё-таки поправил. — «Вам», Артемий. Эти ваши травы не сделают мне одолжения и не убавят в буйстве цвета. Он будто не слушал: отвернулся, утонул руками в сумке и достал какой-то бутылёк, пахнувший теми же травами, только не в пример сильнее и отчего-то слаще. — Выпей. Хуже не будет. — И смотрел — в глаза, и держал — в руке. Перчаток он ещё не носил… Данковскому вдруг стало жаль, что сам он их не снимал. Потом досадно за свои мысли. Руки у Бураха оказались тёплые, а склянка скользкая и немного липкая. — Спасибо. — Она неохотно перекатилась меж пальцев и заняла своё место на одном из подлокотников. — Пошлю за вами завтра. — Я буду ждать. И Данковский поверил первее, чем прочитал — будет. И расскажет о том, что сегодня узнает о своём чудесном, фантасмагорическом, нелепом мире, в котором смерть занимала самое естественное место. Уже спускаясь со ступеней Собора, Артемий вновь обратил внимание на кружащих над шпилем ворон. Странно, что не бросились в глаза, не коснулись криком ушей, когда он заходил, хотя тогда ничего не могло нарушить его мрачной решительности ответить на все вопросы непременно верно. Никого ещё Данковский не успел принять, но как работала Инквизиция, вдруг оказалось, знало до страшного много людей. Дочка одного из эмиссаров вовсе впала едва не в горячку, когда узнала, что в город прибыл Инквизитор. Рассказала много скупого и обрывочного, но так, что сердце искололо ржавыми и тупыми иглами. А Данковский вот как. Совсем ничего о морали не спрашивал… Как оглушительны всё же были эти вороны. Не по нему они праздновали. Не праздновали они и по Еве. Только если по Данковскому; о нём говорили, что он Инквизитор, словно одного этого слова оказывалось достаточно, и о нём говорили, будто в нём недостаёт сердца. И со всем этим можно было спорить. Только не с тем, что смех у него был пронзительный, как у обречённого человека, как у того поезда, что привиделся ему в детской игре… И с тем, что люди без сердца — безусловно мёртвые.