Прощай, моя панацея

— Нет врага хуже, чем дезертир. Нет преступника хуже, чем предатель. Предательство бесчеловечнее и страшнее войны. Предательство делает войну бессмысленной. Она стояла среди обломков войны, и пушки, и винтовки казались нелепыми безобидными игрушками. Единственным настоящим оружием здесь была она — эта женщина в шинели, возвышавшаяся на помосте. — Я — автомат… Её тень укрывала собой карту Города, расчерченную мёртвыми, растянутыми, прямыми тонкими линиями. Прямая женщина умела плести из них путаные сети, ещё тоньше и незаметнее, чем те, которыми ловила Самозванка. Она не прятала траекторий пушек и не скрывала, куда они были направлены. Голова её качнулась. Тень, брошенная на Многогранник, от этого дрогнула тоже и стала только гуще. — И я — судья сегодняшнего трибунала. Виселица за её плечами, в отличие от оружия, не казалась игрушкой.

***

Полководец Лилич оказалась женщиной. Глупее себя Бурах чувствовать не мог — глупость струилась по нему холодной водой, затекала с ботинок. Будто он упал в осенний Горхон, потому что слишком затерялся в мыслях, перед прочими людьми, и теперь был мучительно прозябающ и при этом ещё опозорен. Давно не было Бураху дела до чужого предосуждения — когда это случилось, было ему не больше двенадцати. И забылось давно, и смешным казалось, а теперь вспомнилось вместе с этим холодным ощущением стыда. Речная вода высохла до холодного пота, который прилип к коже, когда Лилич взглянула на него в первый раз. Статная женщина, точно военная, тоже с целью — вместо чёрного на ней был красный, вместо запаха смерти — жизнь, крепкая, как алкоголь, как порох, как пуля. — Бурах… Артемий. Взглядом внимательным и тонким она его препарировала, долгими вопросами, которых ждал от Данковского. Лилич не была утончённой… Но она определённо была изящна — ровно настолько, чтобы оставаться единой с войной и нести ей службу. Допросы и проверка на поведение тоже выходили далеко не такими грубыми, как металлические жетоны с грубо выдавленными номерами. Она проникала иглами под кожу, растекалась… И что-то мешало ей. Во взгляде Лилич не прятала острой такой же внимательности, когда отложила ручку прямо на карту Города. Перечеркнуло театр. — Вы уже знакомы с прибывшим Инквизитором? — Встречались, — он бросил как можно нейтральнее, потому что знал, что Полководец и без того разобьётся о их близость. Даниил, человек без сердца, Инквизитор с холодными запястьями, успел стать его Кровью. Кровь бугрилась по рукам от странной духоты, которая стояла в Управе — всё было на виду. Лилич поморщилась… Ей было неприятно. Бураху показалось, что и она возлагала на него какие-то надежды. Вряд ли это было далеко от правды — не было человека, который этого не делал. — Послушайте. Мой приказ — уничтожить Город. У вас есть два дня, чтобы доказать, что он подлежит решению. На последнем слове она как-то улыбнулась, горько и зло, но злость эта была направлена на кого-то, кого в Управе не было. Бурах вдруг услышал и в её голосе эту странную решимость человека, который от чего-то отрекался. Удивительно похожи они были с Данковским — и при этом не переносили друг друга так страшно, как могли это делать только люди, очень друг на друга похожие… И главное различие в них было то, что её решимость была создана не из стекла, а из стали. Её решимость при столкновении пробивала препятствие, а его — разбивалось на осколки. Наверное, поэтому Данковский не ответил вчера на вопрос. — Моя роль здесь — роль исполнителя… Исполнителю обязательно что-нибудь исполнить. Если мой приказ не разрушит Город, у него должна быть точечная цель. Это был достаточно прозрачный намёк, чтобы Бурах развернулся и пошёл прочь. Управа, как оказалось, обладала тем же магнетическим свойством, которым несколько дней назад отличился и Собор. И вновь Бураху была отведена наблюдательная, сторонняя роль. На этот раз в этом была его вина. Кем он стал — кем он стал, что Лара Равель, та, что оправляла на нём покрывало, когда он падал на её диван не снимая сапог, та, что подавала ему хлеб, та, что изредка разговаривала с ним о настоящем и о прошлом, не сказала ему и слова, не выдала себя и жестом? Глупая и наивная Лара. Озябшая от одиночества в своём слишком большом доме, который даже прятавшаяся на пыльном и брошенном этаже Самозванка не делала ни суетнее, ни живее. Нежная, решительная Лара, которая спрашивала его недавно, откуда же он находит в Городе револьверные пули… — Значит, вот как. Вы достойно продолжаете дело своего отца. Голоса становились отчётливее и громче. Бурах упустил шанс успокоить Равель и отговорить от бездумной мести, которая коснулась бы её отдачей от неумелости обращения с оружием — и притом куда сильнее, чем пуля Полководца. Когда он распахнул двери, то прямая и белая-белая спина её даже не дрогнула. — И я этим горжусь. Артемий сделал несколько шагов, громких, словно вынуждая Лилич смотреть не на Лару, на него. Она выдерживала этот взгляд, похожий на длинную автоматную очередь, но она не была обязана. — Оставьте её, Полководец. Она не в уме… Лилич перевела безразличный взгляд на Бураха, потом на солдата, который молча, как очередная игрушка в её руках, стоял у стены. — Повесить. Равелей хоронили рядом. Дело обстояло в том, что преступников нельзя было класть среди других людей. Бурах смог достать револьвер, который она хотела использовать. Это была облегчённая модель, которая хорошо лежала в узкой руке, но совсем не подходила для его ладони. В Городе таких никогда не бывало. Модель была столичной.