Прощай, моя панацея

В Соборе, перед Данковским, лежало мёртвое тело Евы Ян. В том, что она была мертва, отчего-то не было никаких сомнений, хотя выглядела она скорее спящей — ей бы снился хороший сон, будь это правдой. Укрывавшая её простыня была белой, даже без следа крови… Даниил опустил взгляд на тело, а потом посмотрел ровно в глаза Бураху, словно он был всего лишь один из десятков, сотен слушавших Инквизитора. Но Бурах был один. — Слабость — это смерть, — деловито продолжал Данковский, поправляя на своей правой руке перчатку. — Смерть — это болезнь, возведённая в абсолют самим человеческим обществом. Искусственная граница. Некоторые границы в чертеже мироздания оставляют сами… скажем, картографы, только потому что им кажется, что это граница, и только потому что они даже не пытаются убедиться в обратном. Данковский зашагал из стороны в сторону. Взгляд его был лихорадочен и ясен, руки оказались заложены за спиной, и он продолжал уже не мнимой толпе, он продолжал просто так, без нужды во всяком слушателе, рассеянно смотря перед собой: — Они считают свои учения верными и неоспоримыми, аксиоматичность превращает эти учения из науки в метафизику! Нет, Власти не дадут уже мне напрямую оспорить одну только возможность того, что известный им мир больше, чем принято учить. И вдруг — Данковский обернулся. Никакого огня не было в его глазах, остались только крайнее утомление и оттенок просьбы. — Помогите мне, Артемий. Докажите, что невозможное способно существовать.

***

Когда Бурах заглянул на следующее утро в Собор, Данковский уже с кем-то разговаривал. На кресле, этом несуразном карикатурном троне, его не было. Голос рушился откуда-то сверху, и сердце Собора вместо того, чтобы поглотить слова до остатка, позволяло стекать им, касаться ушей Артемия. Обломки. Огарки. Осколки. Отвечавшую было слышно куда хуже, но голос её тоже был знаком. Чистый, переливчатый, как ручей под солнечным лучом, и почти детский. Это был голос Евы Ян. Но знал ли Данковский? Тот, кто вчера, внимательно слушая рассказ Бураха о болезни, тесно переплетшийся с рассказом о Степи, о местных преданиях, не мог от него укрыть болезненного и упрямого неверия. Может, и не пытался. Может, не думал, что заметят. Нередко тот, кто умеет читать людей, забывает, что его можно прочитать точно так же. Правда, потом что-то сменилось в этом неверии; и у Инквизитора стал взгляд такой, который приписывают скорее их жертвам. Бурах качнул головой, отгоняя мысли, и вновь обратился в ожидание и слух. — Не бойся, — улыбалась Ева человеку, которому было нельзя улыбаться, на которого было опасно смотреть, и — который ненавидел смерть. — Ты на всё способен, что только захочешь. Нам вообще достаточно только захотеть. Как я хотела летать. — Не боюсь. Ни страх, ни желание Инквизиции не позволены… Постой минуту. Данковский, кажется, не собирался позволить утечь предмету их разговора с душой Евы. Что было в ней, кроме души? Спящая… Без капли пролитой крови, совсем не похожая на мёртвую. Какой странный образ вдруг вспомнился ему. — Артемий. Имя было как щелчок пальцами, который использовали, чтобы завладеть вниманием. Он знал. Он поднял голову. Там, наверху, Данковский рядом с замершими песочными часами, не опиравшийся на перила, но склонявшийся через них — прямая линия, сломанная напополам — казался вдруг готовым сорваться вниз и замереть в патоке времени. Он казался тем, кого коснулась беда. — Я прошу прощения… Зайди сюда в восемь вечера. Я надеюсь, что ты освободишь пару часов своего времени для меня. И Артемий, конечно, согласился. И только про себя отметил, что Данковский перешёл на «ты». — Я хочу, чтобы ты показал мне город, — выдохнул Даниил, когда Бурах зашёл к нему. В Соборе не было часов и ориентира времени, кроме одиночного звона, знаменовавшего начало нового часа — или конец старого. Но даже без него Данковский всегда знал бы, который час. И даже без него знал бы, что Бурах пришёл вовремя. Существовали вопросы, которые он должен был и хотел задать. Первые уже были озвучены. Он потратил слишком много дней, чтобы оставаться на «вы» — загнул ещё один палец. Какая суета мыслей, какая нестройность, как нехорошо… Бурах выглядел так удивлённо, будто верил, что Инквизитор вне Собора исчезнет, растворился. Было ли это правдой? Пока что нет. Скоро — скоро могло ей стать. Поэтому ему было важно сегодня. Оставалось десять часов. Десяти часов не хватило бы на весь город. И весь город, на самом деле, вовсе не интересовал Данковского. Бурах мог бы рассказать о нём, с теплом, с участием, но этот город собирался погубить его… И Бурах тоже. Не было никакой разницы, близко держаться или далеко. У Данковского давно не стояло цели выжить. Это была пошлая и мелочная цель. — Я хочу, чтобы ты показал мне Многогранник, — продолжил он, глядя Артемию в глаза. Тот смотрел в ответ, внимательно и не пряча неодобрение. Что Даниилу было это неодобрение? Должно было выглядеть как тактическая неприятность, а выходило иглой в сердце. Но Бурах не мог не согласиться, и Данковский знал это наперёд. Так что он уже встал и уже подал ладонь, когда Артемий кивнул ему. Инквизиция всегда подавала руку первой и никогда не оставляла шанса не принять ладонь. Даже стоя вровень, Бурах оказался выше. Артемий вдруг обхватил его за запястье, как змею хватают за шею, чтобы она не смогла дотянуться и вонзить клыки. Не душил, но придерживал — ладонь, напряжённая, дёрнулась и замерла. Пальцы скользнули под рукав чуть выше, туда, где заканчивались перчатки. Они были до преступного тёплые, словно особенно чтобы подчеркнуть — «и я человек, и я жив». Может, в Бурахе даже было сердце. Зашили вовнутрь не то камушек, не то веретено с обрывками нитей, не то бычью косточку. — К чему тебе башня? Артемий открыл ему дверь. Наружу Бураху открывать её было легче, чем внутрь, а самому Данковскому гораздо тяжелее. Он задумался, намеренно остановившись — хватка на его запястье натянулась, как нить, но Бурах не отпустил. Он был человеком, который никогда и ничего не отпускал. Человеком, видевшим мир в динамике. «Линии», местное понятие, слишком часто лежали параллельно со штрихами на чертеже этого мира, но линии отличались изменчивостью. Был ли хоть один шанс рассказать ему так, как он понял бы? — Скажи мне, Артемий. Чудо нужно уничтожать или сохранять? Многогранник был так рядом, по левое плечо. По левое плечо был и Бурах, но теперь Даниил смотрел не на него. Он был куда более хрупким, чем казался на схематичных чертежах, вложенных в письма Андреем. И куда более фантастическим, но таким уместным, что нельзя было опровергнуть его существование. — Я пока не знаю. Но я чувствую, что на этот вопрос мне придётся совсем скоро дать ответ. Пришлось перевести взгляд на него. Но Артемий не взглянул в ответ, только пошёл наконец прочь с крыльца. До Многогранника вела главная улица, и от Собора нужно быть сделать сто или двести шагов. — Придётся, — согласился Данковский. Он знал меньше Бураха, но лучше укладывал детали в целую картину. — Ответь и за меня. На этот раз, чувствуя взгляд на себе, уже Даниил его не вернул. Он улыбался — одними губами. «Увидишь и поймёшь», бросил ему тогда Андрей Стаматин. Бурах вдруг поймал себя на том, что и правда понимал. Нельзя было не понимать, когда Данковский смотрел на эту башню так, словно она была смыслом его существования. С какой-то неприкрытой нежностью обречённого человека. От него пахло скорой смертью, и этот запах Артемию не нравился. Не потому что ему не нравилась смерть как таковая. Смерть была лишь звеном. Лишь шагом. Смерть просто была — всегда. Инквизитор Данковский считал, что смерть была условностью и допущением. Странно, но на лестнице совсем не было детей. Рука Данковского выскользнула, и сам он одним движением выскользнул от Артемия. Ему захотелось схватить крепче, как будто это могло помочь. Он чувствовал, что это было не так. Что Инквизитор мог извернуться из любой ситуации — и всё равно от него пахло скорой смертью… Чума напомнила ему, что порой лучше было не делать ничего. Всё, что от него требовалось — удержать, не отпустить на бесконечную лестницу. Сентябрь был холодным для инквизиторского платья, даже отделанного змеёй. Данковский поднимался. Ровная маленькая фигура… Они остановились на одной из последних площадок. Даниил сел и перебросил ноги в пустоту. Он обернулся. Не держался. Ни за что не держался. Бурах чувствовал, будто должен был оттащить дурного Инквизитора от края, но чужая меланхолия не давала ему ни малейшей возможности. Данковский красиво играл, спорить с этим было нельзя, но такая роковая красота была присуща партиям, которые играли на последние деньги и на которые ставили самые немыслимые, фантастические ставки. Многогранник пульсировал за ними бледным золотистым светом. Может быть, он тоже был чьим-то сердцем. Данковский был красив в этом свете — словно здесь было его место, а в Соборе он был лишь потому, что его для него обогрели. — Завтра приедет армия, — напомнил Даниил, вдруг улыбнувшись и прикрыв глаза. Захотелось схватить его за чуть заложенный ворот и тянуть, тянуть, хоть на плечо себе закинуть, только скорее спуститься. Артемий не вставал с места. — Завтра я буду в опасности. — Мне казалось, Армия подчиняется Инквизиции? Улыбка стала ещё мягче. Это выглядело пугающе. — Лилич — не та армия, а я — не та Инквизиция. — Что он тебе сделает? Артемий сел рядом. Под ними мелкой рябью шёл Горхон, и Город, отсюда особенно хорошо видный, затапливали сумерки. Даниил на выдохе — на выдохе пьют спирт, шьют раны и стреляют — коснулся его плеча собственным. Этого было мало, но Бурах отчего-то знал, что Данковский не мог иначе. Он поднял ладонь и слабо надавил на его висок. Голова упала на его плечо как кукольная. — Спасибо за анальгетик, — тихо произнёс Данковский. Отсюда было видно край железных путей. Они были ещё пусты. Если бы Даниил упал сейчас, Артемий не удержал бы его, а провалился следом.